Избранная для звёздных хищников

Слова были правильные. Полезные. А я слышала — голос. Тембр. Вибрацию, которая оседала где-то в грудной клетке.

— Вы не слушаете, — сказал он.

Я вздрогнула.

— Слушаю. Столовая на второй палубе, санитарная зона — в конце коридора, на мостик не заходить.

— Верно. Но вы не слушаете. Вы — слышите. Разница.

Он смотрел на меня. Золотые глаза, полуулыбка. И что-то за улыбкой — острое, внимательное, изучающее.

— Я устала, — сказала я. Это было правдой. — И мне нужно переодеться.

— У вас нет другой одежды.

— Тогда мне нужно побыть одной.

Он наклонил голову. Снова этот жест — птичий, хищный. Как сокол, который поворачивает голову, рассматривая добычу под разными углами.

— Конечно, — сказал он мягко. — Спокойной ночи, Лира.

Моё имя. Он знал его из данных капсулы, очевидно. Но то, как он его произнёс — медленно, раскатав «р», задержавшись на «а» — было чем-то другим. Он не назвал моё имя. Он его попробовал.

— Спокойной ночи, — ответила я.

Он вышел. Дверь закрылась беззвучно.

Я легла, натянула одеяло и уставилась в потолок.

Каэль — огонь. Жар, тяжесть, молчание. Взгляд, от которого хочется отступить. Руки, от которых хочется не отступать.

Рейн — лёд. Голос, слова, контроль. Взгляд, от которого хочется спрятаться. Улыбка, от которой прятаться бесполезно.

Два инопланетянина. Двенадцать дней. И что-то — странное, тянущее, необъяснимое — внизу живота, которое просыпалось рядом с каждым из них.

Я повернулась на бок и заставила себя заснуть.

Не получилось.

Утром — если это было утро; на корабле не было окон, и смену циклов обозначало только освещение, менявшееся с янтарного на более яркий, белёсо-золотой — я нашла столовую.

Второй палуба. Длинный коридор с высокими потолками и стенами из тёмного металла, в котором отражался свет. Столовая — просторная, с длинным столом, рассчитанным на пятнадцать-двадцать мест. Стулья — массивные, тяжёлые. Я забралась на один, и мои ноги не доставали до пола.

Прекрасно. Как в детском стульчике.

Серый медик — его звали Тиан, я узнала — принёс мне еду. Что-то вроде каши, тёплой и густой, с незнакомым вкусом — ореховым, чуть сладковатым. Фрукты — тёмно-синие, похожие на сливы, но с кожицей, которая лопалась на языке. И ещё чашка кай’ры.

— Спасибо, Тиан.

Он кивнул. Его переводчик мигнул:

— Будьте. Осторожны.

— С чем?

Он посмотрел на меня долго, серьёзно. Открыл рот. Закрыл. Покачал головой и ушёл.

Я ела в одиночестве, болтая ногами над полом, и думала о том, с чем мне нужно быть осторожной. Потом дверь столовой открылась, и мысли кончились.

Каэль.

Он вошёл — и пространство сжалось. Не буквально. Но столовая, которая казалась огромной, вдруг стала меньше. Теснее. Как будто он принёс с собой собственное гравитационное поле.

Утром, при ярком свете, он выглядел — иначе. Не менее огромным. Не менее пугающим. Но — детальнее. Я видела текстуру его кожи — гладкая, тёмная бронза, с мельчайшими узорами, как чешуя, видимая только вблизи. Видела шрамы — не один, десяток. На руках, на шее, один — длинный, тонкий — уходил от ключицы куда-то под одежду. Видела мышцы предплечий — обнажённых, потому что он был в чём-то вроде безрукавки, — и от них было трудно оторвать взгляд.

Не потому что я… Просто — объективно. Его тело было впечатляющим. Как архитектура. Как механизм. Профессиональное восхищение техника, который видит хорошо собранную конструкцию.

Да. Именно так. Профессиональное.

Он сел напротив меня. Стул даже не скрипнул — просто принял его вес, как должное. Перед ним не было еды. Он не ел. Он —

Смотрел.

Я жевала кашу и старалась не встречаться с ним глазами. Не получалось. Янтарные радужки с вертикальными зрачками — как магнит. Каждый раз, когда я поднимала взгляд, он был там. Неподвижный. Тяжёлый. Ждущий.

