Четыре на каждом углу

То же самое продолжалось и позже. Когда Миша подрос, ответственность за его безопасность во дворе целиком и полностью легла на Катины плечи, что существенно ограничивало её свободу передвижения. Дома они, конечно, дрались, шумно спорили и ябедничали друг на друга в поисках правосудия. Но день за днём Катя послушно отводила его в детский сад, забирала вечером, знала всех его друзей, хотя тогда ей казалось, что она просто безропотно выполняет навязанные обязанности.

Впервые теплые чувства к брату Катя осознала, когда стала чуть старше. Это случилось в один из учебных дней, когда ей прямо посреди уроков позвонили из школы и передали, чтобы она срочно бежала в спортзал — звонил школьный физрук, который Катю отлично знал. Голос у учителя был непривычно встревоженным: у Миши случилось сильное рассечение. Катя не помнила, как долетела до школы, как у неё перехватило дыхание от вида испуганного брата с окровавленной повязкой на лбу. Их вместе посадили в скорую и отправили в ближайшую детскую больницу. К счастью, страшного ничего не произошло: дежурный хирург быстро наложил пару швов, и их отпустили домой. Вот только обратно им пришлось тащиться пешком через полгорода — жили они в двух шагах от школы, и денег на проезд у Кати в карманах куртки не водилось. Они шли медленно, Миша шмыгал носом, а Катя крепко держала его за ладошку, впервые в жизни удивляясь, как внутри разливается безотчетная нежность к брату. Домой они тогда вернулись поздно, родители уже начинали не на шутку волноваться, но этот день навсегда изменил что-то между ними.

Именно поэтому в вечер хоккейного побега Катя без колебаний сделала Мишу своим единственным свидетелем. Восьмилетний брат знал почти все её тайные косяки, от мелкой лжи до драматических авантюр, но обладал удивительной для своего возраста стойкостью — под напором родительских расспросов он никогда не уступал и ни разу её не выдал. Катя иногда задавалась вопросом, откуда в ребенке столько твердости, сама она в его годы так бы точно не смогла.

Вот и сейчас, когда перед самым уходом она сухо предупредила его, чтобы не поднимал шума, Миша лишь недовольно насупился. Эта история ему жутко не нравилась, соучаствовать не хотелось, но быть шестеркой было еще хуже, чем содействовать молчанием. Он просто коротко кивнул, принимая на себя бремя соучастия и прекрасно зная, что с него за это еще спросится.

— Я пошла, — шепнула Катя Мише сразу после ужина. Тот лишь молча кивнул, не поднимая взгляда.

Ещё засветло, улучив момент перед приходом родителей с работы, Катя сбросила с балкона зимние ботинки и теплую куртку, стараясь сделать так, чтобы их приземление произошло как можно ближе к стене и они не бросались в глаза из окна. Вещи мягко приземлились в свежевыпавший снег, который так и продолжал сыпать, скрывая все улики.

Самым сложным было открыть старую, рассохшуюся деревянную дверь балкона так, чтобы она не издала своего фирменного пронзительного скрипа и осталась неуслышанной. Катя нажимала на ручку миллиметр за миллиметром, замирая при каждом шорохе, пока в лицо не ударил колючий ноябрьский воздух. Ну а дальше — дело нескольких секунд и чистой дворовой ловкости. Катя привычным движением подтянулась над рамой, перекинула в морозную темноту одну ногу и, нащупав опору, легко перелезла через балкон.

Внизу её ждали. В темноте чьё-то надежное плечо послужило подножкой, а чьи-то руки аккуратно поймали за талию и опустили на бетон. Катя не стала разглядывать, кто именно её держит — в этот момент все пацаны были для неё единой командой, готовой на любой шухер. Нащупать в снегу ботинки и накинуть на плечи куртку заняло меньше минуты.

— А деньги-то на билет у кого-нибудь есть? — между делом шепотом спросила она, яростно застегивая молнию под самым подбородком.

Спичка, Мелкий, Громила и Кеша удивленно на неё посмотрели. С Кешей она познакомилась недавно — это был удивительно располагающий к себе парнишка с рыжеватыми волосами, круглым лицом и открытым, лучистым взглядом.

