В аду нам не рады

— А догадайся-ка, писатель!

ГЛАВА 1

31 октября в пятом часу утра гусь рядовой Заур Аткалаев, мочивший свою третью смену своего второго за службу караула на угловой вышке второго поста, братский пацан, короче, из первой батареи, земляк, короче, молодой, но не гусила, конечно, не скажи так, стойкий такой, морально сильный, короче, парень, заметил постороннее движение в дождливой ледяной темноте за контрольно-следовой полосой.

Это был нарушитель.

Заур Аткалаев мгновенно очнулся от сумрачно-реактивного состояния советского часового в начале смены под ледяным дождём ноябрьской ночью. Мгновенно разгорячившись, он сбросил с шапки капюшон плащ-палатки, расправив под шинелью и плащом плечи, выпростал моментально из-под плаща автомат, вдохнул полной широкой грудью влажный мороз, чтобы крикнуть наконец-то заветное: «Э-эбля, кто идёт, стой, эй!». Он давно дал себе слово, ещё в прошлом, первом, карауле, что обязательно поймает п***й какого немца-проверяющего, хоть командира части, или хоть даже подполковника Симакова, без разницы, короче, любого, подкрадывавшегося выцепить нарушение обязанностей часового и снять с караула, навеки, до дембеля посадив на ремень, поймает и повозит его мордой по земле, поигрывая над ним взведённым автоматом. (Сегодня, между прочим, дежурным по части как раз был майор Кошатин, известный любитель подкрасться к спящему часовому12, украсть магазин и засадить на губу.) Короче, Заур Аткалаев вдохнул нормально так воздуха и, короче, открыл рот кричать. Но во время этого вдоха Заур Аткалаев разглядел диверсанта и понял мгновеннейше, что это не проверяющий, не шпион, не человек, а шайтан, по-русски дьявол из фильма про всадника без головы. Что ему, Зауру Аткалаеву, одинокому в ночи, в бабушкиной ночи, внутри которой силы зла кишат кишмя и властвуют безраздельно, явился шайтан. А шайтан никогда не является без причины. И не уходит без съеденной души.

Прожектор жёг тьму, зрение у Заура было отменное, заступил на вышку он всего полчаса назад, ему было холодно, но он ещё не окоченел, служба его зае***а, разумеется, как всякого срочника, но он ещё не устал от неё и не собирался, он был цивилизованный человек, окончил школу на четвёрки, был активным комсомольцем, точно знал, что ему нужно поступить в партию к дембелю хотя бы кандидатом, готов был на многое ради этого, и дембельнуться обязательно старшим сержантом минимум, как старший брат, короче. И к брату в милицию.

Словом, он был нормальный такой парень, знающий, десять классов, современный, в семье был видеомагнитофон и тринадцать кассет, и политику партии понимал, и службу чувствовал со всеми её приличиями и обстоятельствами (недавно в кухонном наряде, где из двенадцати человек было девять дембелей, он второй зал сам накрыл, никто его не припрягал, но он, короче, увидел, что пацанам трудно вдвоём целую «кухню» мочить, такой был парень) — но бабушке с её жестокими вечерними сказками он верил больше, и эта вера совпадала с «Зловещими мертвецами» на кассете. В цепочке рефлексов «увидел — подумал — понял, что̀ видит» понятия «подумал» у него не было, и никогда не было, и сейчас конкретно тем более, и, поэтому, далее, увидев настоящего шайтана из бабушкиных сказок и американского кино Заур не испугался, — он состарился. Потерял яхь, честь, лицо, короче. Все потом говорили, что он разум потерял, спятил, с ума сошёл. Для родителей так говорили, короче.

