Венера-Москва-Юпитер. Книга четвёртая: Космический гонщик

— Будет тебе шанс, парень. Как раз налетаешь там практику перед КЛТ. — Он привычно хватил ладонями по коленям. — Ладно, потом почитаешь внимательно. Давайте обсудим, что вы там приготовили для соревнований.

Долго участвовать в брифинге я не смог: пора было в рубку. Команда осталась в кают-компании, где впервые взял слово Крис, воодушевлённо разбирая ТТХ «Ромео» после недавних прогонов.

В приложении к файлу от Корпуса Стражей была закрытая динамическая ссылка на базу картографированных мусорных скоплений, которую формировали по данным сотен орбитальных и наземных станций слежения. На сегодняшний день это была, пожалуй, самая полная база: в ней учитывались даже вышедшие из строя военные и секретные научные объекты. Протей мгновенно зарегистрировался и скачал обновление навигационного пакета, после чего мы принялись за построение оптимального маршрута.

За двадцать минут выборка из более чем десяти тысяч траекторий сузилась до пяти базовых вариантов, и мы наконец выбрали точку перигея, в которой можно было дать максимальный импульс для подъёма до 60 000 км с наименьшим числом уклонений. С этой эллиптической орбиты мы уже могли стартовать к Луне. Караваны пробивались по более отвесным траекториям, но их прикрывали десятки мусорщиков, а нам приходилось полагаться только на бортовые турели и звено дронов.

Закончив завтрак, мои гости перебрались в рубку и, не обращая внимания на предстартовую иллюминацию визоров, расселись по противоперегрузочным креслам. Мне на секундочку даже стало приятно видеть такое отношение со стороны своих друзей. Это же до какой степени надо обуздать профессиональные рефлексы, чтобы расслабиться не хуже настоящих пассажиров.

Крис крутился, продолжая вполголоса уговаривать Хельгу, которая в ответ только фыркала и упрямо воротила нос. Фриц, зажав в левой руке неизменную бутылку пива, с выражением сфинкса разглядывал что-то в глубинах космоса, известное только ему одному. Марта прикрепила контейнер с Перчинкой к своему креслу и о чём-то с ней перешёптывалась.

Панели гермозатворов поползли в стороны, открывая суету на орбите. В ангаре потух свет, и загорелась вирт-разметка, дополненная обратным отсчётом бортовых систем. На мгновение в кабине всё стихло, и тут же Перчинка, тонко подловив момент, громко мявкнула, словно повторяя гагаринское «Поехали!». Как Фриц не подавился, я не знаю, но у меня от смеха очень некстати выступили слёзы на глазах.

Панорамные визоры кабины затемнились и вновь вспыхнули мириадами космических огней, когда мы плавно выскользнули из дока. Диспетчер принял мой доклад и пожелал успешного перелёта. На навигационном визоре отобразились рекомендованные караваны для перелёта к Луне, но ближайший надо было ждать около суток, поэтому этой любезностью я пренебрёг.

На выход к точке старта мне потребовалось тридцать минут. Нам пришлось обогнать небольшой буксир, тащивший контейнерную сцепку, и аккуратно разминуться с парочкой грузовых капсул, дожидавшихся своей очереди на стыковку с «Гвианой-500». Наконец сработало оповещение, и я подтвердил первый разгонный импульс.

Началась череда ускорений и торможений. Каждое уклонение срезало тягу. Протей пересчитывал вектор и вновь разгонял корабль. «Ийон» послушно отрабатывал маневровыми, периодически включая маршевые для набора скорости. Мусорные поля сильно изменились после каскадного обрушения. Даже карта Корпуса давала погрешность в пятнадцать процентов.

Обстановка постоянно менялась, и, когда открывался вектор ускорения для включения маршевых двигателей, приходилось тратить время на то, чтобы забрать на борт дроны прикрытия. Корабль становился гораздо более уязвимым, и я тщательно готовил каждый такой манёвр, подстраховываясь и постоянно проводя доразведку дебрей. Несколько раз пришлось отказываться от разгона, уклоняясь от внезапных угроз, которые с запозданием замечали только радары ближнего радиуса.

Первые сто километров подъёма растянулись на десять минут, хотя преодолеть их корабль мог за считанные секунды. Ускоряться сильнее в мусорных потоках было опасно — критически сокращалось время реакции на угрозу. Счётчик сбитых целей разменял пятую сотню, напомнив мне о крайнем вылете, когда взрыв спутника запустил каскадное разрушение мусорных полей.

«Такой улов зря пропадает! У „гераклов“ я бы уже неплохую премию заработал».

Я сам удивился проснувшейся во мне меркантильности.