— Денег на контромарки нет ни у кого, — констатировала она, понизив голос ещё больше. — Как мы вообще собираемся войти? Там же контролер на каждом входе.

Спичка, не вынимая изо рта свою неизменную деревянную щепку, едва заметно улыбнулся одними уголками глаз и многозначительно кивнул на Кешу.

— Увидишь, — бросил он коротко. — Главное — не тупить.

К футуристическому виду самого Ледового дворца, сиявшего в сумерках, Катя давно привыкла. Но в этот вечер знакомый пейзаж преобразили детали. Вместо нарядной, смеющейся молодежи и влюбленных парочек, которые обычно лениво стекались к крыльцу на сеансы массового катания, у входа бурлила совсем другая публика. Пространство перед стеклянными дверями оккупировала плотная, гудящая толпа мужчин совершенно разных возрастов — от нескладных шкетов Катиных лет до седых, побитых жизнью пенсионеров. Весь этот живой массив громко спорил, красноречиво жестикулировал и затягивался сигаретным дымом прямо на морозном воздухе. Подойдя ближе, Катя улавливала обрывки сочных уличных шуточек, яростные разборы предыдущих игр и внезапные, резкие выкрики первых кричалок — фанаты планомерно заводили сами себя еще до стартового свистка.

Внутри вестибюля картина оказалась еще масштабнее. Если на обычное катание администрация строго пускала не больше ста двадцати человек за сеанс, то трибуны Дворца были рассчитаны на тысячи, и сейчас вся эта масса людей плотно забила фойе, ожидая сигнала к открытию проходов. Мужчины вокруг казались Кате значительно плечистее и запредельно высокими по сравнению с ней самой — в этой сутолоке её, с её скромным ростом, толпа попросту не замечала, обтекая со всех сторон.

Некоторых завсегдатаев фан-сектора она уже узнавала в лицо — именно эти колоритные мужики с лужёными глотками обычно заводили трибуны перед игрой. Кое-кто из них даже помнил Катю по её прошлым визитам. Во время первой вылазки на хоккей ей было по-настоящему не по себе: галдящая толпа никак не вызывала ощущения безопасности. Но в этот ноябрьский вечер страх отступил. Катя уже твердо знала, что здесь, на хоккейной территории, её никто не обидит, не подденет и не поддразнит. Напротив, бывалые фанаты посматривали на девчонку со смесью любопытства, снисхождения и явной симпатии. Представительницы прекрасного пола в этой суровой мужской среде были огромной редкостью, и за эту преданность игре их ценили и берегли особенно, невзирая на возраст.

Но вся эта фанатская солидарность работала лишь тогда, когда у тебя в кармане был билет. У Кати же не было ни гроша, и теперь пришло время действовать.

Войдя во Дворец, они быстро разбились на пары. Кеша и Мелкий, пригнув головы, уверенно двинулись к левому крылу, где у турникетов часто дежурил их знакомый контролер. Громила, свято веривший в таранную силу своей борзости, решил брать штурмом центральные двери и попёр нахрапом прямо на бдительного контролёра, в надежде проскользнуть незамеченным. Катя же осталась стоять со Спичкой у соседнего прохода.

Издалека они увидели, как шустрый Мелкий широко улыбнулся какому-то незнакомому парню, бывшему года на два старше их, коротко и по-свойски пожал ему руку, и через мгновение они с Кешей буквально растворились в проходе на трибуну.

Катя затаила дыхание и вопросительно взглянула на Спичку. Тот выглядел воплощением уличного спокойствия: руки глубоко в карманах черного бомбера на ярко-оранжевой подкладке, неопределенного цвета свитер под самое горло, а на шее небрежно намотан новенький сине-белый шарф с надписью. Щепка в уголке его губ даже не шелохнулась.

— Ну что, малая, пошли, — Спичка слегка подтолкнул Катю вперед, направляя к вертушке.

