В аду нам не рады

— Пора и честь знать, — сказал Стругацкий, отряхивая колени брюк7 от несуществующих пылинок. — Как вы полагаете, Кирилл? Закончим?

— Больше я всё равно вам сегодня ничего не скажу, я сказал всё, что мог, Аркадий Натанович. Что сейчас мог. Дадите согласие — обо многом ещё поговорим. Теперь дело за вами. Я могу только надеяться. Не приводом же вас мобилизовать.

— А вы вообще согласовывали наше участие… — Стругацкий кивнул в ту сторону, куда, по его мнению, ушёл Горбачёв, и одновременно опять указывая пальцем вверх, уточняя. — Или я это уже спрашивал?

— С генеральным — всё согласовывал, Аркадий Натанович. Путём уведомления. Запретить мне они что-то пытаются, но никогда не запрещают. Не могут. Некому, кроме Горбачёва. Так заведено. Дело за вами.

Стругацкий поднялся со стула.

— Надо мне дома подумать, пойду-ка я домой... — сказал он и замолк на полуслове. Напряжённо прислушиваясь к каким-то своим ощущениям и стараясь, чтобы на его лице ничего не отражалось, как на капитановом. Эти старания и проступили, что̀ он тут же и сообразил, коротко взглянул на капитана, понявшего это, и, фыркнув в усы, объяснил недовольным, вынужденным тоном:

— Странно я себя чувствую как-то, вот что. Поддатый молодой Стругацкий по снежной праздничной Москве. Шагал весёлый, как на б****и... Очень странно, Кирилл. И Горбачёв за вас просил... Так. Вы что же, действительно меня отвезёте домой? Уж вывести на улицу меня точно надо: не найду я дороги в этих революционных казематах.

Капитан поднялся тоже.

— Я благодарю вас за потраченное время, Аркадий Натанович, очень надеюсь, что к предложению о сотрудничестве вы и ваш брат отнесётесь серьёзно, — сказал он торжественно. — Я отвезу вас домой, разумеется. И позже свяжусь с вами по домашнему телефону. Назовусь Адидасом. — Стругацкий фыркнул и махнул рукой — с удовольствием, впрочем. — Кириллом, конечно. И, в зависимости от принятого вами решения, мы с вами обсудим, как и что вы расскажете Борису Натановичу. Или не расскажете. И присутствовать ли мне при этом. Хорошо? Это не приказ, это пожелание. Хорошо?

Стругацкий кивнул.

— Через неделю позвонить будет нормально? — уточнил капитан.

Стругацкий кивнул.

— Через неделю — нормально. Главное — что б не прямо завтра. Ну, что, товарищ капитан Кирилл? Поехали?

— Не забудьте трость, — сказал капитан. (Стругацкий завертел головой и хлопнул себя по бокам.) — Она — вон, у стола. Да, вот ещё! — спохватился капитан. — У меня к вам просьба. — Стругацкий, уже стоя с тростью, поднял брови вопросительно. Таки автограф. Так всегда. Но — заслужил, заслужил капитан Кирилл. С личным посвящением. «Удивившему меня Кириллу» напишу. — Образец вашего ДНК, Аркадий Натанович.

— Че... Чего вы сказали?! — спросил Стругацкий с выражением.

— «Дезоксирибонуклеиновая» я сейчас не выговорю, не пытайте. ДНК. Да всё просто, никаких уколов, ватка на спичке, и потереть нёбо изнутри. И ватку в пробирку. И в холодильник. Очень вас прошу.

— Вы опять не шутите, что ли? Ну совсем, Кирилл Батькович, чушь какая-то, воля ваша!

— Никак нет, Аркадий Натанович, — проговорил капитан серьёзно и тщательно. — Ей-богу, не чушь. Очень прошу.

Да. Всё это как-то, чёрт его знает, как, но очень хорошо друг к другу подходит. Очень всё внушительно, и сложно и просто одновременно, чёрт побери. Архинепонятно, но страшно реалистично. Как по-настоящему. Протестовать? Потребовать адвоката? Перекреститься, и инопланетный капитан провалится сквозь этот, им же самим мытый, паркет? А капитан уже протягивал ватку на палочке, взявшуюся у него, как у Арутюна Акопяна, откуда-то. Проще было подчиниться. Проще — или дешевле? Стругацкий повозил этим прибором во рту под усами и бросил его ваткой вниз в подставленную пробирку. Пробирку капитан и в самом деле заткнул пробкой и отнёс в холодильник. Чёрт знает что. Просто чёрт знает, что! Неужели всё это правда? И что это за правда? И если это правда — мне она зачем? Плохо без неё мне было? Сказали же ясно — через сто лет на северном полюсе планете Плутон. Что было непонятно? Учишь их, учишь...