— Доброе утро, — сказала я. — Вы… завтракаете?

Он не ответил. На его виске не было переводчика, и я вспомнила — он не говорил на земном. Ни слова.

Но он услышал мой голос. Я видела — его уши, чуть заострённые, чуть длиннее человеческих — дёрнулись. Как у зверя, который ловит каждый звук.

Потом он встал. Прошёл к чему-то вроде кухонной панели — нажал, подождал, вернулся. Поставил передо мной вторую чашку кай’ры. Тёплую.

Я посмотрела на чашку. Потом на него.

— Спасибо, Каэль.

Его имя. Первый раз вслух.

Что-то произошло. Я не знаю, как описать — он не улыбнулся, не кивнул, не изменился в лице. Но что-то — сместилось. Как будто внутри него повернулся тяжёлый, ржавый механизм. Его зрачки снова расширились. Чёрный пожрал янтарь.

Он сел. Ближе, чем раньше. Не напротив — рядом, через одно место. Я чувствовала жар его тела через полметра воздуха. И запах — тот самый, грозовой, пряный. Только утром он был другим. Гуще. Тяжелее. С нотой, которую я не могла определить — тёмной, мускусной, от которой поджимались пальцы на ногах.

Мы сидели в молчании. Я ела, он смотрел. Это должно было быть неловко. Пугающе. Раздражающе.

Было — тепло.

Глава 4. Что-то не так

Третий день на «Тан-Ворр-Кай».

Я начала замечать вещи.

Маленькие, необъяснимые, тревожные вещи.

Первое: температура моего тела. Я всегда мёрзла — на «Нериде» ходила в двух свитерах, спала под двумя одеялами, и всё равно мои пальцы были ледяными. Беккет шутил: «У тебя, Коул, вместо крови антифриз, причём просроченный».

Здесь я не мёрзла. Вообще. В тонкой тунике без белья, босиком на металлическом полу — и мне было тепло. Не жарко. Тепло. Как будто внутри кто-то зажёг маленькую печку и она работала ровно, постоянно, не угасая.

Второе: запахи. Раньше у меня было обычное обоняние — не лучше, не хуже. Здесь я чувствовала всё. Металл стен. Озон систем жизнеобеспечения. Масло, которым смазывали механизмы. Кай'ру — за две двери до столовой. Тиана — его запах был прохладным, нейтральным, как дистиллированная вода.

И — их. Каэля и Рейна. Их я чувствовала сквозь стены. Сквозь двери. Сквозь палубы. Каэль — гроза, специи, мускус. Рейн — холодный металл, озон, что-то цитрусовое, ледяное, как мята, только острее.

Я знала, когда кто-то из них проходил по коридору мимо моей каюты. Знала, кто именно. Не потому что слышала шаги. Потому что чувствовала запах — за закрытой дверью, через полметра металлической переборки.

Это не нормально. Человеческий нос так не работает.

Третье — и самое пугающее — прикосновения.

В тот первый раз, когда Каэль передал мне чашку и наши пальцы соприкоснулись, я списала всё на стресс. Адреналин. Посттравматическую реакцию. Тело, которое после околосмертного опыта путает сигналы.

Но это повторялось.

Каждое. Чёртово. Касание.

Тиан проверял мой пульс — ничего. Прохладные сухие пальцы, профессиональная хватка, нулевая реакция.

Каэль случайно задел моё плечо в коридоре — и по позвоночнику прошла волна. Тёплая, тягучая, электрическая. От плеча вниз, по рёбрам, по животу, между бёдер. Я остановилась посреди шага и забыла, куда шла.

Рейн передал мне планшет с информацией о корабле — его пальцы скользнули по моему запястью, секундное касание, случайное или нет — и мир поплыл. Не головокружение. Другое. Как будто кто-то настроил резкость: всё вокруг стало ярче, чётче, а внутри — мягче. Теплее. Мокрее.

Мокрее.

Я замечала это. Трудно не заметить. Мокрое бельё, которое приходилось менять. Жар между ног, который вспыхивал от взгляда, от запаха, от голоса. Соски, которые твердели так, что было видно через тунику, и я скрещивала руки на груди и ненавидела своё тело за предательство.

