Избранная для звёздных хищников

Он наклонился.

Его лицо — напротив моего. Его нос — у моего виска. Его дыхание — на моей коже.

Он дышал мной. Глубоко, медленно, жадно. Я слышала, как воздух входит в его ноздри — долгий, тягучий вдох. И выдох — горячий, влажный, на мой висок, на ухо, на шею.

— Каэль, — прошептала я. Мой голос не слушался. — Что ты делаешь?

Он не понимал моих слов. Но он понял моё имя на его губах — потому что на выдохе он издал звук. Не слово. Звук — низкий, грудной, вибрирующий. Рык. Не угрожающий. Другой. Такой, от которого у меня подкосились колени и по внутренней стороне бёдер прошла волна жара.

Подавители. Подавители в крови. Мне должно быть — ровно. Спокойно. Приглушённо.

Подавителям было наплевать. Тело включилось, как рубильник, — рывком, мгновенно, на полную мощность. Соски затвердели. Кожа покрылась мурашками. Между ног стало мокро — не влажно, мокро, — и я сжала бёдра так сильно, что заболели мышцы.

Он чувствовал. Я знала — он чувствовал. Его ноздри раздувались, зрачки пожирали радужку, и рык стал громче, глубже, непрерывным. Вибрация шла через воздух, через стену, через мои кости.

Его рот — у моего уха. Я чувствовала жар его губ — не касание, но почти. Миллиметр. Может, меньше.

— Пожалуйста, — сказала я. Я не знала, о чём просила. Остановиться? Не останавливаться?

Его правая рука сдвинулась. Медленно. Со стены — вниз. Не касаясь меня — вдоль моего тела, в сантиметре от плеча, от руки, от бедра. Тень прикосновения. Жар без контакта. Его ладонь зависла у моего бедра — огромная, тёмная, раскрытая — и я видела, как дрожат его пальцы.

Он дрожал.

Этот огромный, смертоносный воин, который мог бы сломать меня одной рукой, — дрожал. Сдерживался. Каждый мускул его тела был натянут, как трос, и я видела — нет, чувствовала — чего ему это стоило. Не коснуться. Не схватить. Не прижать.

Не взять.

Его лоб опустился на стену рядом с моей головой. Я услышала — глухой удар. Он стукнулся лбом о металл. Раз. Тяжело. Как будто пытался вбить обратно то, что рвалось наружу.

Потом — голос. Из-за его спины.

— Каэль.

Рейн.

Одно слово. Негромкое. Ровное. Как щелчок предохранителя.

Каэль замер. Весь — разом, как механизм, которому обрубили питание. Его руки всё ещё были на стене, его дыхание — на моей шее, его тело — в сантиметрах от моего. Но он — остановился.

Я повернула голову и увидела Рейна.

Он стоял в пяти шагах. Руки вдоль тела. Поза — спокойная, прямая. Лицо — без полуулыбки. Без выражения вообще. Маска. Холодная, серебряная, безупречная.

Но глаза.

Его глаза — золото, жидкое, кипящее — смотрели не на Каэля. На меня. На мою шею, на которой оседало чужое дыхание. На мои руки, прижатые к стене. На мою грудь, которая вздымалась слишком часто, слишком высоко, слишком заметно.

Он смотрел на меня, прижатую к стене его воином, — и в его золотых глазах было что-то, что я не могла прочитать. Что-то тёмное. Сложное. Многослойное.

Ревность? Нет. Не совсем. Или — не только.

Голод.

Рейн тан-Ворр — холодный, контролируемый, идеальный — был голоден. Так же, как Каэль. Так же отчаянно, так же безнадёжно. Только Каэль не умел прятать — а Рейн умел. До сих пор.

— Каэль, — повторил он. — Отойди.

Каэль отодвинулся. Медленно, как во сне. Его тело не хотело — я видела, как каждое движение давалось ему с усилием, как будто он двигался сквозь воду. Он отступил на шаг. На два. На три.

Между нами снова было пространство. Воздух, который всё ещё дрожал от его жара.

Каэль повернулся к Рейну. Они смотрели друг на друга — долго, молча. Между ними прошло что-то, чего я не могла уловить. Разговор без слов. Два хищника, одна территория.