Так. Стоп.

— Спасибо, Аркадий Натанович, — сказал капитан, стоя перед ним, как Волк перед Марьей-Царевной, уже со своим портфелем в руке. Он всегда очень бережно относился к своему... Тьфу! Что?

— Что? — переспросил он.

— Номер телефона, по которому вы в любой момент можете передать для меня сообщение. Или — на любой крайний случай. На самый любой, Аркадий Натанович. Представьтесь, и скажите, что вам нужно. А не позвоните — значит, не позвоните.

Бумажку квадратиком визитную карточку ему капитан протягивал. Стругацкий, не кобенясь, молча взял визитку и спрятал в нагрудный карман, к авторучке.

— Спасибо, — повторил капитан.

— Не за что, — сказал Стругацкий, отдуваясь. — Пойдёмте уже, Кирилл. Задали вы мне жару. Лучше бы уж вербовали.

И они пошли.

Дальше всё двигалось очень быстро и легко. Капитан помог Стругацкому одеться в прихожей, запер свою таинственную лунно-библиотечную комнату, ладком-рядком вышли в коридор. В коридоре вместе расписались в журнале у подполковника. И «приглашение» пришлось тут же оставить. Никаких доказательств, словом. Капитан приказал подполковнику водителя к машине, развеяв возникшие в прихожей опасения Стругацкого, что капитан под градусом повезёт его, последнюю надежду человечества перед лицом инопланетного вторжения, сам, поддатым. Хотя и нормально так капитан держит без закуси, явно что — и голова здоровая, и опыт большой. После тамбура свернули не направо, не на лестницу, а в другую дверь, за которой оказался небольшой пустой холл, а в холле оказался лифт, провались они все, анацефалы. Заводился этот лифт особым ключом, каковой нашёлся у капитана на здоровенной связке, где Стругацкий приметил ещё и несколько кругленьких оловянных печатей, вызвавших у него в памяти полтора десятка воспоминаний разом. Ехали всего три этажа, а кнопок всего было шесть. Строят, понимаешь. Маленький подъезд без никакой охраны. Двустворчатая дверь на улицу. И всё?! Шум Москвы из-за бетонного, в два стругацких роста, забора — как будто радио включили на полную. Дочерна чистый дворик, свежий асфальт. Стругацкий легко вдохнул два литра свежайшего морозцу. Стоянка под забором. Несколько автомобилей. Чёрная «Волга» плюс несколько разноцветных «жигулей», явно личных.

Капитан (не накинувший даже шинели на рубашку) указал на «Волгу». Малый в штатской курточке возник рядом с машиной, встал «смирно», молвил: «Коростылёв», и сразу стушевался. Сели на заднее сиденье, Стругацкий справа, капитан слева, поехали. Портфель с пистолетом и «чёрным кубиком» внутри капитан поставил между ними. Обогнули это здание, потом второе, потом арка в следующем здании, вторая арка, везде милиция в квадратных «стаканах», шлагбаумы бесконечные, но нигде не остановили, все честь отдают ещё издали, поворот, снова поворот. Стругацкий прикрыл глаза. ЦК действительно занимал целый квартал, но не в этом было дело. Стругацкий поразительно хорошо себя чувствовал, и ему сильней, чем иногда хочется почесаться, хотелось всё время щупать как будто отсутствующие у него колени. Но он почему-то сдерживался до самого дома, словно чем-то от капитана этого, казалось бы — щенка, заразившись... чем-то величественным, и человеческие, естественные побуждения теперь не подобали... По пути не разговаривали, совсем. Малый в штатском вёл машину великолепно, это сразу чувствуется задницей и спиной, когда тебя везёт классный шофёр, знающий дорогу к цели. Доехали, показалось, мгновенно, хотя движение сегодня было хорошее, предпраздничное. Улицы были красным-красны от кумача, милиция поголовно была в белых портупеях. Свернули с Вернадского, свернули во двор и сразу же встали у подъезда. «Жигули» Юры Чернякова, разумеется, уже были тут, двумя колёсами на бордюре.

Когда Стругацкий, коротко попрощавшись, вышел, стукаясь тростью, капитан вдруг окликнул его и, выступив одной ногой из кабины, поверх крыши её, сказал:

— Аркадий Натанович, личный вопрос позвольте. Читательский.

