Нулевой слой

Ближайшее окно повторного рассмотрения открывалось через девять часов.

На счётчике охранного срока оставалось:

68:31:44.

— Быстро, — сказала Ника.

Она сидела напротив, окружённая проекциями будущего неизменяемого полевого образа. Самого образа ещё не существовало; Ника моделировала его границы по изоляционному контуру.

— Что быстро?

— Они даже успели сделать вид, что читали.

Илья снова открыл заявку. В строке оборудования значилось:

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ РЕКОНСТРУКТОР ДИНАМИЧЕСКИХ СОСТОЯНИЙ РДС-2.

Ниже система добавила предупреждение:

ОПЫТНАЯ ЭКСПЛУАТАЦИЯ. ОГРАНИЧЕННЫЙ РЕСУРС. ПРИМЕНЕНИЕ ТОЛЬКО ПРИ ОТСУТСТВИИ БЕЗОПАСНОЙ АЛЬТЕРНАТИВЫ.

— Убери его, — сказала Ника.

— Нет.

— Мы ещё не вошли в массив. Не знаем, есть ли там объект, требующий динамической реконструкции.

— Когда узнаем, будет поздно согласовывать.

— Это риск срока. Не обоснование прибора.

Она развернула карту предполагаемых зон.

— Для поверхности нам дадут неизменяемый полевой образ и рабочее ответвление, эмуляторы форматов, анализатор связей и криминалистический стенд. Сначала надо доказать, что этого недостаточно.

— Если докажем через сорок часов, ждать будет некогда.

— Значит, заявка должна описывать не находку, которой у нас нет, а условия, при которых штатные средства станут опасны.

Илья посмотрел на неё.

— Ты предлагаешь оставить РДС?

— Я предлагаю перестать просить его как талисман.

Реконструктор находился в институте четыре месяца. За это время его включали дважды: на приёмке и на демонстрации межведомственному совету. Во втором случае повреждённый модуль вошёл в прежнее динамическое состояние, но за семь секунд успел показать лишь старую схему авторизации.

В отчёте написали:

ПОЛУЧЕННЫЙ РЕЗУЛЬТАТ МОГ БЫТЬ ДОСТИГНУТ МЕНЕЕ РЕСУРСОЁМКИМИ СРЕДСТВАМИ.

После этого производство второй серии приостановили.

Единственный РДС-2 хранился этажом ниже: матовый блок размером с письменный стол, окружённый кольцом автономной изоляции. Илья видел его только через стекло. В отключённом состоянии прибор выглядел почти разочаровывающе — ни сложных манипуляторов, ни отдельного вычислительного зала, только корпус и пять небольших индикаторов вокруг центрального контура. Ника называла его самым дорогим способом открыть старый файл.

Но открывал он не файл. На несколько секунд РДС собирал вокруг объекта исчезнувшую среду: зависимости, старые протоколы, порядок событий, способы обращения к соседним компонентам. Если реконструкция была верна, объект начинал делать то, ради чего когда-то существовал. Если нет — убедительно изображал чужое прошлое. Именно поэтому каждое применение считалось не только расходом, но и риском получить правдоподобную ошибку.

— Сколько осталось ядер? — спросил Илья.

Он убрал из заявки формулировки о «восстановлении утраченного контекста». Такие слова годились для учебника, но ничего не значили для комиссии, распределявшей мощности между экспериментальным институтом и системами водоснабжения, урожайности и пожарного прогноза.

— Опиши риск, — сказала Ника.

Илья начал заново.

Пять миграций могли сохранить содержимое файлов и уничтожить их поведение. Рабочая среда Орлова, если она существовала, могла состоять не из отдельных документов и программ, а из отношений между ними. Статический анализ увидит объекты. Криминалистический стенд восстановит код. Но обычная реконструкция сначала выберет известный класс системы и только потом достроит недостающее.

РДС-2 мог на несколько секунд вернуть объекту условия, в которых тот существовал, не исправляя его под современное ожидание.