«Так дело не пойдёт! Отставить думать о бабках! Вот оно — растление неокрепшего неофита товарно-денежных отношений».

Отвесив себе моральную затрещину, я выкинул эти мысли из головы и сконцентрировался на проводке корабля мимо очередного облака мелкой взвеси, окружавшей искорёженный фрагмент стартовой ступени.

Корабль двигался в сполохах плазменных разрядов, окружённый голубоватым мерцанием силового поля. Звуковое сопровождение алертов было выведено только на мой интерфейс, поэтому пассажиры любовались цветомузыкой космической дискотеки под аккомпанемент рыкающих движков, гудения накопителей и редких щелчков дублирующих реле.

В углу экрана всплыл запрос от Фрица на подключение в качестве второго пилота. Я, конечно, терять сознание не собирался, но его беспокойство понял и подключение одобрил исключительно для подстраховки. Марта изначально работала в связке с Протеем как второй навигатор, помогая распределять угрозы по приоритету.

По мере приближения к галёрке мусор стал так отчаянно фонить, что видимость упала до пяти секунд и разгоняться я перестал вовсе, медленно ввинчиваясь в горизонт восхождения по замысловатой спирали. Вспышки плазменных разрядов почти непрерывным светом заливали рубку «Ийона», но никто так и не попросил убрать сферическую панораму.

Когда мы перевалили тысячу километров, пошёл первый радиоактивный слой обломков. Микрочастицы светились на экране как футбольные мячи и вызывали ложные срабатывания системы целеполагания. Тут же я потерял первый дрон. Просто и без объяснения причин он выключился и унёсся мне за спину, в мгновение ока исчезнув с радаров. Хорошо ещё, что меня не протаранил.

Первоначальный план полёта окончательно пошёл коту под хвост. На печально известном горизонте 1100 я почти пять минут уходил по кольцевой орбите, зажатый мусорным потоком в классическую хоккейную коробочку. Любой манёвр, который я мог предпринять, неизбежно требовал огневого контакта, а это увеличивало риск спровоцировать очередной самопроизвольный каскад. Второй раз на скамью подсудимых я не хотел.

Наконец я обогнал этот своеобразный сачок для одной стальной бабочки и вырвался на свободный уровень, но к этому моменту Луна уже скрылась за диском Земли. Это было и хорошо, и плохо. Если я вырвусь за полвитка на высоту 6000 и найду коридор в радиационных поясах, то можно будет попробовать сразу уйти в рывок к Луне. Правда, должно ещё повезти с совмещением наклонения, но подобное везение — это уже дело мастерства.

Мышцы начали болезненно гудеть от непрекращающихся ложных срабатываний нейросенсорного слоя. Я не мог избавиться от вбитого рефлекса генерации защитного поля через биоэнергетический контур своего тела. Все современные модели боевых роботов и космических кораблей, на которых я тренировался, были защищены магнитно-силовым коконом, который формировало кольцо квантового привода. Оно создавало магнитные и энергетические поля высокой интенсивности, отклоняя угрозы и поддерживая активный антирадиационный защитный объём. На «Ийоне», к сожалению, такого защитного поля не было, а аналог предыдущего поколения работал намного грубее.

Через двадцать минут упорной работы я добрался до выхода с галёрки, как среди мусорщиков называли орбиты высотой до 1200 километров. Дальше шла самая настоящая сталкерская зона. Границы её плавали, но орбиты от 1200 до 2000 километров даже в официальных документах иногда называли «Зоной». Радиационные пояса уже вовсю хозяйничали на этих высотах, накачивая высокоэнергетическими протонами захороненные или вышедшие из-под контроля спутники, заодно продавливая и нашу защиту в оранжевый сектор.

«Зона» была гораздо опаснее, но при этом и существенно легче. Мусор был крупнее и на первый взгляд предсказуемее, но это было обманчивое спокойствие. Деградация электроники под воздействием радиации иногда порождала настоящих монстров. Здесь гораздо чаще болтались военные спутники, тогда как до этого уровня мы толкались в основном с хрупкими связистами, обломками крушений и отработанными стартовыми ступенями. Вот тут-то по-настоящему пригодилась карта «захоронений» от Планетарного корпуса.

Благодаря ей с минимальными потерями времени удалось найти подходящую точку старта для почти классического гомановского перехода6 на промежуточную орбиту с минимальным смещением наклонения, идеально подходившую для старта к Луне. К этому моменту корабль потерял часть массы, выработав топливо почти на треть, и теперь тяга стоила меньше. Справедливости ради надо признать, что этот выигрыш работал только для каботажных полётов или для проведения обслуживания спутника на околоземной орбите. С таким расходом никуда дальше-то и не улетишь. Для перелёта к той же Венере или к Марсу дозаправка становилась ключевым фактором. А это время и деньги на неизбежную бункеровку у той же Луны. Очень наглядно складывалась экономика, почему звёздные корпорации не жалеют никаких денег на клининговые компании.