...Всё было так отчётливо видно сверху, с вышки, в лежащем набок конусе белого света прожектора, развёрнутого по-над контрольно-следовой полосой на угол рва, полосе предстоящего. Дождь казался прозрачным на фоне стеклянной прозрачности ледяной корки, покрывшей за каких-то три часа и степь, и каждый её бугорок, и каждый сухой скелетик полыни, и забор, и колючую проволоку на заборе, каждую скобочку и каждую колючку, и рядовой Заур Аткалаев, обладавший орлиным зрением, разглядел человека без головы во всех подробностях, как только тот выбрался на четвереньках, толкая раной вперёд голову перед собой, из тьмы на вал рва13, отделявшего степь от охраняемой территории. Да там и было-то чуть больше десяти метров.

…На верхушке вала человек без головы задерживаться не стал. Он толкнул голову, она покатилась, и, съехав по льду на животе вслед за головой и подобравши её в луже, безголовый, мёртво распрямившись, ступил на КСП и заковылял по ней к забору. Вот эти шесть-десять метров «контрольки» оказались дорогой длинной и тяжёлой. Человек без головы трижды упал, дважды он терял направление, терял и время, нашаривая в оледеневших бороздах укатившуюся во время третьего падения голову. Минуты две шёл шесть метров, короче, гололёд был страшный. Наблюдать за мучениями шайтана было чрезвычайно тягостно, хотелось помочь. Он двигался вслепую, левым боком вперёд, ощупывая землю перед собой ногой. На ноге сохранились остатки носка. На правой сохранился сапог. Потлевшие, расползшиеся по швам бриджи пэ-ша14 и пёстрый серый прелый вшивник без ворота с короткими рукавами, надетый на бело-сизый торс мертвеца, впитали в себя годы подземной грязи, и дождь со льдом — шёл дождь со льдом — не успел ещё и пяди отмыть проглиненой насквозь ткани. Свою голову человек без головы держал кверху обрубком шеи, обеими руками прижимая её к животу лицом. Из гнилого месива над плечами торчал верх позвонка, ослепительно белый, сверкающий ярче, чем сверкали в луче прожектора мокро остеклённая земля, по которой человек без головы шёл, мокрый ледяной забор, к которому он шёл, мокрая ледяная колючая проволока поверх забора, ожидавшая его, острые, как трассеры, струи дождя из тьмы сверху. Всё было видно чрезвычайно отчётливо. Как на сцене. Видно было, как капли выбивают брызги из каких-то углублений в ране вокруг позвонка.

Всё видел Заур Аткалаев. И он стал старый, вялый и больной, беспомощный и как побитый, но он всё видел и видел шайтана, всё видел и видел и видел, и не мог не видеть его, и он состарился, короче, не как хороший, уважаемый старик, а как плохой старик, русский, слабый. Старик без лица, старик без потомков. Никто не заплачет, никто не придёт на соболезнование.

Нет сильных, в одиночку стоящих перед шайтаном. Только праведники в одиночку сильны перед шайтаном.

Заур Аткалаев не был праведником, и он был один. Со второй вышки, на которой стоял дембель пид****с Симаев, известный шестёрка подполковника Симакова, шайтана видно не было, она (вышка) была в двухстах метрах через территорию склада вооружений наискосок... Да п***й на Симаева, короче. Кровь в Зауре Аткалаеве так сразу остыла, как на утюг прыснули изо рта. А когда остывает кровь в человеке? Ц, не знаешь. Когда человек стареет кровь остывает у него. А когда он умирает, она тогда остыла уже, понял, короче? С каждым шагом шайтана Заур старел. Один шаг шайтана босой ногой — десять лет проходило в душе Заура. Шайтан приставлял ногу в сапоге — ещё десять лет, короче. Не испугался он, а состарился. Потерял яхь, уронил лицо, короче, честь потерял, ещё раз вам говорю. Стал отражением шайтана, сам стал шайтан, понялэ-э?