Остановившись вполоборота, Стругацкий согласно-поощряюще мымыкнул.

— У вас, помните, такой Гнойный Прыщ в «Хромой судьбе»? — спросил капитан, действительно, голосом обычного книголюба. Стругацкий хорошо знал эту интонацию. Потом он всё-таки попросит автограф, конечно. Или это — «запоминается последняя фраза»? Ладно, это я завтра обо всём подумаю... Ох, лет бы сорок мне сейчас!.. Тогда бы я быстро разобрался, так или иначе... Но почему не болят ноги? Надо выпить или не надо? Надо. И оно есть.

— Да-да, помню, конечно, — сказал он параллельно мыслям. — Гнойный Прыщ, персонаж у нас такой.

— Кто это на самом деле? — просительно спросил капитан.

А вот это было отработано заранее, ещё когда писалось. Стругацкий хохотнул и, оглядевшись по сторонам, чуть наклонившись к капитану, глухим голосом сказал:

— «Ни один из персонажей этого романа не существует в действительности. Поэтому попытки угадать, кто здесь кто, не имеют смысла. Все упомянутые учреждения, организации и заведения есть плод авторского вымысла». Так-то! До свиданья, товарищ капитан Кирилл!

И пошёл, трость держа под мышкой, вышагивая, как цапля. Он был грузен, но ноги у него были тонкие, длинные, циркульные. Очень высокий грузный пожилой человек в дурацких ботах на молниях, мешковатых коротковатых брюках, старой куртке и собачьей шапке. Поднялся по ступенькам знакомого всей стране по популярному кинофильму подъезда и скрылся в нём. В подъезде.

Капитан потряс головой, сел в машину, захлопнул дверцу, перевёл дух и только тут вспомнил про автограф. Он же специально приготовил коллекционной сохранности экземпляр «Стажёров» для автографа, из Капустина специально вёз и на стол специально выложил. Растяпа...

— Обратно, — сказал он Коростелёву. Тот тронул. Стоп, подумал капитан, погоди ты с автографом. Телефон.

— Олег, как вернёмся, сразу же проверь контору на прослушку, — сказал он. — По полной программе. Сегодня почему-то ко мне дважды звонили.

Коростелёв удивился и кивнул. Выехали на Вернадского, Коростелёв наддал. И только тут капитан сообразил, что автограф-то у него есть. Такой автограф, какого ни у кого в целом мире нет. И никогда не будет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НЕДЕЛЕЙ РАНЕЕ. 1987, 30-31 ОКТЯБРЯ

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Файл «Негуляев_2001_о мертвеце»

Отрывок собственной расшифровки, стр. 1-38

(С Дмитрием Негуляевым, известным трекером и военспецом, с рейтингом на сегодняшний день «арнольд», мы встречаемся второго мая две тысячи первого года у него дома, Арканарская, 2, квартира шесть, первый этаж направо. Он пригласил меня к себе по причинам, о которых я не спросил, после того как я попросил встретиться для интервью в «Чипке».

Негуляев человек уважаемый, у него нет даже клички. Но, с тех пор как я его впервые увидел несколько лет назад в «Двух Трубах» он сильно обрюзг и начал курить. Не знаю, выходит ли он в Зону сейчас и почему, на лимите он или свободен. Но о таком спрашивать между собой у нас, бедован, не принято.

В этом файле «о мертвеце» я отделил часть беседы с ним про самое первое его столкновение с Зоной. Это важное свидетельство, я его не ожидал, и теперь буду над ним думать, разрабатывать ещё и эту тему. Тему о том, что всё началось намного раньше Зарницы, и многого, говоря серьёзно и без обиняков, можно было бы, видимо, избежать. И не было ли здесь попустительства, когда в очередной раз за секретностью пренебрегли людскими судьбами. Как мне сейчас кажется, да, было. Итак, расшифровываю):

— Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич.

— Просто Дмитрий. И на «ты».

— Во-первых, чтобы снять первый вопрос...

— ****, ******, да ****** ** **** ****. Да, да, правда. И про свинью правда, и про казаха электроустойчивого, и про двустволку. Я бухой был, вдрызг. Всё правда. И она за мной охотится, свинья эта с тех пор, хватает трекеров и обещает пощадить, если меня выдадут. А потом **** и съедает... Потому что она злая очень. То есть не она, а он. Это хряк был, кобелина мне по пояс. Удовлетворил? Всё, проехали.