Прорвавшись сквозь «Зону», я поставил корабль на круговую орбиту 6730, чтобы в очередной раз скорректировать наклонение и одним мощным импульсом стартовать к Луне. Да, на этом этапе терялось около часа времени, но потом, уже не рыская, я уверенно нагонял.

Стоило нам приблизиться к 35 000, как Протей выдал с десяток идентификационных запросов от активных спутников на геостационарной орбите, мимо которых пролегал наш курс. Для большинства хватило универсального полётного кода, выданного диспетчерской верфи, но две спутниковые группировки без объяснения причин отклонили мой запрос на прохождение контролируемого ими пространства. Раз за разом я тихо матерился на бэш, чтобы пассажиры не слышали, и безропотно менял траекторию.

По международному праву это было нарушение, но могло так получиться, что рассказать об этом будет некому, если я попру напролом. Смысла рисковать не было, да и не выиграл бы я этот бой на стареньком «Клестанге». Их я запомнил, а лог с сигнатурами спутников поручил сохранить Протею. Разгон пришлось прерывать тремя мощными коррекциями, и это стоило мне ещё пяти процентов рабочего тела силовой установки. Да в довесок я был вынужден жирно цепануть завихрения внешнего пояса Ван Аллена. Однако на входе в пояс Кларка7 радиационный фон успокоился, а датчик медленно пополз вниз, так и не преодолев красный рубеж. Зато мы влетели на настоящее кладбище.

«Вечное кладбище» начиналось на двести километров выше геостационарной орбиты8 Земли. Спутники, отработавшие своё, никто и никогда не планировал опускать в плотные слои атмосферы Земли, как это иногда делали на низких и средних орбитах. Десятилетиями считали безопасным и экономичным отогнать аппарат повыше, лишь бы он не мешал мальчикам из телекомбизнеса обслуживать Землю и зарабатывать, зарабатывать, зарабатывать. Хорошо, если хватало топлива и заряда батарей на штатную пассивацию, но многие аппараты сходили с орбиты, не дождавшись командного импульса, и редко какая корпорация спешила провести техобслуживание, предпочитая вывести новый спутник на замену.

Парковочных мест на золотой орбите было совсем немного, около пятисот, а коммерческих и того меньше, поэтому за них на аукционах шла настоящая битва, а политики изощрялись в создании барьеров для новых участников космической гонки — будь то государство или частная компания.

За свой первый космический век люди создали настоящий музей «над открытым небом» имени своей безалаберности. Различные космические агентства, преимущественно государственные, неоднократно пытались чистить орбиты вокруг ГСО, но каждый раз это больше напоминало войсковую операцию, а не уборку в доме.

Десятки тысяч спутников жили своей жизнью и честно отрабатывали манёвры уклонения при попытке взять их на буксир, искря подслеповатыми электронными мозгами. Осколки группировались в так называемых нижних точках орбиты, образуя непроходимые скопления, но и свободных элементов хватало. Если какой-нибудь метеорит разворошит этот огород, то пары дней хватит, чтобы забить все околоземные орбиты наглухо, и мы опять превратимся в собирателей, рыболовов и охотников, которые собираются на уездные ярмарки посмотреть скоморохов вместо каналов великих блогеров.

Ускорение в 4g все выдержали безропотно. Я внимательно следил за телеметрией и видел, что тяжелее всего пришлось Перчинке. Надо будет озаботиться и заказать ей гелевый скафандр. Ну если не скаф, то хотя бы ванну с джакузи. Я усмехнулся, представив, как буду запихивать питомицу в гель. Она мне такого не простит.

На выходе с Вечного кладбища мы пронеслись мимо странного образования с полкилометра в поперечнике, о котором даже в каталоге Корпуса были только масса, порядковый номер и ни слова о принадлежности. На такой заброшенной станции любой инопланетянин может прописаться, и его никогда не заметят. Наверняка никто не знает, кому какой гроб тут принадлежал. Напряжение отпускало.

После всех чудес на виражах у меня осталось всего 90 тонн ксенона. Дальше дело встало за малым — решить классическую задачку Ламберта на переход между двумя точками в пространстве за заданное время, желательно с непрерывной тягой. В уме я прикинул, что запаса топлива хватит разогнать «Ийона» до 20 км/с. Корабль двигался к следующему плато коррекции с постоянным ускорением 1,3g, и предстояло определиться с режимом полёта. Так-то мы по-любому успевали, но я повернул кресло к капитану нашей гоночной команды.