Шайтаны идут на запах труса, на запах шлюхи и на запах маленького ребёнка. Заур Аткалаев знал, что шайтан идёт прямо к нему, но не понимал, идёт к нему как к трусу, как к ребёнку или как к шлюхе. И было неважно, что между шайтаном и ним забор с колючей проволокой, а он, Заур, ещё и на вышке стоит, и автомат у него, и плащ у него брезентовый непромокаемый. Для шайтана это всё тьфу, по**й ему, неважно, короче.

Ясно, короче, он давил на спусковой крючок, и целился, но сами по себе руки у него стреляли и целились. А Заур умом забыл и про автомат, и про палец, и про предохранитель, короче, про всё вообще забыл. Шайтан сосал его душу, пил его кровь, еб** его мозг. Ты бы не забыл про оружие, когда к тебя мертвец без головы идёт?

Забыл бы я? Ц, не знаю, короче.

…Шайтан добрался до забора, и было уже ясно, что идёт он не прямо к Зауру, а чуть мимо него. Видимо он шёл по своим делам, не к Зауру конкретно. Но это не легче, увидевший шайтана уже проклят. Где-то между составляющих сейчас Заура старости, вялости и беспомощности реяло нечто — не мысль, а эмоция, — повелевающее ему, сыну Заура и внуку Вахида, — открыть, наконец, огонь, броситься, наконец, в смертный бой, чтоб хотя бы умереть, а не мучиться сто лет и ещё тысячу, ведь жизнь всё равно закончилась, к этому ведь всегда нужно быть готовым, как мужчине, короче. И Заур Аткалаев до сегодняшнего уверен был, что он готов. Но он не был.

Ты вялый больной безликий старик, так говорила сейчас ему его про̀клятая душа, пытаясь обмануть самое себя, договориться с собой, уговорить, оправдаться. Я просто старый больной старик, твердила она, я не ничтожный трус, моё лицо со мной. Я просто старый больной старик, я не ничтожный трус, моё лицо со мной... Я просто старый больной старик, я не ничтожный трус, моё лицо со мной... вот оно, смотрит на меня из рук безголового. Из меня смердит трусость и грех, я старик, шлюха и ребёнок, и сейчас моё потерянное лицо выдаст ему меня, и он придёт меня сосать. Возьмёт меня в рабство. Возьми меня в рабство. Я буду верно тебе служить.

Труп с головой в руках топтался у забора — в пяти метрах от Заура. Чтобы продолжать видеть его Зауру приходилось перегибаться через перила, высунувшись в бойницу. Потоптавшись, труп положил голову на лёд, на ухо, стриженным облезлым в рваных до кости складках затылком к Зауру. (А так важно было рассмотреть лицо головы, может быть, оно ничего, не злое!) Труп принялся ощупывать забор.

Крошка от зубной эмали наполняла зауров рот. Сквозь стук дождя по шапке и сзади по брезенту ему слышался скрежет когтей по бетону. Труп поднял свою голову, перекинул её через забор, через забор и через проволоку. Не было никаких сомнений, что, если он ничем не видит, то чем-то волшебным всё знает и чует. И про Заура тоже, короче, знает. Знает он про Заура, но, короче, как про муху про Заура знает, сидит на стене рядом муха, ну и что, короче, муха ведь.

Голова, вращаясь, сверкнула в полёте, брызги отлетели от неё, летящей, и с деревянным стуком она упала в лужу на ледяной асфальт внутри охраняемой территории склада вооружений.

Труп, ничем теперь не обременённый, очень естественно подпрыгнул, ухватился за верх забора, подтянулся, как сильный молодой, забросил ногу в носке, подтянул колено. Не-ет, двигался он не как мертвец, конечно, не как в кино на одной из тринадцати кассет, принадлежавших семье Аткалаевых, богатой, уважаемой в городе семье. (Было четырнадцать кассет, но про одну из них, плохую, узнал дед, специально приехал, отобрал у отца и спалил в тазике на балконе. Сто двадцать рублей та кассета стоила. А потом два дня сидел у телевизора, проверял остальные, ругался.) Не ковылял, короче, шайтан, не шаркал, нормально так двигался. А вот на проволоку внимания он не обращал, как мертвецу и полагается, проволоки не боялся, боли не чувствовал, кожи не жалел. Заур видел, как ломался дециметрами лёд на проволоке, как колючки впивались в мёртвую плоть, как резали бескровными полосами предплечья, раздирали гнилой вшивник, и как труп справляется, голыми ладонями отминая проволоку от себя, отцепляя от плоти колючки, чтобы не мешали, короче.