Третий день. Я дважды выстирала бельё в раковине и сушила его на полотенцесушителе, пока никто не видел. Третий день — и я возбуждена почти постоянно. Фоново, ровно, как та печка внутри, которая не гасла.

Это. Не. Нормально.

***

Я попыталась разобраться.

В информационном планшете, который дал мне Рейн, была база данных — огромная, на касторианском, но с функцией перевода. Плохого перевода — машинного, корявого, путающего слова. Но лучше, чем ничего.

Я искала: биология касторианцев. Совместимость видов. Влияние. Феромоны.

Информации было мало. Или — её намеренно было мало. Статьи обрывались. Разделы были заблокированы. Один раз планшет просто выдал: «Доступ ограничен. Обратитесь к главе дома».

Глава дома — Рейн.

Ладно.

Я нашла его в кают-компании — просторном помещении на первой палубе, куда мне разрешили входить. Он сидел в кресле — одна нога закинута на другую, планшет в руках, поза расслабленная, элегантная, как на обложке модного журнала. Если бы инопланетные аристократы попадали на обложки модных журналов.

— Мне нужно поговорить, — сказала я с порога.

Он поднял глаза. Золото. Полуулыбка.

— Здравствуйте, Лира. Присаживайтесь.

Я села. Напротив, не рядом. Держала дистанцию. С Рейном это было проще, чем с Каэлем, — его запах был холоднее, дальше. Но всё равно — я чувствовала. Цитрус. Озон. И что-то под ними — глубокое, тёмное, спрятанное, как огонь подо льдом.

— Со мной что-то происходит, — сказала я прямо. Не было смысла ходить вокруг. — С моим телом. С тех пор, как я оказалась на этом корабле. Я чувствую запахи, которые не должна чувствовать. Моя температура изменилась. И... — я запнулась. — Другие симптомы.

Его полуулыбка не изменилась. Но что-то в глазах — сдвинулось. Как будто за золотой радужкой упал тяжёлый занавес.

— Какие другие симптомы?

— Я думаю, вы знаете.

Тишина. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Между нами — два метра воздуха и вопрос, который висел в нём, как нож.

— Думаю, знаю, — сказал он наконец. — Но я хочу, чтобы вы сказали сами. Точность важна.

Я почувствовала, как краска заливает щёки. Рыжие, веснушчатые, невозможно скрыть — я краснела так, что это было видно из космоса.

— Возбуждение, — сказала я. Голос не дрогнул. Почти. — Постоянное. Физическое. Усиливается при... контакте. С вами. Или с Каэлем.

Его зрачки сжались. Потом расширились. Одно движение, быстрое, рефлекторное. Как вспышка.

— При контакте с нами обоими?

— Да.

Он отложил планшет. Медленно. Аккуратно. Как человек, который хочет, чтобы его руки были заняты чем-то безопасным.

— Расскажу вам кое-что о моём народе, Лира, — он откинулся в кресле. — У касторианцев есть явление, которое мы называем «каи-рэн». На ваш язык это переводится примерно как... — пауза, — «резонанс».

— Резонанс.

— Резонанс, — повторил он. — Это биологический феномен. Редкий. Один случай на десять тысяч. Когда определённая генетическая конфигурация одного существа идеально совпадает с конфигурацией другого. Тела — откликаются друг на друга. Гормональная система, нервная система, обоняние, тактильная чувствительность — всё перенастраивается. Усиливается. Фокусируется.

— На партнёре.

— На партнёре, — кивнул он. — У касторианцев это проявляется между мужчиной и женщиной. Истинная пара. Биологическое совпадение, которое нельзя подделать, нельзя вызвать искусственно, нельзя проигнорировать. Тело знает раньше, чем разум.

Я слушала. Сердце стучало где-то в горле.

— Но, — он поднял палец, — раз в сто тысяч случаев происходит нечто другое. Каи-рэн-тар. Двойной резонанс. Одна женщина — и двое мужчин.

Мир остановился.

— Что? — сказала я.

— Вы резонируете, Лира. С нами обоими. С Каэлем и со мной. Одновременно.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Это... Нет. Я человек. Я даже не вашего вида. Это не может —

— Не должно, — согласился он. — Каи-рэн между касторианцем и представителем другого вида не зарегистрирован ни разу в нашей истории. И тем не менее — ваше тело реагирует. Моё тело реагирует. Тело Каэля — реагирует.