На этом посту дежурил пожилой, хмурый контролер — тот самый, который на прошлых матчах лично пропускал Катю по контрамаркам. Мужчина скользнул по ним тяжелым взглядом, на секунду задержавшись на демонстративно расслабленной фигуре Спички. Контролер, разумеется, был далеко не дураком и прекрасно понимал, что у этой парочки за пазухой нет никаких билетов. Но в его простой, житейской логике всё было просто: он отлично помнил, что эта мелкая девчонка раньше приходила честно. Раз эти обормоты тратят карманные деньги на билеты, когда они у них есть, значит, они действительно увлечены хоккеем, а не приперлись похулиганить или просто погреться в тепле.

— Опять вы? — притворно сурово проворчал старик, но в его уставших глазах промелькнула искра узнавания. — Ладно, проходите, только чтоб тихо мне там! Места на четвертом секторе свободные есть, дуйте туда.

Катя судорожно выдохнула, чувствуя, как внутри взрывается адреналиновый восторг. Спичка лишь едва заметно подмигнул ей, когда они оказались в полумраке коридора.

Тем временем со стороны центрального входа, где пытался прорваться Громила, донесся яростный шум. Видимо, Гром был жестко остановлен охранником. Завязалась короткая перепалка, и его, как злостного нарушителя, весьма недипломатично попросили освободить помещение. Впрочем, Катя знала, что Громила так просто не сдастся — и действительно, тяжело дыша, злой, взъерошенный и грязно матерящийся, сыпля проклятиями, он просочился на трибуны только к середине первого периода.

А пока Катя со Спичкой первыми спустились к самому низу, туда, где ледяное поле отделяла от зрителей только прозрачная пластиковая стенка по периметру площадки. Там их уже поджидали Кеша с Мелким, у которых всё прошло без сучка и задоринки. Вскоре к ним подтянулся и взъерошенный Громила.

— Ну что, пролезли, чепушилы? — пробасил он, тяжело плюхаясь на свободное сиденье.

Катя привычно пропустила его очередной выпад мимо ушей. Она стояла в самом низу трибун, зажатая со всех сторон галдящими, пахнущими морозом и азартом мужиками, и мир вокруг сжимался до размеров ледовой площадки. Скорости здесь казались запредельными. Когда прямо перед её лицом, с тяжелым глухим стуком впечатываясь в пластиковый борт, на полной скорости сцеплялись хоккеисты, у Кати перехватывало дыхание.

На первых матчах она еще тушевалась: испуганно замирала, когда по трибунам, нарастая океанской волной, катился рев, и вскакивала раньше времени, путая лад. Но к ноябрю Катя уже сносно выучила все фанатские кричалки и четко ловила общий ритм. Атмосфера на трибунах передавалась от одного болельщика к другому, как электрический ток, и никто вокруг не мог остаться в стороне.

А в этом сезоне, когда любимая команда начала выигрывать гораздо чаще, чем проигрывать, это ощущение причастности к чему-то великому усилилось в разы. Это был не просто спорт — это был дерзкий, невероятный взлет молодого клуба «Р*********кие львы», который на глазах у всей страны совершал свое историческое чудо, прорываясь к серебру чемпионата. Каждая игра превращалась в битву. Когда наши парни забивали, арена взрывалась так, что новенький Дворец, казалось, физически ходил ходуном. В эти секунды суровые мужики вокруг орали как сумасшедшие, вскидывали руки, Катя скандировала кричалки — обидные для соперников, когда забивали «нашим», и грубые, но отлично мотивирующие, когда забивали «наши», — напрочь срывая голос. Внутри вибрировало дикое, пьянящее чувство: она ощущала себя частью чего-то большого и дружелюбного, она уже была «своей».

Обратный путь домой напрямую зависел от финального свистка и исхода матча. Если команда, отчаянно сражаясь, всё же проигрывала, они шли назад по темным, засыпаемым снегом дворам в относительной тишине. Спутники — Спичка, Мелкий, Кеша и Громила — наперебой остервенело критиковали игру собственной команды. Каждый из них с экспертным видом расписывал, как он сам сыграл бы лучше любого из этих «инвалидов», и шумно обсуждал чужие ошибки и промахи. Катя слушала их вполуха: азарт потихоньку остывал, а в голову лезли невеселые мысли о том, что дома её ждут родители.