Потом Каэль ушёл. Быстрым шагом, почти бегом. Его шаги — впервые — были слышны. Тяжёлые удары по металлу пола. Он не оглянулся.

Я стояла у стены. Колени — ватные. Дыхание — рваное. Между ног — пульсация, горячая, настойчивая, мучительная.

Рейн подошёл. Не так, как Каэль — не надвинулся, не навис. Подошёл и остановился на расстоянии вытянутой руки. Достаточно далеко, чтобы я могла дышать. Достаточно близко, чтобы я не могла думать.

— Вы в порядке? — спросил он. Голос — ровный. Контролируемый. Но я слышала — тень хрипоты. Тень трещины в безупречной стене.

— Нет, — сказала я честно. — Нет, я не в порядке.

— Он бы не причинил вам вреда.

— Я знаю.

Это вырвалось само. И было правдой. Я стояла, прижатая к стене двухметровым инопланетным воином с боевыми рефлексами и зубами хищника, — и ни на секунду не чувствовала страха. Ни на одну секунду.

Я чувствовала другое. И это было хуже.

— Подавители не помогут, — сказал Рейн тихо. — Не против каи-рэн-тар. Тиан знает это. Я знаю это. Теперь — знаете вы.

— Тогда что мне делать? — я посмотрела на него. В глаза. Золотые, кипящие, голодные. — Что мне, чёрт возьми, делать, Рейн?

Моё имя на его губах — «Лира» — звучало как дегустация. Его имя на моих губах — «Рейн» — прозвучало как мольба.

Он дёрнулся. Одно движение — дрогнули пальцы, сжались в кулак. Единственное нарушение контроля. Но я увидела.

— Есть промежуточный вариант, — сказал он. Голос был ровным, но кулак не разжимался. — Не полное завершение. Но — контакт. Достаточный, чтобы успокоить резонанс на время. Выиграть дни.

— Какой контакт?

— Тактильный. Прикосновения. Кожа к коже. Без... — он выдохнул, и в выдохе была тень чего-то, что мог бы быть смехом — горьким, коротким. — Без того, о чём вы думаете.

— Я не думаю —

— Вы думаете, — сказал он мягко. — Я чувствую. Ваш запах меняется, когда вы думаете об этом. Становится… — он не закончил. Его зрачки сжались и расширились. Его кулак побелел.

Я хотела провалиться сквозь пол.

— Ненавижу эту вашу сверхчувствительность,— прошептала я.

— Поверьте, — сказал он, — в данный момент я тоже.

И в его голосе — впервые — было что-то живое. Не контролируемое, не рассчитанное, не выверенное. Боль. Настоящая, простая, человеческая — если это слово применимо к касторианцу.

Он хотел меня. Так же, как Каэль. Так же отчаянно. И так же — сдерживался.

— Промежуточный вариант, — повторила я. — Прикосновения. Кожа к коже.

— Да.

— С кем?

— С обоими. Каи-рэн-тар требует обоих.

Тишина.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

— Конечно.

Я оторвалась от стены. Ноги держали — едва. Пошла к каюте.

— Лира.

Я остановилась. Не обернулась.

— Времени мало, — сказал Рейн. Негромко. Почти нежно. — Каэль сорвётся снова. И в следующий раз я могу не успеть.

Пауза.

— И, — добавил он ещё тише, — в следующий раз я могу не захотеть останавливать его.

Я дошла до каюты. Закрыла дверь. Сползла по ней на пол, обхватила колени и сидела так, пока не перестала чувствовать его запах в воздухе.

Не перестала.

Глава 7. Первое прикосновение

Я приняла решение ночью.

Не потому что хотела. Потому что моё тело приняло его за меня.

Подавитель, который Тиан ввёл утром, перестал действовать к вечеру — не постепенно, как раньше, а разом, как стена, которую снесли тараном. Я лежала в кровати, пытаясь заснуть, и мир взорвался.

Жар. Везде. Изнутри — как будто кто-то разжёг костёр в моих костях. Кожа горела, каждый сантиметр — чувствительный до невозможности. Ткань туники — мягкая, невесомая — ощущалась как наждачная бумага. Я скинула её, осталась голой, и даже воздух — тёплый, влажный — был слишком. Касался меня как руки. Как чужие руки.