— Откуда вы —

— Я чувствую вас, — сказал он тихо. — Через три переборки. Я чувствую ваш запах. Вашу температуру. Ваш пульс. Я знаю, когда вы спите. Знаю, когда просыпаетесь. Знаю, когда вы... — он не закончил фразу. Но его зрачки снова вспыхнули — сжались и расширились. — Я пришёл к вам прошлой ночью, потому что не мог не прийти. Физически. Моё тело — несло меня к вам.

Тишина.

Я сидела в кресле, сжав колени вместе, и чувствовала — прямо сейчас, в эту секунду, — как между ног пульсирует. Тяжело, горячо, настойчиво. Его голос. Его слова. «Я чувствую вас». Каждое слово — как прикосновение.

— Что это значит? — мой голос был хриплым. — Практически. Что произойдёт?

— Резонанс — необратим. Он будет усиливаться. Ваше тело будет требовать контакта — всё больше, всё настойчивее. Наши тела — так же. Если резонанс не завершить... — он замолчал.

— Если не завершить — что?

— Каи-рэн, которому не дали завершиться, убивает. Обоих партнёров. Нервная система перегорает. Обычно — в течение тридцати-сорока дней.

Мир стал очень тихим.

— Убивает, — повторила я.

— Да.

— И «завершить» — это...

— Я думаю, вы знаете.

Его слова. Мои слова, отражённые обратно. Он сидел в кресле, нога на ногу, золотые глаза, полуулыбка — и говорил мне, что я умру, если не перестану с ними двоими.

Не переспит. Мозг отказывался формулировать.

— Мне нужно... обдумать это, — я встала. Колени дрожали. — Мне нужно побыть одной.

— Конечно. — Он не двинулся. — Лира.

Я обернулась у двери.

—

17.04.2026 11:30

продолжаем

17.04.2026 11:36

— Лира.

Я обернулась у двери.

Он смотрел на меня. Полуулыбка исчезла — впервые с момента нашей встречи. Без неё его лицо было другим. Не мягче — острее. Честнее. Как клинок без ножен.

— Никто не заставит вас, — сказал он. — Ни я. Ни Каэль. Каи-рэн — не приговор. Это — приглашение. Вы можете отказаться.

— Вы только что сказали, что отказ убьёт нас всех.

— Я сказал, что незавершённый резонанс убивает. Есть способы замедлить процесс. Медикаментозные. Мы доберёмся до станции через девять дней. Там есть специалисты. Варианты — есть.

— Но?

Он помолчал. Долго. Я видела, как он выбирает слова — перебирает их, как камни, взвешивает каждый.

— Но я бы солгал, если бы сказал, что хочу, чтобы вы отказались.

Тишина. Густая, тяжёлая, пропитанная его запахом — цитрус, озон, огонь подо льдом.

Я вышла. Не обернулась. Не могла — потому что если бы обернулась, он бы увидел моё лицо. А на моём лице было написано всё, что я не могла произнести вслух.

Глава 5. Голод

Я заперлась в каюте и три часа лежала на кровати, глядя в потолок.

Мысли шли по кругу, как крысы в колесе. Быстрые, бессмысленные, обречённые.

Факт: я застряла на инопланетном корабле. Факт: моё тело реагирует на двух касторианцев так, что мокнет бельё от одного их запаха. Факт: это не блажь и не стресс. Это биологический процесс. Необратимый. Факт: если я не... завершу... этот процесс — я умру. И они — умрут. Факт: «завершить» означает — секс. С двумя. Одновременно или по очереди — Рейн не уточнил, а я не спросила, потому что мой мозг на этом месте вежливо отключился.

Я перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и застонала.

Подушка пахла Каэлем. Откуда, чёрт возьми, на моей подушке запах Каэля?! Он заходил в каюту ровно один раз — принёс чашку кай'ры. Стоял в дверях. Не касался кровати. Не касался подушки.

Но подушка пахла им. Гроза. Специи. Мускус. И под этим — что-то тёмное, животное, от чего внизу живота сжималось горячим кулаком.

Я перевернулась на спину. Потолок. Потолок не пахнет никем. Потолок безопасен.

Мои руки лежали вдоль тела. Правая — на животе. Поверх туники. Пальцы — неподвижны.