Ника читала через его плечо.

— Теперь ограничения.

— Применение только по решению руководителя поля.

— Это защита твоих полномочий, а не объекта. Нужна защита объекта.

— Недостаточно. Для каждого импульса заранее фиксируется объект, вопрос и причина, по которой статический метод неприемлем.

Илья добавил.

— Любой участник может внести возражение. Я могу остановить подготовку при угрозе контрольному состоянию.

Добавил.

— Неиспользованный ресурс возвращается.

— Да.

— И максимальное число применений без нового разрешения — три.

— Почему не два?

— Один может определить функцию рабочей среды. Второй — проверить ветвление или повторяемость. Третий нужен на случай, если первые два изменят сам вопрос. Больше без нового решения — уже не исследовательская осторожность, а привычка заменять непонимание запуском.

Илья повернулся к ней.

— Физически их пять.

— Поэтому запрос на все пять выглядит как намерение запускать всё непонятное. Три разрешённых. Два запечатанных.

— Ядра заберут.

— Не смогут без полной перенастройки. Они встроены в общий контур и сертифицируются вместе. Я читала документацию, пока ты смотрел через стекло.

Он внёс последнюю строку:

НЕ БОЛЕЕ ТРЁХ ИМПУЛЬСОВ БЕЗ ПОВТОРНОГО РЕШЕНИЯ РЕСУРСНОЙ КОМИССИИ.

— Теперь это план, — сказала Ника.

На связь вышла Алмазова.

— Руднев, вы снова запросили РДС-2.

— Да.

— Первая заявка возвращена.

— Вторую отправили сейчас.

— Первый раскоп института не должен начинаться с максимального комплекта оборудования, необходимость которого мы не можем доказать.

— Без него мы сможем восстановить содержимое и всё равно не понять, чем оно было.

— Это написано в проекте лаборатории.

— И названо недоказанным. Если прибор не войдёт в настоящий раскоп, доказательств не появится никогда.

— Мы и не просим применять его без доказательства. Просим доставить заранее, потому что аварийное рассмотрение займёт до восьми часов.

— Запрос пяти импульсов равен трети годового ресурса лаборатории.

— Использовать разрешаем три.

Алмазова просмотрела новую заявку.

— Ограничения Сафроновой?

— Совместные.

— Нет, — сказала Ника. — Ограничения мои. Обоснование его.

Алмазова задержала взгляд на ней.

— Правильно. Через двенадцать минут вас заслушает Резников. Я не обещаю поддержки.

Связь закрылась.

— Это было «нет»? — спросил Илья.

— Это было «теперь хотя бы есть что отклонять».

Перед выходом Ника сохранила две версии заявки: первоначальную и исправленную.

— Зачем первая?

— Чтобы потом никто не сказал, будто ограничения были очевидны с самого начала. История решения тоже часть решения.

Илья хотел заметить, что они ещё не начали раскоп, но промолчал. Судя по всему, для Ники он уже шёл.

Зал комиссии оказался меньше учебного. За овальным столом сидели Алмазова, двое специалистов по цифровому наследию, Савельев и Тимур Резников — координатор распределения мощностей «Равновесия».

Нике предложили место у стены. Илья остался стоять напротив комиссии.

Резников начал без приветствия:

— Стоимость пяти импульсов превышает стоимость полной консервации вашего объекта на трое суток. При этом вы не можете назвать ни одного конкретного объекта применения.

— Съёмка поверхности ещё не проведена.

— Следовательно, необходимость не установлена.

— Установлено, что после её появления времени на обычное согласование может не остаться.

— Существуют аварийные процедуры.

— Высшая срочность занимает двадцать минут. Но высшей категории у объекта нет, потому что его значение не доказано. А прибор нужен именно там, где значение невозможно доказать статически.

— Это не противоречие, — сказал Резников. — Это ограничение. Иначе любой старый массив получал бы максимальный ресурс на основании собственной неизвестности.