Но если наши побеждали — а в этот ноябрь победный марш уже вовсю набирал обороты — тишины району не видать было до самой полуночи. Шальные, хриплые кричалки разносились по темным лабиринтам между серыми пятиэтажками, чтобы поставить в известность о победе каждого сонного обитателя района.

— «Львы» — вперед! «Львы» — дают! Наши парни всех порвут! — автоматически произносила она знакомые, ставшие родными слова, но мыслями все равно уже была дома, просчитывая шаги.

Она переступала порог квартиры на цыпочках, не зная, какой будет реакция родителей. По голове за такие ночные прогулки среди недели точно не погладят. Но в этот раз родители, уставшие от ожидания и убаюканные глухим молчанием верного Миши, обошлись короткой, суровой отповедью и удовлетворились Катиным покаянным обещанием, что такого больше никогда не повторится.

Правда, засыпая в своей кровати под мерный шум старого тополя за стеклом, Катя уже блаженно улыбалась в темноту. Сон медленно окутывал её, но в гаснущем сознании она уже отчетливо видела слепящий белый лед, сине-белые шарфы, слышала рев трибун и во всех деталях представляла себе следующую игру, ради которой она без раздумий снова перемахнет через балкон.

Глава 4

Кодекс подъезда (ноябрь 2001)

Звонок в дверь раздался, когда Катя едва успела вернуться из школы и сесть за обед. Как всегда в последнее время, ела она, не поднимая глаз от стола: прямо рядом с тарелкой лежал раскрытый пухлый том из анналов домашней библиотеки. Строчки о рыцарях, верности и придворных тайнах поглощали её куда сильнее, чем постепенно остывающий суп. Не выпуская раскрытую книгу из рук, словно боясь растерять остатки читательского волшебства, она подошла к двери и заглянула в крошечный глазок. Наверное, почтальон.

Но на пороге стояли Мелкий и Спичка.

— Здоро́во, малая, — Спичка, как обычно, лениво подпирал плечом косяк. — Как сама? Чё родоки, сильно лютовали?

— Да так… обошлось, — Катя прижала тяжелую книгу к груди, чувствуя, как вчерашний страх перед родительским гневом окончательно сменяется привычным уличным азартом.

— Слышь, тут дело есть, — Мелкий нетерпеливо переступил с ноги на ногу, пряча руки в карманы. — Можешь выйти?

С книжкой расставаться было совсем неохота, но дворовое любопытство в очередной раз перевесило. Захлопнув томик, Катя бережно оставила его на тумбочке в прихожей, накинула куртку и вышла вслед за пацанами на промозглую ноябрьскую улицу.

— Куда мы? — поинтересовалась она, на ходу застегивая молнию, когда они миновали их привычный, засыпанный свежим снегом двор.

— «Контору» тебе покажем, — коротко бросил через плечо Спичка.

Про «контору» Катя, конечно, слышала и раньше. В пацанских разговорах это слово всегда произносилось с особым, почти сакральным значением — какое-то тайное, полумифическое место сбора, строго недоступное для чужаков. Но до сих пор её туда не звали, и она понятия не имела, что эта самая «контора» из себя представляет. В её девчоночьем воображении, взращенном на приключенческих романах, это была чистая комната с письменным столом и как минимум настольной лампой. Реальность, как водится, оказалась куда приземленнее.

Они остановились у крайнего подъезда соседней панельной пятиэтажки. Архитектура здесь была стандартной для всего района: справа — тяжелая деревянная дверь, ведущая к квартирам, а слева, чуть утопленная в цоколь, — массивная железная створка, скрывающая вход в подвал. Она была наглухо закрыта на длинный железный засов. У Катиных родителей в доме был точно такой же подвал, закрывавшийся на странный длинный ключ, похожий на изогнутый штырь, вот только пользовались они им от слова «никогда».

Мелкий привычным, отточенным движением подцепил засов снизу и легко, без всякого ключа, откинул его в сторону. Катя удивленно моргнула, про себя отметив: «Прикольно. А как они его изнутри-то открывают, если кто-то снаружи закроет?»