И вот шайтан стоит на заборе, коленями опираясь на провисшую проволоку, как будто отдыхая. А на самом деле показывая себя своему верному рабу, являя ему свою мощь, заставляя раба любоваться собой, своим равнодушием к боли. С равновесием у шайтана был порядок, хотя одежды теперь на нём, считай, и не было, на заборе он стоял свободно, будто на земле.

Постояв так, шайтан перенёс ноги своего трупа через проволоку и упал всем его телом вперёд, за пожарный ящик с песком. Теперь шайтан был на охраняемой территории официально.

На проволоке остались свисающие ошмётки плоти и мокрые тряпочки.

Тут Заур Аткалаев впервые за целый прошедший век перевёл живое ещё дыхание, проглотил острую кашу во рту, сел, где стоял, и, уже не опасаясь привлечь шайтана звуком, заскрёб по стальному полу каблуками, забивая себя в угол кабины, выставив перед собой автомат, но не как оружие, а как последнее препятствие. Плащ мешал бешено. Сверкал трассерами дождь на фоне зимнего пространства в освещённых проёмах бойниц и двери. Внизу, под вышкой было тихо. Не тихо было, короче, дождь шумел, но шайтана не было слышно. И Заур подумал.

Не подумал, короче, а понадеялся, что пока ничего ещё, может быть, не потеряно. Что минул его шайтан, не обратил на муху внимания, или лучше так, понял праведность Заура и пошёл себе, куда ему, шайтану, надо, не стал связываться. А значит. Никто не видел позора? Никто. И не надо никому знать про него. Хотя бы пока, короче. А явится шайтан снова, будет аргумент: ц, не выдал я тебя, о нечистый, прошлый раз, не помешал, ну и, короче, давай поговорим как мужчины, о деле.

Зазвякала одинокая подковка на прутьях стальной лестницы. Шайтан поднимался на вышку.

У Заура Аткалаева лопнул сосуд в глазу, и он навсегда забыл родной язык.

— Слушай, эй, короче, давай договоримся, а! — заскулил он, бешено дёргая на себя спусковой крючок. — Эй, слушай, короче, куда ты идёшь — я первым иду, всех убиваю, кто увидим, нормально дойдём, слушай, а-а?

Над растянутым коленями подолом плаща и над стволом автомата появились голые бескровные плечи и влажный зрачок позвонка в полутьме раны. Стоящего на ступеньках шайтана можно было легко пнуть каблуком, можно было ткнуть компенсатором, но шевелиться было нельзя, ни в коем случае, ни за что. Шайтан поднял свою голову, отвёл её щекой ствол автомата в сторону и приблизил её к лицу Заура. Теперь Заур не хотел видеть лица шайтана, но теперь ему пришлось. В темноте под крышей кабины мёртвая голова была неузнаваема, Заур понял лишь, что глаз у неё нет, под опухлыми приспущенными веками — дыры. Вроде бы были ещё усики. Ничем могильным или гнилым не пахло. В общем, всё было не так уж противно, можно выдержать, и предложение помочь добровольно и самому Зауру нравилось, на месте шайтана он бы согласился.

— Слушай, давай вместе пойдём, а, — сказал он ещё раз.

Голова была очень круглой. Шайтан держал её снизу, запустив пальцы в мясо, внутрь шеи.