И запах. Оба запаха — одновременно. Гроза и специи. Цитрус и лёд. Каэль и Рейн. Они были где-то на корабле — далеко, на другой палубе, за десятком переборок — и я чувствовала их так, как будто они лежали рядом.

Между ног — пульсация. Тяжёлая, болезненная, невыносимая. Не просто возбуждение — спазм. Моё тело сжималось само — ритмично, требовательно, пусто. Пусто. Вот что было хуже всего. Ощущение пустоты, которую нужно заполнить, и ничего — ничего — не могло заполнить её, кроме —

Я сжала бёдра. Стиснула зубы. Свернулась калачиком на огромной кровати, голая, мокрая, дрожащая — и не от холода, от голода — и вцепилась в матрас.

Не сдамся. Не сейчас. Не так.

Моя рука — предательская, проклятая рука — скользнула вниз. По животу. По бедру. Между ног.

Я коснулась себя — и мир вспыхнул.

Мокро. Так мокро, что пальцы соскользнули, и я задохнулась — не от удовольствия, от шока. Я никогда — никогда — не была настолько мокрой. Горячей. Набухшей. Клитор пульсировал под подушечкой пальца, как маленькое сердце, и одно прикосновение — одно — прошило меня от паха до макушки.

Я прикусила запястье свободной руки, чтобы не застонать. Зубы вошли в кожу. Боль — далёкая, неважная. Не помогла.

Два движения. Три. Я кончила так быстро, что не успела понять — оргазм накрыл волной, сжал всё тело в кулак, выгнул спину — и я закричала в запястье, глуша звук зубами и кожей.

Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать.

Отпустило.

Я лежала на спине, мокрая, дрожащая, задыхающаяся. Потолок плыл.

И — ничего.

Тиан предупреждал. Облегчение — минуты. Потом — хуже.

Минута. Полторы. Две.

Голод вернулся. Удвоенный. Утроенный. Как будто мой жалкий оргазм был не утолением, а разжиганием — плеснуть бензина в огонь и удивиться, что горит ярче.

Тело сжалось снова — болезненный спазм, пустота, требование. Я сунула пальцы обратно — один, два — внутрь, глубже, пытаясь заполнить — и это было как пить солёную воду от жажды. Хуже. Хуже. Мои пальцы были слишком тонкими, слишком короткими, слишком своими. Тело знало разницу. Тело хотело не этого.

Я кончила второй раз — жёстко, больно, зажмурившись так, что перед глазами плясали белые пятна. И через тридцать секунд голод был хуже, чем до начала.

Третий раз я не стала пытаться.

Лежала, свернувшись, голая, мокрая от пота и от себя, кусала подушку и тряслась. Всё тело — одна сплошная оголённая нервная клетка.

Я продержалась до рассвета — условного, корабельного, когда свет сменился с тёмного янтаря на бледное золото.

Потом встала. Надела тунику на голое тело — бельё было бесполезно, я промочила всё, что было. Подошла к двери. Открыла.

Каэль сидел на полу в коридоре.

Спиной к стене напротив моей двери. Колени согнуты, руки на коленях. Голова — опущена. Он был в одних штанах, без рубашки, и я видела — его тело блестело от пота. Мышцы — все, каждая — натянуты, вздуты, как будто он только что дрался. Или сдерживался от драки.

Родовые метки на его груди и плечах — чёрные трещины — пульсировали. Я видела это: лёгкое свечение, тёмно-багровое, как угли, мерцающее в ритме его дыхания.

Он поднял голову.

Его глаза. Янтаря не было. Совсем. Чёрные — от зрачка до радужки, сплошная тьма. Звериные. Голодные. Больные.

Он сидел здесь всю ночь. Под моей дверью. Слышал всё. Чувствовал всё. Каждый мой вдох, каждый стон, каждый оргазм, который не помог.

Я опустилась на корточки перед ним. Медленно. Осторожно. Как перед раненым зверем.

— Каэль, — прошептала я. — Мне плохо. Тебе плохо. Нам обоим плохо.