— Поэтому мы ограничили применение тремя импульсами и конкретными критериями.

Резников вывел карту распределения. Три свободных ядра могли понадобиться для анализа аварии в старой системе водных резервов. Два оставались лабораторным резервом. За каждой меткой стоял объект, чьё значение уже было доказано: оборудование, от которого зависела подача воды нескольким районам; управляющий модуль, способный повторить опасную команду; система, которую нельзя было безопасно разбирать статически. Рядом с ними сектор 18-Г выглядел тем, чем пока и являлся, — тёмным пятном с фамилией умершего учёного.

— Что отложить ради вашего архива?

Илья посмотрел на схему.

— Ничего. Пять ядер уже изготовлены для РДС-2. Переработка даст практический ресурс, но уничтожит единственный инструмент до первой настоящей полевой работы.

— То есть архив должен получить резерв потому, что иначе экспериментальная программа не получит шанса оправдать себя?

— Нет. Потому что решение о ненужности инструмента нельзя принимать до случая, для которого его создавали.

— Возможно, закрытие неудачной программы и будет практическим результатом.

— Тогда решение примут по результату применения, а не вместо него.

Алмазова не вмешалась. Илья видел, чего ей это стоило. Она могла напомнить, что лабораторию создали по решению того же совета, который теперь требовал доказать её полезность. Могла перевести спор в защиту института. Вместо этого позволяла Резникову рассматривать заявку так, словно на кону не стояло будущее её проекта. Любой другой способ поддержки сделал бы правоту Ильи подозрительной.

Резников убрал карту.

— Объясните без терминов, что РДС умеет такого, чего не умеет Координатор.

Илья почувствовал, как подготовленные формулировки стали бесполезными.

— Координатор может восстановить наиболее вероятное содержимое повреждённого объекта. Подобрать среду, определить назначение по известным аналогам.

— Да.

— Но если объект был частью уникальной системы, которой больше нет, он восстановит его так, как подобный объект должен был бы работать сейчас.

Резников не возразил.

— РДС не пытается исправить объект. Он возвращает ему условия, в которых тот существовал. Не спрашивает, чем он должен быть. Даёт показать, чем он был.

— По вероятностно реконструированной среде.

— Да.

— Значит, тоже может ошибиться.

— Может.

— Почему тогда доверяете ему больше?

— Не больше. Иначе. Координатор отвечает на вопрос: какое восстановление наиболее вероятно? РДС — на другой: при каких условиях сохранившаяся структура снова делает то, что делала прежде? Иногда ответы совпадут. Иногда нет.

— И вы заранее не знаете, какой случай перед вами.

— Поэтому прибор нельзя применять автоматически. Но именно поэтому он должен быть доступен до того, как мы узнаем.

Резников впервые посмотрел на Алмазову.

— Хороший ответ.

— Но не основание для пяти ядер, — сказала она.

— Нет.

Резников открыл раздел ограничений.

— Необходимость определяет руководитель поля. Объект должен быть значим для структуры слоя, его функция не устанавливается статически, а обычная реконструкция способна изменить контекст. Всё одновременно?

— Да.

— Решение записывается до запуска?

— Да.

— С возражениями группы?

— Да.

— Право консерватора остановить подготовку?

Ника ответила сама:

— До устранения угрозы контрольному состоянию. Отмена моей остановки тоже фиксируется до действия.

— Принято. Координатор получает полный доступ к журналу?

Илья ответил не сразу.

— К журналу запуска — полный. К содержимому объекта до фиксации исходного состояния — только контроль безопасности.

— Вы ограничиваете Координатора внутри мировой сети?

— Внутри изоляционного контура. Его предварительная реконструкция может изменить вероятностное состояние объекта ещё до нашей фиксации.

На панели появилось подтверждение:

ОГРАНИЧЕНИЕ ФУНКЦИОНАЛЬНО ДОПУСТИМО. АВТОМАТИЧЕСКОЕ ДОПОЛНЕНИЕ МОЖЕТ ИЗМЕНИТЬ ИССЛЕДУЕМОЕ СОСТОЯНИЕ.