— С-с-с-сёма-а-а-а... — сказало Что-то. Откуда-то рядом. Не головой сказало. Не вывернутыми губами головы. Зубы там гнило блестели, но голос не оттуда шёл, короче.

— Э, не скажи так страшно, пойдём лучше, убьём всех, потом иди, — сказал Заур.

— С-с-с-сёма-а-а...

— Слушай, давай, это, короче, какой Сёма, я Заур, брат!

— З-зёма-а... Х-х-ханверт, тетрадка ес-с-сть? Пис-с-смо... — явственно проговорило Что-то вроде бы прямо в ухо и сзади, чуть ли не под капюшоном Заура помещаясь.

Заур молчал.

— Зёма, тетрадку, конверт, ручку дай, письмо написать надо.

Грянул скрежещущий школьный звонок телефона на стенке кабины. По этому звонку оборвался дождь, резко усилился мороз, а Заур потерял сознание и закричал. Сознание он потерял навсегда. Больше он ничего никогда не помнил, больше ничего и не видел, но это нельзя назвать зрением, памятью, воспоминанием, сном или бредом. Лицо головы шайтана. Оно, короче, просто стояло перед ним, целиком, как в зеркало смотришь сблизи. А чтобы оно не укусило, надо было на него кричать. И Заур отныне лишь кричал: «Шайтан, шайтан, шайтан!» Это отлично работало, а когда надо было попить или покушать, когда вставляли в рот кружку или ложку то шайтан ждал, не нападал. Нормально так.

Крича, Заур не запоминал, как шайтан, отчаявшись добиться от Заура толку, ушёл куда-то, как, крича, справился Заур с автоматом и выключил предохранитель, как звонил и звонил телефон, отвлекая Заура от крика, и как Заур убил этот телефон, ловко переведя на одиночный огонь, как страшно орал, отвлекая Заура, издали разводящий, обещая то дизель, то расстрел на месте, то отпуск, как Заур, крича на шайтана, стрелял в разводящего одиночными, разумно, прицельно, экономя патроны, и когда-то потом, когда уже было тепло и сытно, он, наконец, добился, что лицо мертвеца начало улыбаться и перестало давить, и теперь можно было кричать не зло, короче, и не от ужаса, а ласково, по-братски кричать... «Шайтан, шайтанчик!»

Ни в кого спятивший на посту рядовой Аткалаев не попал. Сначала разводящему, вызванного перетрусившим Симаевым, просто повезло, Аткалаев первым выстрелом промазал, а от дальнейшего огня было где укрыться: повредить полукруглые пеналы изделий пули АКС не могли, за их штабелями и спрятались, и, когда у придурка кончился второй магазин, кончилось и это конкретное приключение в карауле.

Так поначалу решили трясущийся от шока начальник караула капитан Ломакин и дежурный по части майор Кошатин, прибежавший в одном кителе и расквасивший на гололёде по пути нос, и даже серьёзный человек подполковник Симаков, ответственный старший офицер, так поначалу подумал, прибежав следом и вникнув. Неприятное стандартное ЧП, солдат е****ся. Однако за стандартными общей суетой и общей боевой тревогой, никто поначалу (то есть до утра) не заметил остальных событий. Нет, не так, вру.

Одно (событие) заметили, точней, услышали его на самом деле сразу. Многие были разбужены не отдалённой (до ближайшей к складу вооружений массово обитаемой точки — казарме автороты и первой батареи — через безлюдное нефтехранилище, котельную, опечатанное здание ЦИКЛа — было почти шестьсот метров) стрельбой из «калашникова». На посту электриков (в торце здания штаба дивизиона), в казарме второй батареи и ЭТР хорошо были слышны три или четыре тупых щелчка ПМ, раздавшихся совсем близко, буквально как бы через стену, во дворах. От этих пистолетных выстрелов в упомянутых скоплениях людей многие проснулись, но спросонья про них никто сразу не подумал, потому что начал свой бой Аткалаев, а буханье «калаша» даже и не очередью повнушительней плевков «пээма», ну и по ходу дел, строясь, осматриваясь и матерясь, забыли про них вовсе. И вспомнили только утром, около половины седьмого, когда в кустах на центральной аллее части (ведущей от клуба к офицерской столовой) бригада выгнанных из ЭТР на холодок делом заниматься кольщиков льда наткнулась на труп помощника дежурного по части старшего лейтенанта Паланкина15.