Узнать этого ей было не дано. Мелкий протянул руку в глухую темноту проема, наощупь щёлкнул выключателем, и перед Катей открылся зев узкой, круто уходящей вниз бетонной лестницы. Мелкий нырнул первым. Катя, старась не поскользнуться на нанесенном с обуви талом снеге, пошла за ним, а Спичка задержался сзади. Сначала раздался глухой стук притворенной двери, который тут же сменился резким металлическим лязгом — Спичка закрыл за ними и дверь, и засов. Катя невольно сглотнула: пути назад не было.

Внизу густо пахло сыростью, пылью, ржавчиной и старыми трубами. Кате показалось, что они блуждали по тускло освещенным, абсолютно похожим друг на друга подземным коридорам по какому-то бесконечному кругу. Повороты, развилки, серые бетонные блоки, опутанные проводами… Сама она ни за что не нашла бы дорогу назад в этом безумном лабиринте.

Наконец впереди показался четкий желтый квадрат света, падающий из дверного проема одной из дальних каморок прямо на грязный бетонный пол коридора. Мелкий уверенно шагнул внутрь, и Катя последовала за ним.

Каморка была небольшой, душной и насквозь прокуренной. В дальнем углу громоздился то ли старый колченогий столик, то ли просто перевернутая деревянная коробка, на которой высилась переполненная жестяная пепельница. Вокруг неё, не поместившись, сиротливо валялись серые окурки. Прямо на голых бетонных стенах в качестве декора висели помятые, грязные номерные автомобильные знаки. Под ними, вплотную к стене, стоял чудом не развалившийся диван. Понять, какого цвета была его обивка в лучшие времена, теперь не представлялось возможным. Зато было сразу понятно, что пружины этого мебельного ветерана давно ушли на пенсию: двое парней, сидевших на нем, буквально утопали в том, что когда-то называлось диванной подушкой.

Одного из них Катя узнала сразу. Это был Саша — её сосед из третьего подъезда, парень года на три старше неё. В обычной жизни они пересекались редко. В основном Саша обращал внимание на Катю и её дворовую мелюзгу только тогда, когда те занимались чем-нибудь, по его авторитетному мнению, не очень полезным, и нещадно их строил. Катя до сих пор помнила, как он сурово, не стесняясь в выражениях, выговаривал мальчишкам, когда те привязывали нитки к лапкам майских жуков, чтобы пускать их на привязи, словно живые вертолетики. Или как досталось самой Кате, когда она ради забавы не выпускала из рук отчаянно оравшего, испуганного бродячего котенка. Саша тогда попросту отобрал у неё животное и строго велел «не мучить скотину».

Его товарища Катя видела впервые. Это был парень примерно Сашиного возраста, с грубоватым лицом, обильно усыпанным шрамами от уже давно исчезнувших подростковых прыщей, полными губами и носом картошкой. Внешне он казался совершенно непривлекательным, если бы не глаза — проницательные, темные, смотрящие в этот момент на вошедшую девчонку с живейшим интересом.

Катя замерла у порога. Внутри всё сжалось от внезапной догадки. Мальчишки во дворе буквально засыпали её байками про таинственного, опасного и непререкаемого лидера местной шпаны по кличке «Сиплый». И как только незнакомец заговорил, по одному его хрипловатому, прокуренному голосу она поняла: не ошиблась.

— Ну, чё у вас? — спросил Сиплый с дивана, глядя исключительно на Мелкого и Спичку и демонстративно игнорируя девчонку.

Мелкий, как обычно — захлебываясь словами и помогая себе размашистыми жестами — принялся вкратце докладывать о вчерашнем матче. Он взахлеб, сбиваясь от восторга, рассказывал про триумфальную победу «Львов», про то, как арена ходила ходуном и как они без билетов прорывались на трибуны. Сиплый и Саша слушали его молча, не перебивая, словно заранее знали: если Мелкого прервать, он окончательно потеряет нить рассказа.

Так оно и вышло. Мелкий наконец выдохся, замолчал, и в душной каморке повисла тишина.

— А с вами кто был? — коротко спросил Сиплый, затягиваясь сигаретой.