Он не понимал слов. Но он понимал — меня. Мой голос. Моё лицо. Мой запах, который сейчас кричал о том же, о чём кричал его.

Я протянула руку.

Положила ладонь на его щёку.

Прода 14

Мир — взорвался.

Нет. Не так. Мир — встал на место. Как будто до этого момента все цвета были сдвинуты, все звуки фальшивили, все текстуры были неправильными — и одно прикосновение вернуло всё в фокус.

Его кожа под моей ладонью — горячая, гладкая, с едва ощутимой текстурой, как тончайшая чешуя, — и от неё шла волна. Не электрическая. Глубже. Клеточная. Как будто каждая моя клетка выдохнула: наконец-то.

Голод не исчез. Но изменился. Из режущей боли — в тягучий, сладкий жар. Из отчаяния — в предвкушение. Разница между тем, как голодный корчится, и тем, как голодный видит накрытый стол.

Каэль замер под моей рукой. Закрыл глаза. Его дыхание — рваное, хриплое — замедлилось. Я чувствовала под ладонью, как бьётся его пульс — быстрый, сильный, нечеловечески мощный. И как он — замедляется. Удар за ударом. Как механизм, который нашёл нужный ритм.

Его рука поднялась — медленно, дрожа — и накрыла мою. Огромная ладонь поверх моей маленькой, горячие пальцы обернулись вокруг моих. Он прижал мою руку к своей щеке — крепче, плотнее — и выдохнул. Длинный, рваный выдох, в котором было столько облегчения, что у меня защипало в носу.

Ему было так же плохо. Так же больно. Так же одиноко. Только он — молчал. Сидел под моей дверью и молчал, потому что не умел иначе.

— Идём, — сказала я. — Внутрь. Идём.

Я поднялась и потянула его за руку. Он встал — огромный, тёмный, дрожащий — и шагнул за мной в каюту. Дверь закрылась.

В каюте пахло мной. Моим потом, моим возбуждением, моими слезами. Я видела, как Каэль вдохнул — и его чёрные глаза стали ещё темнее, если это возможно. Его ноздри раздулись. Мышцы живота сократились. Руки сжались в кулаки.

— Нет, — сказала я. Быстро. Твёрдо. Положила обе ладони ему на грудь. — Не так. Медленно. Только прикосновения. Понимаешь?

Он не понимал слов. Но он понимал ладони на своей груди. Понимал мой взгляд. Понимал «нет» — тон, жест, границу.

Он кивнул. Медленно. Тяжело. Как будто кивок стоил ему физического усилия.

Я подвела его к кровати. Легла. Он стоял — огромная тень над кроватью — и смотрел на меня. Я видела, как дрожат его руки. Видела, как вздрагивают мышцы его живота. Видела — ниже, под тканью штанов — и быстро перевела взгляд.

— Ложись, — я похлопала по кровати рядом с собой.

Он лёг. Кровать просела — глубоко, ощутимо. Его вес, его жар, его запах — вблизи, вплотную. Мы лежали на спине, рядом, в сантиметрах друг от друга.

Я повернулась на бок. Положила руку ему на грудь. Ладонь на голую кожу — бронзовую, горячую, с рельефом мышц и шрамов. Под ладонью — его сердце. Быстрое, мощное, как двигатель.

Он не двигался. Лежал на спине, руки вдоль тела, кулаки сжаты, глаза закрыты. Лицо — напряжённое. Каждый мускул — натянутый трос. Он сдерживался. Позволял мне вести.

Моя ладонь скользнула по его груди. По родовым меткам — под пальцами они были гладкими, чуть теплее окружающей кожи, и они пульсировали. Я чувствовала — тёмно-багровое мерцание, которое видела раньше. Оно отзывалось на моё касание. Становилось ярче там, где я проводила рукой.

Я обвела пальцем линию метки от ключицы — вниз, через грудную мышцу, к рёбрам. Каэль втянул воздух сквозь зубы. Резко. Шипящий звук, от которого у меня сжалось внутри.

— Тише, — прошептала я. — Тише.

Моя рука — на его рёбрах. На шраме — длинном, тонком. Я обвела его кончиками пальцев. Каэль выдохнул — долго, дрожаще.