Во время тревоги мимо него наверняка пробежало туда и сюда достаточно народу, и в строю и вразнобой. Но что-то такое случилось с Паланкиным, что он в кого-то выстрелил трижды-четырежды, а потом лёг на мокрый молотый керамзит дорожки и рядом с фонарным столбом заполз под куст, так, что только каблуки его сапог были на свету фонаря. Заполз, спрятался и умер в укрытии, вкопав лицо в ледяные опилки на клумбе, подвернув под себя руку с опустошённым на треть пистолетом.

Потом ударил мороз и стушевал его с окружающим, покрыв тем же ледяным блеском.

(Когда, уже к вечеру следующего дня, лицо молодого человека очистили от опилок и грязи, его отказывались узнавать, гримаса на нём застыла чудовищная. Возникло даже подозрение, что в форме и с документами старшего лейтенанта кто-то другой — Паланкин был брюнет при жизни, а у трупа волосы были белыми. (Позже, пару недель спустя проницательный подполковник Фролкин, человек культурный и с широким кругозором заместитель начальника политотдела, сострил: «Был у нас свой маленький Чернобыль16, есть у нас теперь и свой маленький сэр Чарльз Баскервиль». Шутку эту никто не понял, кроме начальника политотдела полковника Смертина, Бати, который и влупил за неё остроумному Фролкину месяц казарменного положения. Наказав, впрочем, не столько Фролкина, сколько солдатский состав.))

Смерть Паланкина была событием печальным, трагическим, загадочным, но ни малейшего налёта потусторонности сама по себе на себе не несла. Однако раньше обнаружения Паланкина произошло вот что.

На час-полтора раньше17, на самом деле. С пяти с чем-то утра командир ЭТР капитан Новожилов, оставшийся в ещё четверг ответственным по роте и, соответственно, застрявший из-за гололёда на все выходные, вдохновляемый общим для всех ответственных офицеров и прапорщиков ощущением внезапного служебного пиз***а и аврала после стрельбы, проверял свои службы. Из канцелярии роты он прозвонил электриков, прозвонил водокачку, прозвонил комендантов всех пяти «демократических» казарм Южного городка, дозвонился даже до коменданта гостиницы «Восход», но в котельную дозвониться не сумел и, прихватив с собой «для связи» младшего сержанта Симоняна, разжалованного за глупость в «вечно припаханные» замкома первого взвода, отправился руководить на местах. В грохочущую котельную пришлось ломиться, и о боевой тревоге котельщики во главе с прапорщиком Камневым (хотя вся стрельба происходила максимально близко к котельной) узнали от Новожилова. Новожилов взъ***л котельщиков и построил, и приказал белить потолок, пока он лично не отменит это. Затем он дошёл до бани, открыл её своим ключом, обследовал на предмет несанкционированной душевой, а потом, срезав наискосок через пустырь и мусорку, по скрасившему бугры ледку докатился на подковках до кирпичной шляпной коробки СПСВ-2. Симонян отставал, но ни разу не упал, его кривые короткие ножки были словно предназначены для цепкого скольжения. Да и дождь давно перестал, мороз был такой, что и в воздухе похрустывало.

Трёхэтажная громада ЦИКЛа заслоняла это глухое местечко на самом краю части от фонарей на плацу. Было темно, но над входом горела лампочка в стеклянном колпаке, и Новожилов увидел, что дверь в помещение дежурного, к которому (помещению) официально прикипело название «кибитуха», открыта настежь.