Голод. Вот как это ощущалось. Не сексуальное желание — знакомое, управляемое, которое можно проигнорировать или утолить за пять минут в душе. Это было — голод. Глубокий, физический, клеточный. Как будто каждая клетка моего тела знала, чего хочет, и кричала об этом, а я — единственная — отказывалась слушать.

Я прижала ладонь к животу. Под тканью — горячая кожа. Мой живот — мягкий, не плоский, тот самый, которого я стеснялась. Ладонь лежала на нём, и я чувствовала пульс — не в запястье, ниже. Глубже. Между бёдер, тяжёлый, ритмичный.

Не надо. Не здесь. Не сейчас.

Я убрала руку.

Встала. Плеснула водой в лицо. Холодной — на этом корабле даже холодная вода была тёплой. Посмотрела на себя в зеркало.

Рыжие волосы — отросшие, волнистые, ниже плеч. Веснушки — сотни, на носу, на щеках, на шее, на плечах, на груди. Серо-зелёные глаза — расширенные зрачки. Это тоже было новым: раньше мои зрачки не расширялись просто так, без причины, посреди освещённой комнаты.

Губы — искусанные. Когда я успела?

Я опустила взгляд. Туника — тонкая, мягкая. Соски — твёрдые, проступают через ткань. Я не мёрзла. Они стояли не от холода.

— Соберись, Коул, — сказала я зеркалу. — Ты техник. Ты чинишь вещи. Разберись с этим.

Зеркало не ответило. Зеркало показывало женщину с покрасневшими щеками и потемневшими глазами, которая разговаривала сама с собой на чужом корабле, в чужой одежде, без белья.

Разберись с этим.

Ладно.

***

Я нашла Тиана в медблоке.

Он сидел за консолью, просматривая данные — при моём появлении поднял голову, и на его сером лице мелькнуло выражение, которое я уже начинала узнавать: осторожность.

— Тиан. Мне нужна информация.

Переводчик мигнул:

— Какая. Информация.

— Каи-рэн. Расскажи мне всё, что знаешь. Не то, что мне рассказал Рейн — то, что он не рассказал.

Тиан смотрел на меня долго. Потом вздохнул. Это было удивительно человеческое — вздох, усталый, обречённый. Вздох существа, которое знало, что этот разговор неизбежен, и надеялось, что он случится позже.

Он заговорил. Переводчик работал рвано, глотал слова, путал порядок — но я слушала внимательно, переспрашивала, уточняла. Собирала картину из кривых пазлов.

Каи-рэн. Резонанс. Биологическая программа, вшитая в генетику касторианцев так же глубоко, как дыхание или сердцебиение.

Когда касторианец встречает свою пару — тело узнаёт раньше, чем разум. Начинается с запаха: феромоны партнёра становятся единственным запахом, который имеет значение. Потом — тактильная чувствительность: любое прикосновение партнёра вызывает каскадный гормональный отклик. Потом — голод. Физическая потребность в близости, которая нарастает, как прилив, и не отступает.

У женщины — перестраивается всё. Температура тела, обоняние, тактильные рецепторы, гормональный фон. Тело готовится. К чему — Тиан не сказал прямо, но я не идиотка.

— Каи-рэн-тар, — сказала я. — Двойной. Что отличается?

Тиан замолчал надолго. Потом:

— Интенсивность. Двойная. Женщина. Между двумя. Резонирует. С каждым. По-разному. Тело. Требует. Обоих. Не одного. Обоих.

— Одновременно?

Пауза. Он отвёл взгляд.

— В конечном. Итоге. Да.

Я закрыла глаза. Открыла.

— Что будет, если я... удовлетворю себя сама? Без них. Поможет?

Тиан посмотрел на меня так, как врач смотрит на пациента, который спрашивает, можно ли вылечить перелом пластырем.

— Временно. Облегчение. Минуты. Потом. Хуже.

— Хуже?

— Тело. Узнает разницу. Между. Своё прикосновение. И. Партнёр. Прикосновение. После. Своего. Голод. Усилится.

Прекрасно. То есть мастурбация не только не поможет — сделает хуже. Моё тело, оказывается, не просто хочет оргазма — оно хочет конкретный оргазм. От конкретных рук. Четырёх рук.

— Сколько у меня времени? — спросила я. — До того, как это станет... опасным.