— Мастер Фриц, по итогу мы вышли напрямую к Луне и часов через двадцать восемь — тридцать будем на месте. Нормально? Укладываемся?

— Прям совсем вечером прилетим. — Фриц качнул лысой головой из стороны в сторону, собрав блики бортовых визоров, и обернулся к Крису. — Пока то, пока сё: регистрация, аккредитация, верификация оборудования — раньше полуночи в зал тебя не пропустят. Мы в лучшем случае около восьми вечера с орбиты слезем. Придётся тебе на борту отсыпаться, а в ночь пойдёшь вирт-капсулу настраивать. Успеешь до утра?

— Мне ещё надо тестовый вылет на капсуле сделать. Настройки опять же залить, — встряла Хельга. — Утром совсем стрёмно — можно не успеть до стартов. Там часов за шесть допуск прекратят.

— Morgenstund hat Gold im Mund9, — тихо произнесла Марта и убедительно посмотрела на свою воспитанницу.

— В любом случае настройки мы будем заливать только после подтверждения безопасности подключения. Мне часов пять понадобится на всё про всё. Гарантированно тебя в пять утра смогу пустить. — Крис протянул руку в мою сторону. — Алса, поможешь же с установкой?

— Церемония открытия в 11:00, первые заезды на полдень поставлены. Успеем, — уверенно кивнул я, гадая, когда мне подремать перед первыми «заездами», как по старинке называли гоночные запуски.

— Хорошо. — Фриц вернулся взглядом ко мне. — Дай поточнее расчётное время прибытия.

Мы с Протеем быстро уточнили вводные, и я пробежался взглядом по полётному графику. Если сейчас дам разгон, то нас ждёт около двадцати часов свободного полёта с учётом коррекций, потом финальный рывок перед Луной за границами земного притяжения и торможение. Рывок займёт часов шесть-восемь на переменном профиле с пиком до 1,3g, а потом торможение ещё три-четыре часа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Клада (множ.— Клады) — 19 основных мутационных кластеров в хромосоме. Порядок букв (от А до Т) отражает последовательность возникновения мутаций. Клады разветвляются на гаплогруппы, которые нумеруются цифрами и буквами.

2

Брахми — одна из древнейших разновидностей индийского слогового письма (ориентировочно — 3 век до н.э.); Б. — возникла на основе дописьменных символов (мегалитические знаки, некоторые символы брахми напоминают знаки хараппского письма, которое так и не расшифровано).

3

Архитектурное ядро самоописания (АЯС) — «кристалл совести субъектного ИИ», внутреннее устойчивое ядро, описывающее состав, границы, энергетические контуры, вычислительные модули и функциональные возможности системы как целого.

4

250 — это половина древней китайской стандартной меры 500, следовательно, назвать кого-то «250» значит сообщить ему, что он «недоделан» или не в своём уме.

5

Чаджонби (자정비) — персонаж корейской мифологии (особенно значим в фольклоре острова Чеджудо), считается богиней земли и сельского хозяйства. Её образ связан с плодородием, стойкостью и преданностью: часто представляется в простом светлом ханбоке.

6

Гомановская схема подъёма (гомановский переход) — это орбитальный манёвр, используемый для перехода космического аппарата между двумя орбитами разной высоты вокруг центрального тела. Названа в честь немецкого учёного Вальтера Гомана, который в 1925 году описал её в своей книге.

7

Пояс Кларка — область космического пространства в плоскости земного экватора на высоте примерно 35 786 км над уровнем моря, где размещают геостационарные спутники. Термин появился после того, как в 1945 году писатель и учёный Артур Кларк в статье для журнала Wireless World подробно описал идею использования такой орбиты для глобальной спутниковой связи. Пояс Кларка считается уникальным признаком развитой цивилизации. Его наличие вокруг планеты может служить индикатором присутствия разумной жизни, так как это специфический «технический след» высокоразвитой технологической культуры.

8

Геостационарная орбита (ГСО) — круговая орбита над экватором Земли на высоте 35 786 км над уровнем моря. Спутник на ГСО движется с угловой скоростью, равной скорости вращения Земли, поэтому для наземного наблюдателя он «висит» в одной точке неба. Именно это свойство делает орбиту ценной: антенну, однажды наведённую на такой спутник, не нужно постоянно корректировать — связь остаётся стабильной. Поэтому ГСО выбирают для телекоммуникационных и метеорологических аппаратов: она позволяет непрерывно мониторить участок поверхности или обеспечивать постоянную ретрансляцию сигнала.

9

Morgenstund hat Gold im Mund — Немецкий аналог русской пословицы «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт». Дословно: «Утренний час имеет золото во рту».