Новожилов затормозил по льду, и далее начал двигаться осторожно, опасливо, жестами держа Симоняна в тылу. Открытая всем ветрам и офицерам дверь солдатской «нычки»18 сама по себе невозможна, а уж при такой погоде... Здесь тоже что-то случилось. Картошку жарят, как минимум.

Под потолком кибитухи горела скудная жёлтая лампочка. Её слёзок вкупе с сиянием лампы над входом было достаточно, чтобы с порога Новожилов разглядел, что дежурного, слесаря-наладчика рядового Котоварова в кибитухе нет, что на столе стоит таки противень с замёрзшей и почти нетронутой жареной картошкой, и раскрытый дембельский альбом тут же, и банка с замерзающим чаем вухлитровая, и баночки с ПВА, и акварельные причиндалы, и пачка фотографий, и десяток зубных щёток19 с разноцветной щетиной в стакане, а над выключенным калорифером, на покрывшемся инеем стенном выступе сушатся сапоги с навёрнутыми на голенища портянками.

Входить внутрь без свидетелей Новожилов сразу запретил себе. Всё здесь было неправильно, противно и уставу, и бытованию, — что-то здесь произошло, и наверняка беда.

Новожилов повернулся к Симоняну и вполголоса, но очень страшно, приказал ему бежать — и бежать б-е-г-о-м — в караулку, с требованием прибыть к СПСВ-2 лицу поответственней. В караулке, как точно знал Новожилов, заседали над связанным и воющим нечленораздельное про шайтана горским стрелком, судя и рядя что ж такое приключилось безутешный начкар, замначальника особого отдела подполковник Симаков, и лейтенант доктор Вяткин, зам начальника санчасти20. Вот самого Симакова Новожилов и рассчитывал заполучить. Начкару не положено покидать, а Ватсон есть Ватсон, кто его куда одного пошлёт.

Вдохновлённый, Симонян убежал, скользя и размахивая для равновесия руками. Новожилов остался охранять место предполагаемого происшествия. Снаружи. Старый, опытный, побитый, следующий летом на пенсию капитан так и подумал: «место предполагаемого происшествия» и «охранять снаружи».

Ещё не светало, чувствовался в пространстве лишь слабый намёк, что утро подступает. Постукивая сапогом о сапог на пороге кибитухи, Новожилов вдруг заметил следы, на которых он, собственно, и топтался. Мороз бил очень сильно, ночные лужи на вчерашнем гололёде схватились намертво, вымерзли до сухого. И вот на выстеленном вкопанным белым кирпичом «прихожем» язычке перед входом (тут всегда скапливалась во время дождя очень полезная лужа, её надо было вычерпывать), между клумбой и квадратной огородкой чахлого тополька замёрзли глубокие следы босой ноги и ноги в сапоге, расположенные носками ко входу так, будто следящий стоял перед дверью, как сейчас стоял и сам Новожилов. Кто-то босой на одну ногу наступил в замерзающую кашу перед входом и постучал. А когда дверь открыли, переступил вправо, на опилки клумбы, давая двери открыться, а потом один раз шагнул босой ногой вперёд, и вошёл в кибитуху.

По следам это было ясно видно, как днём газету зрячему.

Новожилов что-то пробормотал себе под нос. Что — осталось неизвестным. Наверняка ему было что сказать. Ничего хорошего. Он был не вооружён, у него не было даже фонарика.

Зато Симаков явился с охраной — двумя караульными отдыхающей смены. Подполковник, которому солдаты даже прозвище боялись дать21, именно прибежал. ЧП есть ЧП.

— Что тут у вас, Новожилов? — спросил Симаков. Он даже не запыхался. Он был худой, среднего роста, с глазами-точками на лисьем лице человек лет тридцати пяти. Он был очень серьёзный недобрый человек из особого отдела. Пожилой капитан, как и все в части, его опасался, без крайней нужды не поминал всуе, но сейчас было не до того.