— Спасибо. Итак, Дмитрий. Как раз вчера я встречался с Вадимом, Фенимором, и он рассказал мне, что вы вместе служили на полигоне, ещё до Зарницы.

— Значит, так точно, в одной части. Площадка «девяносто один», учебный центр. Но только он срочник. А я офицер.

— То есть вы его и не помните из тех времён?

— Наоборот, помню прекрасно. Он был фотографом в клубе, но не это главное. Его практически все офицеры знали. Он же стрелял замечательно. Его заметили прямо в карантине. Исключительно стрелял. Привели карантин на стрельбище, и он из автомата рожок в десятку сложил, в кучку. Ещё рожок — та же история. Из «калашникова» битого-перебитого, представляешь! Ответственный ему говорит: «Ещё одним рожком попадёшь так же, сам выберешь, в какое подразделение идти, промажешь — морду набью за подъёбку!» И пошла потом молва, начальник карантина сразу же всем расхвастался, естественно, какой к нам попал Верная Рука — друг инчучунов. И, естественно, начались всякие пари на него. Едут куда-нибудь по службе товарищи офицеры, и он при них, как бы ординарец, фотограф. Подпили — на спор с чужими, мол, да у меня солдат стреляет, как у тебя полковник! Тогда было очень модно пари заключать на спиртное. По любому поводу бились. На полигоне же сухой закон стоял такой, что зубы ломило. А в Волжский за спиртным ехать — долой, получается, законный выходной, да и на КПП на въезде шмонают всех, чином до подполковника. Да и не всегда купишь... Очень было жёстко с Указом. Патрули по офицерским общежитиям ходили, что ты. И серьёзно, что там пива, кефира было не купить на Десятке! На той ещё Десятке, в Капустине, я имею в виду. Вот и забивались, кто на что горазд. Фенимора, то есть Вадима, куда только не возили стрелять на спор. Он ведь и правда феномен какой-то. Из «макарыча» — тридцать — с трёх — с двадцати метров... Пулька в пульку! Из незнакомого пистолета. Фантастика, хороший, плохой, злой. И никогда не пристреливался. Что ему давали, из того и палил, сразу, набело. Это я сам видел, своими глазами. Удивительно. Пацан, гусила ведь очевидный, ещё домашние пирожки не вы****, первый раз оружие взял в руки... и сразу снайпер. Вообще не целился, сразу стрелял! А пистолет правильно поначалу и разобрать не мог... Ну и отношение к нему соответствующее сложилось, да. Некоторые офицеры третировать пытались поначалу, но свои же наши поставили на место. Талант есть талант. Он-то снайпер, а ты, товарищ полковник, тапёр, и лакаешь сейчас за счёт его таланта... Не знаю, почему сейчас за Фенимором такого понта нет, как меткого стрелка, я имею в виду.

— Интересно, действительно. И вообще интересно, я не знал.

— А откуда бы? Понта сейчас нет, о старом враги не расскажут, друзья тем более, и сам он не расскажет, а [я — тебе рассказал, как писателю.] И ты не трепись. И с тобой будут разговаривать. Вот как я говорю. У нас в Предзонье это главное.

— Что главное, простите?

— Не пи****, и не пи***** будешь.

— [Я понял...] То есть, фотографом его поставили из-за таланта к стрельбе?

— Значит, так точно, и это повлияло наверняка. И он же у начальника карантина-то выиграл. Да и то сказать: что ж его, в ротах, в батареях мурыжить, когда он столько навыигрывал для кого ни возьми? И особый отдел его куда-то возил, и начштаба, и начпо9, а уж начальник тыла... И вот он нормально так прожил почти весь срок службы в части. И если он, я имею в виду Вадима, и не умел фотографировать сначала, то наловчился славно. Я был командир пусковой, и его со мной разок послали на стрельбы, фотографировал он расчёт, меня, технику. Служебные фотографии. Отлично у него вышло, это я помню. Жена в альбом вклеивала, и в «Красную Звезду» одна его моя фотка попала.

— А свинья...

— Сейчас на *** пойдёшь. Да, тогда это и было. Проехали, сказал!

— Интересно.

— Интересно ему... До «всадника без головы» он на «девяносто первой» прослужил, да. А потом его куда-то откомандировали очень резко. Я не спрашивал. Да и не думал о нём больше, в общем. В общем, был он солдатом точно такой же, как сейчас, человек. «Пох***т» по армейской классификации видов. А-а-а, так ты о конкретно о Фениморе хотел поговорить со мной? Это не очень будет правильно. С ним и говори. Разболтался я.