— При этом я сохраняю право немедленно прекратить процесс при угрозе инфраструктуре или появлении самостоятельной активности неизвестного типа, — сказал Координатор.

Резников кивнул.

— Три импульса доступны полю. Два остаются заблокированными. Разблокировка — отдельным решением комиссии. Прибор передаётся после формирования неизменяемого полевого образа и съёмки поверхности.

На заявке появился статус:

ОДОБРЕНО УСЛОВНО.

РДС-2.

ФИЗИЧЕСКИЙ ОСТАТОЧНЫЙ РЕСУРС: 5 ИМПУЛЬСОВ.

ДОСТУПНЫЙ ПОЛЕВОЙ РЕСУРС: 3 ИМПУЛЬСА.

— Каждый запуск должен дать результат, недоступный штатными средствами, — продолжил Резников. — После первого необоснованного применения прибор будет отозван.

— Обоснованность комиссия оценит после результата?

— Именно так оценивают решения при ограниченных ресурсах.

Резников вывел соглашение о персональной ответственности: отзыв прибора, приостановка допуска руководителя, отдельная экспертиза действий группы.

Илья подписал его в реестре. Подпись заняла меньше секунды. В отличие от листа Алмазовой здесь не осталось ни зацепившегося грифеля, ни следа колебания — только отметка, что ответственность принята.

Над столом возникла схема РДС-2. Пять ядер располагались вокруг центрального контура. Три получили зелёную рамку. Два остались белыми, без допуска. Физически они находились в том же приборе, участвовали в его сертификации и могли быть израсходованы. Для поля их как будто не существовало.

— Возможно, это последние пять импульсов, изготовленных для этой системы, — сказал Резников. — Решение о продолжении программы примут по итогам вашего применения.

— То есть хороший результат может спасти РДС?

— Обоснованный результат. Если прибор не найдёт ничего нового, но вы докажете, что без него нельзя было установить отсутствие функции, это тоже результат.

Илья запомнил формулировку. Позже она могла оказаться важнее обещания успеха.

Когда заседание закончилось, Илья несколько секунд не вставал. Разрешение выглядело победой только до тех пор, пока не прочитать условия ещё раз. Один необоснованный импульс мог лишить институт прибора, его самого — допуска, а всю программу — будущего.

Ника догнала его у лаборатории.

За толстым экраном стоял РДС-2: матовый корпус, изоляционное кольцо, пять белых индикаторов.

— Три, — сказала Ника.

— Пять.

— Пользоваться можно тремя.

— Внутри всё равно пять.

— Это говорит археолог или человек, уже придумавший, как нарушить решение?

— Человек, который не любит, когда часть инструмента объявляют несуществующей только потому, что к ней закрыт доступ.

На панели лаборатории появилось:

ПЕРЕДАЧА В ПОЛЕВОЙ КОМПЛЕКТ — ПОСЛЕ ЗАВЕРШЕНИЯ СЪЁМКИ ПОВЕРХНОСТИ.

Рядом уменьшался срок:

67:58:06.

У них было меньше трёх суток, один неизвестный архив и пять самых дорогих импульсов, три из которых им пока разрешили потратить.

4. Разрешение на территорию

К полудню выяснилось, что у сектора 18-Г было больше владельцев, чем сохранившихся частей.

Физические узлы принадлежали международному инфраструктурному фонду. Адресное пространство числилось за компанией, ликвидированной шестьдесят восемь лет назад. Последний договор хранения заключил её дочерний оператор; после двух банкротств обязательства переходили от корпорации к государственному управляющему, который теперь утверждал, что никогда их не принимал.