— При двойном резонансе. Быстрее. Обычный каи-рэн — тридцать-сорок. Дней. Двойной — пятнадцать-двадцать. Может. Меньше.

— Меньше.

— Вы. Не касторианка. Неизвестно. Как. Ваше тело. Отреагирует. Может. Быстрее. Может. Медленнее.

— Отличный ответ, Тиан. Очень успокаивающий.

Он снова вздохнул.

— Я. Дать. Вам. Подавители. Гормональные. Замедлят. Не остановят. Замедлят.

— Давай.

Он выдал мне маленький инъектор — серебристый, гладкий, с единственной кнопкой. Одна доза в день. Он прижал инъектор к моему плечу, я почувствовала укол — холодный, короткий.

Десять минут — и голод отступил. Не исчез — отодвинулся, как зверь, загнанный в угол. Я впервые за два дня вздохнула полной грудью и не почувствовала при этом чей-то запах.

— Спасибо, — сказала я.

— Лира.

Я обернулась.

Тиан смотрел на меня серьёзно. Без переводчика — медленно, старательно, на ломаном земном:

— Каэль. Рейн. Хорошие. Мужчины. — Он подбирал слова, морщась от усилия. — Не. Обидят. Вас. Никогда.

Я кивнула. Вышла из медблока.

В коридоре — запах. Гроза и специи. Каэль. Где-то рядом, за поворотом, может быть за стеной.

Подавитель приглушил голод, но не убил обоняние. Я чувствовала его — тёплый, тяжёлый, огромный — как чувствуют солнце за облаками. Не видишь, но знаешь: оно там.

Я пошла в свою каюту. Быстрым шагом. Не оглядываясь.

Он не вышел. Не окликнул. Но я знала — он стоял за углом. Стоял и дышал. Дышал мной.

Глава 6. Трещины

Пятый день.

Подавители работали — но Тиан не соврал. Замедляли, не останавливали. Голод стал тише, отодвинулся на задний план, как шум двигателя, к которому привыкаешь. Но он был. Постоянно. Фоновый гул в теле, который усиливался, стоило мне оказаться в одном помещении с Каэлем или Рейном.

Я выработала стратегию. Простую, как кувалда: избегать.

Не выходить из каюты, пока Каэль в коридоре — а я всегда знала, когда он в коридоре. Не заходить в кают-компанию, если там Рейн. Есть быстро, рано, пока столовая пуста. Возвращаться в каюту. Запираться.

Это работало два дня.

На пятый — перестало.

Потому что на пятый день Каэль тан-Ворр перестал держать дистанцию.

Я шла по коридору второй палубы — возвращалась из столовой, быстрым шагом, с остатками завтрака в животе и подавителем в крови. Коридор был пустым, янтарный свет, тихий гул двигателей. Спокойно. Безопасно.

А потом — не пустым.

Он появился из бокового прохода. Бесшумно — как тень. Два метра десять, сто двадцать с лишним килограммов мышц и кости — и ни звука. Ни единого шага. Как будто пространство просто расступилось и выпустило его.

Я остановилась. Он стоял в трёх метрах.

Что-то было не так. Его лицо — обычно неподвижное, каменное, нечитаемое — было другим. Напряжённым. Мышцы челюсти — сжаты. Жилы на шее — вздуты. Глаза — янтарь почти полностью съеден чернотой зрачков. И дыхание — рваное, тяжёлое, через рот.

Он смотрел на меня. Не как раньше — молчаливо, терпеливо, издалека. По-другому. Как зверь, который дошёл до края.

— Каэль, — сказала я. Голос дрогнул. — Каэль, ты в порядке?

Он шагнул. Один шаг — и три метра превратились в два.

— Каэль.

Ещё шаг. Метр.

Я отступила. Спина коснулась стены.

Он не остановился. Подошёл вплотную — и я оказалась в тени. Его тени. Он был так близко, что я видела текстуру родовых меток на его скулах — чёрные на бронзе, чуть выпуклые, живые. Видела шрам через бровь — белый, тонкий, старый. Видела его рот — губы приоткрыты, и между ними — блеск зубов. Острых. Нечеловечески острых.

Его руки легли на стену. По обе стороны от моей головы. Не касаясь меня. Ладони — широкие, тёмные, с мозолями. Пальцы — длинные, сильные. Я видела вены на предплечьях, мышцы, которые двигались под кожей, как механизмы.