Его рука дрогнула. Поднялась. Зависла в воздухе — я видела, как пальцы тянулись ко мне и останавливались. Просили разрешения.

— Да, — сказала я. — Можно.

Его ладонь легла мне на талию.

Мир снова вспыхнул. Ярче, чем раньше — потому что его рука была огромной и горячей, и она обхватила мою талию так, что пальцы почти сомкнулись на спине. Я — маленькая в его руке. Маленькая и мягкая. Его большой палец лежал на моём животе, остальные — на пояснице, и от этого прикосновения по моему позвоночнику прокатилась волна — медленная, густая, золотая.

Голод отступил ещё на шаг. Не ушёл — затих. Свернулся тёплым клубком внизу живота, мурлыча вместо того чтобы кричать.

Я придвинулась ближе. Положила голову ему на плечо — широкое, твёрдое, горячее. Прижалась щекой к его коже. Почувствовала его запах — чистый, неразбавленный, прямо из источника — и выдохнула.

Хорошо. Так хорошо, что хотелось плакать.

Его вторая рука поднялась. Легла мне на волосы. Тяжёлая ладонь — на моей макушке. Пальцы — в рыжих прядях. Он не гладил — просто держал. Накрывал. Как будто прятал что-то ценное.

Мы лежали так. Минуту. Пять. Десять. Я слушала его сердце — оно замедлялось, удар за ударом, находя ритм. Мой собственный пульс подстраивался. Два сердца — разного размера, разного вида — бились в унисон.

Его дыхание стало ровным. Глубоким. Мышцы — расслабились, одна за другой, как будто кто-то отпускал канаты. Кулаки разжались. Пальцы на моей талии — смягчились, перестали вдавливаться, легли свободно.

Я подняла голову и посмотрела на него. Его глаза были закрыты. Лицо — спокойное. Не каменное, не напряжённое — мирное. Родовые метки мерцали ровно, мягко — тёплый свет вместо лихорадочных вспышек.

Он заснул.

Два метра десять, сто двадцать килограммов — и он заснул в моих руках, как ребёнок, который наконец почувствовал себя в безопасности.

Я лежала на его плече, чувствовала его жар, его запах, его сердцебиение — и думала: это только прикосновения. Кожа к коже. Ничего больше.

И это — уже — слишком много.

И — невозможно мало.

Я закрыла глаза.

Перед тем как заснуть, последняя мысль: Рейн говорил — обоих. Каи-рэн-тар требует обоих.

Рейн.

Я ещё не коснулась Рейна.

Я заснула с этой мыслью — и мне снилось серебро.

Глава 8. Лёд

Прода 15

Я проснулась в тепле.

Не в жаре — в тепле. Ровном, плотном, обволакивающем. Каэль лежал на боку, лицом ко мне, и его тело — огромное, горячее — было свёрнуто вокруг моего, как скобка вокруг скобки. Его рука — на моей талии. Его дыхание — на моей макушке. Мои ладони — на его груди, между нами, как молитва.

Я осторожно высвободилась. Он не проснулся — только дрогнули ресницы, и рука на моей талии сжалась, как будто даже во сне он не хотел отпускать. Я подождала. Пальцы расслабились. Я выскользнула.

В душе — долго. Горячая вода, потом холодная, потом снова горячая. Моё тело было — другим. Голод отступил, но не ушёл. Спрятался. Как зверь, который поел, но не наелся — лежит, облизывается и ждёт.

Кожа — чувствительная. Везде. Вода текла по плечам, по груди, по животу — и каждая капля ощущалась, как прикосновение. Не болезненно. Но — ярко. Как будто кто-то настроил контрастность моего тела на максимум.

Соски — твёрдые. Снова. Я провела по ним ладонью — случайно, машинально, намыливая — и выдохнула сквозь зубы. Ярко. Слишком ярко. Раньше так не было. Раньше мои соски были просто сосками, а не кнопками прямого доступа к нервной системе.

Каи-рэн. Перестройка тела. Мои рецепторы — все, везде — работали на другой частоте.