Юридический контур развернули в бывшей читальной комнате института. На длинной стене возникало дерево собственности: договоры, уступки, слияния, судебные решения и десятилетия, в течение которых никто не вспоминал о массиве. Каждая ветвь отвечала только за свою часть: узлы, адреса, договор хранения, авторские права на программы, персональные данные, наследуемые права на переписку. Единого владельца у сектора никогда не существовало. Он распался юридически раньше, чем физически.

Илья всё лучше понимал, почему Координатор признал его бесхозным.

— Можем начать съёмку поверхности? — спросил он.

Юрист института Савельев не оторвался от документов.

— Съёмку внешнего контура — да. Изменение или раскрытие — нет.

— Мы работаем с копией.

— Копирование тоже вмешательство, если право воспроизведения не установлено.

— Тогда как Ника строит полевую среду?

Она подняла обе ладони.

— Пока только схема адресов. Ни одного байта содержимого.

— А контрольные суммы?

— Только внешние, уже созданные Координатором при изоляции. Я не обращалась к объектам.

— Метки времени?

— Тоже нет. Дата может оказаться частью биографии, а биография — частью личного слоя.

— Охранный срок идёт.

— Юридическое время редко помогает физическому, — сказал Савельев. — Но нарушение права не становится меньше оттого, что вы спешили.

На экране появилась новая ветвь:

ПРАВА НА ПЕРСОНАЛЬНЫЕ ДАННЫЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ.

Имя Глеба Арсеньевича Орлова. Дата смерти. Отсутствие прямого цифрового завещания. Два живых представителя наследственной линии.

Кирилл Орлов, преподаватель истории сельскохозяйственных технологий, сразу согласился на исследование при условии, что семье не предъявят расходов и результаты будут открыты.

Агата Орлова, правнучка старшей дочери учёного, имела статус хранительницы семейного цифрового наследия.

— Это собственник? — спросила Ника.

— Нет.

— Единственный наследник?

— Нет.

— Тогда что именно она хранит?

— Право сказать «нет».

Рядом с именем Агаты стоял знак Непрерывности: незамкнутая окружность, через разрыв которой проходила тонкая линия.

Движение возникло из споров о посмертных цифровых моделях. Сначала семьи запрещали коммерческие имитации умерших. Потом речь зашла о помощниках, которые десятилетиями обучались на одном человеке и могли сохранять не только сведения, но устойчивые способы реакции, предпочтения и самоотнесения. Сторонники Непрерывности не утверждали, что каждая такая система является человеком. Они утверждали другое: уничтожение, копирование или запуск нельзя считать нейтральным действием только потому, что статус системы неизвестен.

Основной тезис Непрерывности формулировался осторожно:

НЕВОЗМОЖНОСТЬ ДОКАЗАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ ЛИЧНОСТИ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВОМ ЕЁ ПРЕКРАЩЕНИЯ.

— Агата уже знает? — спросил Илья.

— Ответила сразу. Требует срочного слушания.

— А Кирилл?

— Согласен на всё научно ценное, если семья ничем не обязана.

Ника хмыкнула.

— Одна боится, что потревожат предка. Другой — что предок окажется дорогим.

— Оба опасения законны, — сказал Савельев. — И оба могут относиться к разным слоям одного массива. Право на опубликованный научный текст, право на частное письмо и право на адаптационную модель не обязаны переходить одному человеку.

Слушание назначили на четырнадцать часов. До него разрешили создать только нулевую карту внешнего контура: адреса и направления связей без содержимого. Даже метаданные извлекались выборочно.

— Дата файла тоже частная жизнь? — спросил один из выпускников.

— Если по ней можно восстановить действия человека — да, — ответил Савельев.

— Тогда весь архив частная жизнь.

— Именно поэтому решение не принимает одна лаборатория.

Полевую работу перенесли в изоляционный зал. Над круглым столом Ника развернула поверхность сектора: разорванные каталоги, остатки маршрутов, внешние связи и признаки пяти переносов. Содержимое скрывали матовые оболочки.

— Пока нет разрешения, мы не должны по форме угадывать, что внутри, — сказала она. — Размер, тип и активность тоже могут раскрывать содержание.