— Откровенно говоря, я о другом хотел, про Дуновение я хотел, а про Фенимора я для завязки нашего разговора начал, но сейчас я уточнить хочу: до «всадника без головы», вы сказали?

— Так точно, была история. Тогда это жутью какой-то казалось необъяснимой. И одинаково солдатской страшилкой. Ну и визиты разные, последовавшие, всё это дело сильно подогрели.

— Вы сказали «визиты»?

— Да ёлкин же кот, писатель. Чего ты как в кино, как же ты зае***, в Светлану Сорокину играешь, что ли, на канале ТВС? Оставь ты свои интеллигентские замашки. Ни слова, б****, в простоте. Так я и сказал, так точно, так и запиши. По-французски... Язов буквально на следующий день нагрянул, собственной персоной и почти без свиты. И без сопровождения гарнизонного. Знаешь, кто такой Язов? «Простите меня, старого дурака»? Вот он и нагрянул. Все так оху***, что про мертвецкие страшилки забыли вмиг. Подробностей, на самом деле, я не знаю. Он час пробыл в штабе, наорался на командира, как говорили, и убыл, как не было его. Но это было точно на следующий же день, назавтра. Никто не понял ничего, но стало как-то спокойней на душе. И солдаты успокоились постепенно. «Начальство знает, начальству видней».

— А подробней-то можно, Дмитрий? Что за «всадник без головы»?

— Хрен его знает, Сёма. Тогда, до Беды, я думал, солдатня себя накрутила и с ума сошла, такое, вроде бы, случается. Я помню, на собрании офицерском доктор Вяткин даже лекцию читал о коллективных психозах в закрытых коллективах.

— Вяткин?

— Ну да, он в Беженске потом ещё работал. Ты не знаешь, где он сейчас?

— Нет... И это тот самый Вяткин?

— Значит, так точно, тот самый. Ты очень въедливый, товарищ писатель, хуже меня. Могу я продолжать?

— Это моя работа — переспрашивать.

— Да не вопрос. Бесит просто. Тогда я думал, что да, массовый психоз. Все думали. Удвоить дозу брома в компот, и все дела. А теперь я думаю, конечно, что это какие-то первые звоночки от Матушки были. Ну что-то вроде прототипов наших реальных зонбѐй. Так что, *** его знает, когда и почему это всё началось на самом деле... Что ж ты так карандаш жрёшь, смотреть же страшно, Семён!

— Это какой же был год?

— Это ноябрь восемьдесят седьмого года. Самое начало, до праздника дело было. Мерзкая погода стояла, безумный гололёд, вся степь — как стекло, дождь и мороз одновременно. Всем запомнилось. Сутки дороги чистили. Народу поломалось ужас, жена начальника Дома офицеров позвоночник сломала прямо у своего подъезда.

А Язов на вертолёте прилетал, болезный. Песок перед ним, как розы перед Эдди Мерфи, сыпал один майор.

— Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой?

— Значит, так точно. Рановато пока для двухтысяча-то восемьдесят седьмого.

— За три года до Зарницы?

(Негуляев кивает, внимательно глядя мне в глаза. Курит он беспрерывно. У него, как я замечаю, небольшой, но беспрерывный тремор отёкших пальцев. На кухне его квартиры, где мы беседуем, чисто, в горшках растут кактусы, над столиком висит плакат с актёром Лундгреном, на которого раньше по общему мнению, и я его подтверждаю, Негуляев был очень похож внешне, и сложением тоже. Мы пьём чай. Я не вижу ни одной бутылки. Лицо у него сероватое, нездоровое. Не постаревшее, а болезнь.)

— А газовый метеорит?

— А кто у нас тут в Беженске верит в газовый метеорит?

— Ну, я многих знаю.

— Ну, мне тебя, вроде, серьёзные люди рекомендовали. Пишешь, мол, настоящую книгу о Беде-Матушке, для будущих поколений. [Давили на тебя, ты, вроде, не давишься. С радиостанцией какое ты дело два раза провернул, всё общество аплодирует.] Так и разговаривать давай серьёзно. Никто никогда из бедован в эту хрень не верил. Как это у Братьев? «Ежу понятно». Инопланетяне это, Посещение это. И не выкай ты, не на допросе. Сбиваешь меня. Ты не засланный ли магацитлик к нам вообще?