Я вышла из душа. Каэль ушёл — кровать была пустой, но хранила его вмятину. И запах. Я стояла и смотрела на эту вмятину — огромную, глубокую, пахнущую грозой — и чувствовала себя странно. Не плохо. Странно. Как будто что-то сдвинулось, и мир стал одновременно проще и сложнее.

Я оделась. Вышла.

И столкнулась с Рейном.

Не буквально. Он стоял в коридоре, в трёх шагах от моей двери. Руки в карманах. Поза — расслабленная. Полуулыбка — на месте. Китель — безупречный, тёмный, с высоким воротником. Ни одной складки, ни одного волоса не на месте. Совершенный. Холодный. Контролируемый.

Но я чувствовала его запах. Цитрус, озон, мята — и под ними, глубоко, тот самый огонь подо льдом. Сегодня — ближе к поверхности, чем вчера. Лёд — тоньше.

— Доброе утро, — сказал он. — Вы спали с Каэлем.

Не вопрос. Констатация.

— Я не спала с Каэлем, — я покраснела. — Мы... лежали. Рядом. Прикосновения. Кожа к коже. Как вы и предлагали.

— Я знаю, — сказал он мягко. — Я знаю, что именно было, Лира. Я чувствовал.

Пауза.

— Чувствовали?

— Каи-рэн-тар. Треугольник. Я чувствую то, что чувствует Каэль. Не полностью — отголоски. Тени. Достаточно, чтобы знать, что вы положили руку ему на грудь. Достаточно, чтобы знать, что он положил руку вам на талию. Достаточно, чтобы...

Он замолчал. Полуулыбка стала жёстче. Тоньше. Как натянутая проволока.

— Достаточно, чтобы не спать всю ночь, — закончил он. — Зная, что вы — с ним. И не со мной.

Его голос не изменился. Ровный, мягкий, контролируемый. Но слова — слова были как ожог. И под ними — та самая трещина. Которую я видела вчера в коридоре. Которая росла.

— Рейн, — сказала я. — Мне нужно было начать с кого-то. Каэль... он был под моей дверью. Ему было плохо. Я не могла —

— Я знаю. — Он поднял руку — короткий жест, останавливающий. — Вам не нужно объяснять. Каэль — мой. Мой дом, моя кровь, мой воин. Я рад, что ему лучше. Я рад, что вам лучше.

Пауза. Длинная. Тяжёлая.

— Но я — не в порядке, — сказал он. И это стоило ему усилия. Я видела — микродвижение мышцы на скуле, дрогнувший уголок рта. Рейн тан-Ворр, глава дома, политик, хищник в дорогой одежде — признавал слабость. Впервые. — Резонанс требует обоих. Вы прикоснулись к нему. Теперь моё тело... — он прервался. Выдохнул. — Требует.

Я смотрела на него. На его лицо — красивое, резкое, безупречное. На его руки — в карманах, спрятанные. На его тело — прямое, неподвижное, как струна.

Он не дрожал, как Каэль. Не задыхался. Не терял контроль. Он стоял и горел — изнутри, медленно, беззвучно. Как здание, в котором пожар уже пожирает нижние этажи, а фасад всё ещё безупречен.

— Идём, — сказала я.

Он моргнул. Впервые — удивление. Настоящее, непритворное.

— Куда?

— В мою каюту. Прикосновения. Кожа к коже. — Я протянула руку. — Вы сами предложили этот вариант. Я согласна. С обоими. Начала с Каэля. Теперь — вы.

Он смотрел на мою руку. На мою ладонь — маленькую, бледную, с веснушками на запястье. Смотрел долго. Как человек, который стоит на краю обрыва и решает — прыгнуть или отступить.

Потом вынул руку из кармана и взял мою.

Глава 8. Лёд

Его прикосновение было другим.

С Каэлем — волна. Горячая, мгновенная, затопляющая. Тело включалось, как рубильник: всё и сразу.

С Рейном — иначе. Его пальцы обхватили мою ладонь — прохладные, сухие, длинные — и ощущение пришло не волной. Течением. Медленным, глубоким, неостановимым. Оно поднималось по руке — от пальцев к запястью, от запястья к локтю — неторопливо, как вода, заполняющая русло. Добралось до плеча. До груди. До живота.

И — ниже.

Не жар