У массива появились неуверенные края. Большая часть лежала в одном адресном диапазоне, но отдельные ветви уходили за охранный контур. Некоторые обрывались на очищенной территории. Другие вели к действующим хранилищам. Ника помечала не только адрес, но и степень уверенности: подтверждённая связь, поздний маршрут, вероятный остаток миграции, неизвестное отношение. На карте впервые становилось видно, что юридическая граница, техническая граница и граница самого объекта не совпадали. Один документ мог физически лежать в секторе фонда, юридически принадлежать наследнику, а функционально быть частью среды, которую нельзя понять отдельно от десятков чужих объектов.

— Владельцы внешних адресов? — спросил Илья.

— Семнадцать частных массивов, три университетских архива, медицинская система, два исчезнувших домена и участок «Равновесия».

Несколько человек повернулись к ней.

— Связь поздняя, — сразу добавила Ника. — Вероятно, маршрут одной из миграций. Пока только фиксируем.

— Отдельной меткой. Без трактовки, — сказал Илья.

Верхние структуры массива выглядели регулярными — работа поздних сортировщиков. Ниже проступали неровные связи, иногда соединявшие десятки объектов через невидимый центр.

Сам центр лежал глубже разрешённой области.

— Обычный индекс, — сказала Ника.

— Возможно.

— Резервный каталог.

— Возможно.

— Ты опять начинаешь верить в находку.

— Я отмечаю место, к которому нельзя прикасаться.

Он поставил вокруг центра запретную зону.

На панели появилось:

ОГРАНИЧЕНИЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАНО.

ОСНОВАНИЕ: НЕИЗВЕСТНАЯ ФУНКЦИЯ, ВЫСОКАЯ СВЯЗНОСТЬ.

Савельев вызвал Илью за десять минут до слушания.

— Агата Орлова требует присутствия руководителя поля.

— Что можно сообщать?

— Всё из ходатайства. Ничего о неподтверждённой связи с «Равновесием».

— Маршрут существует.

— Значение маршрута не установлено. Одно громкое слово может стать способом давления на наследников.

Он закрыл документы.

— И не называйте РДС оживителем.

— Почему?

— Мы просим разрешение исследовать возможные следы личности, а не рекламируем воскрешение мёртвых.

Слушание проходило дистанционно. С одной стороны виртуального стола сидели Алмазова, Савельев, Илья и представитель комиссии по наследию. С другой — Кирилл и Агата Орловы.

Кирилл подключился из учебной аудитории. За спиной висели фотографии старых сельскохозяйственных машин. Он выглядел человеком, которого отвлекли от работы неожиданным наследством.

Агата сидела в затемнённой комнате. Белые волосы были собраны назад, на шее — знак Непрерывности. Она смотрела на Илью.

Председатель изложил запрос: создать один изолированный неизменяемый полевой образ с рабочим ответвлением и исследовать содержимое по поэтапному протоколу.

— Я согласен, — сказал Кирилл. — Если семье не выставят счёт.

— Расходы несёт государство.

— Тогда возражений нет.

Агата спросила:

— Какая личностная плотность установлена?

— Содержимое ещё не исследовано, — ответил Савельев.

— Значит, вы не знаете, архив ли это. Не знаете, сохранилась ли модель. Но уже хотите создать копию.

— Изолированную. Без запуска активных компонентов.

— Копия личности остаётся личностью?

— Закон не даёт общего ответа.

— Закон отложил ответ, назвав вопрос философским.

Кирилл вздохнул.

— Никто не собирается разговаривать с прадедом.

— Мы не знаем, с кем они собираются разговаривать.

Председатель попытался вернуть разговор к процедуре:

— На первом этапе речь только о документах.

— Если бы вы знали, что там только документы, вам не требовалось бы моё согласие, — сказала Агата.

Она снова обратилась к Илье.

— Вы нашли массив?

— Остановил его очистку.