— Нет. Хорошо. Но я хочу уяснить, Дмитрий. То есть, вы, ещё в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году, в ноябре-месяце, — видели... [недалеко от Эпицентра-2, как я соображаю!

— Да, недалеко, кстати. Не выкай.

— Уже тогда видели] настоящего зонби?

— Значит, никак нет. Своими глазами я не видел. В событиях не участвовал, был выходной, а я в наряде не был. Сидели у кореша, капитана Маладзе с «Четвёрки» на квартире его и самогонку гнали — из змеевика по стакана̀м. Но по рассказам, по общему психологическому состоянию людей, по серьёзности последствий — ничего другого представить нельзя. Было, было там что-то... Стрельба была реальная, во-первых, и трупы же были. Я же не из-за гололёда запомнил. Приятель мой, помдежем заступил, умер тогда от разрыва сердца. Это факт конкретный. И один солдат убился, убегал он от чего-то и с высоты упал, и ещё один, то ли чеченец, то ли ингуш, — тот с ума сошёл. И всё это в течение часа, как потом высчитали. А когда всё уже кончилось, была весьма серьёзная ротация солдатни, вплоть до обмена с ВМФ, пригнали целую роту бывших мореманов на замену, в сапоги переобули, а наших угнали... И что в часть специально завезли спиртное, выдавали солдатам вино недели две на обедах по сто грамм — факт. С этим вином там такое было, что ты! Под охраной доставляли, зам командира лично на раздаче следил! А нам, немцам, талоны на водку в военторге отоваривали специальные. Это было дело, я тебе скажу.

— Немцам?

— Ай, да жаргон. Солдатня офицеров так на полигоне называла. Немцы.

— Почему?

— Потому что фашисты. Ты слушать будешь или нет?

— Я, Дмитрий, совсем уже ничего не улавливаю. Прости, что перебил. Один умер, второй убился, пригнали моряков...

— Я стараюсь как бы связать всё сейчас в голове, как бы рассказ выстраиваю для тебя. С чего начать, чтобы ты ничего не додумывал. Тут ведь не доклад о проделанной работе, тут то, что я лично знаю, нужно с тем, что мне рассказывали, скрестить, да ещё и додумать...

— То есть вы раньше никому ничего этого не рассказывали? Про живого мертвеца?

— С нас со всех... Подчёркиваю: со всех служивших в тот момент в нашей части специальные люди взяли подписку о неразглашении. И с солдат, и с офицеров, и с командира. Причём такую подписку, какую мы никогда до тех пор не видали. Как во время военного времени. Пожизненную. А мы, ракетчики, поверь, товарищ писатель, подписок повидали разных.

— А уже потом, после Беды, не рассказывали? Почему?

— Ты который тут год, Семён? А людей знаешь плохо. Нет тут трепачей. Они все умерли, в первый же год.

[— Понимаю. Итак?]

— Значит, итак. Был гололёд. Как стекло. Осень вообще тёплая была, очень, снега ещё даже не выпадало. В пятницу наряд заступил, и помдежем10 пошёл мой приятель Илюха Паланкин, старший лейтенант. До капитана ему может быть месяц оставался по выслуге. Ему, кстати, и присвоили капитана посмертно, начпо постарался. Полковник Смертин, золотой мужик абсолютно был.

— Прости, Дмитрий, ради бога. Сразу спрошу, пока в голову пришло. Как старожила, настоящего. Вот это, то, что ты мне сейчас расскажешь, про «всадника без головы», — это единственное, что ты мог бы интерпретировать, как некий, как ты говоришь, «звоночек» от будущей Зоны?

— [Хм. А ты въедливый.] Значит, не знаю, не задумывался. Такого, то есть подобного — ничего навскидку. Был скандал с продскладом, когда всё за ночь сгнило. Но скорей всего там что-то куски11 нахимичили. Потом один раз солдаты напились антифризу, поумирали. Интересно это?

— Нет, это не интересно.

— Ну тогда слушай про интересное. Короче, пятница-суббота, ноябрь. И врезала непогода. Гололёд, ледяной дождь, мороз... А, вот что вспомнил: потом, в эту субботу, но вечером, — солдатам в клубе показали «Всадника без головы» как специально, на этом очень доктор Вяткин потом упор делал, пока его не забрали от нас тоже. Говорил, что события наложились, а психоз заразен, как грипп, понимаешь ты. Кстати, знаешь, как у нас звали доктора Вяткина?

— Нет, не знаю, а как?