Мелкий быстро перечислил вчерашнюю компанию по кличкам: Громила, Кеша… — и в конце, резко ткнув пальцем в сторону замершей у входа Кати, добавил:

— И вот.

Снова повисла тяжелая, осязаемая пауза. Саша вдруг мягко улыбнулся и чуть кивнул девчонке:

— Привет, Кать.

Кате ничего не оставалось, кроме как смущенно сжать кулаки и тихо буркнуть «привет» в ответ. Сашин товарищ вопросительно изогнул бровь, и Саша, словно поясняя присутствие посторонней девчонки в святая святых их конторы, коротко обронил другу:

— Соседка моя. По подъезду.

Тогда Сиплый вдруг широко ухмыльнулся, с размаху хлопнул обеими ладонями по собственным коленям и преувеличенно торжественно, с хриплым уличным пафосом произнес:

— Ну, раз так… твоя соседка — моя соседка!

По дороге домой Катя догадалась: по пути «туда» её намеренно водили кругами. Это был обычный уличный ритуал, чтобы чужак не запомнил дорогу в тайную «контору». Но теперь, когда она была признана своей, возиться с маскировкой уже не имело смысла — обратно они вышли всего за один поворот. И эта хитрая логика показалась ей удивительно забавной.

Прошел ещё один день после того памятного хоккейного матча. Из ярко освещенной, ревущей арены ледового поля жизнь окончательно переместилась в привычные, приземленные декорации.

Звонок в дверь раздался строго по расписанию — сразу после ужина. Дверь пошел открывать отец. Катя, замершая на кухне, отчетливо услышала из прихожей знакомое, робкое: «А Катя дома?». Родителям не нужно было долго догадываться, кто именно «свёл» их дочь на хоккей среди недели, и память о её ночном побеге была в квартире ещё слишком жива. Отец нахмурился, но всё же повернулся и коротко кивнул дочери, разрешая выйти.

Катя действовала как будто нарочито медленно. Чтобы завершить свой домашний образ и показать, что никуда дальше площадки она не собирается, она демонстративно медленно всунула ноги в огромные, широкие отцовские тапки — безмолвный знак того, что в таком виде из-под подъезда не сбежишь. Накинув куртку прямо на лямки своего неизменного джинсового комбинезона, она шмыгнула за порог, в прохладу лестничной клетки.

— Ну, чё, как сама? — Спичка привычно прислонился спиной к холодной стене, глядя на Катю сверху вниз со своей неизменной ленивой усмешкой.

Катя неопределенно пожала плечами, стараясь не вдаваться в подробности того, что дома пока так и не установилось прежнего мира, а родители всё ещё глухо сердились. Обида на их строгие ультиматумы всё еще жгла изнутри.

— Врать просто больше не хочется, — тихо посетовала Катя, привалившись к перилам.

— Забей, — Громила откровенно маялся от скуки. По своему обыкновению он выудил из кармана коробок спичек и начал лениво вертеть его в руках. Чиркнув головкой о черкаш, он ловко подбросил горящую спичку вверх. Та, долетев до побеленного свода потолка, прилипла к нему и задымилась, оставив уродливый угольный след. Не дожидаясь ответа, Гром чиркнул следующей. За первой полетела вторая, третья…

— Гром, хорош! — Катя резко выпрямилась, её звонкий голос эхом разлетелся по лестничному пролету. — Ты чего творишь? Здесь мой дом, а не помойка! Ты думаешь, мне приятно потом оттирать эти следы? Не хватало еще, чтоб соседи мне предъявляли за твой «декор».

Громила промолчал, лишь недовольно хмыкнул, но спички швырять перестал. Катя почувствовала: момент настал. Она отчетливо понимала, что если не обозначить жесткие границы прямо сейчас, потом будет поздно. Тем более, что с соседями по подъезду у её семьи действительно были очень дружеские, уважительные отношения, и портить их из-за пацанской дурости не хотелось совершенно. Соседям и так, наверное, не очень-то нравились странные, подозрительные пацаны, проводящие вечера перед её дверью.

— И чтоб больше никаких бычков на ступеньках и плевков, — жестко отрезала она, заставляя Громилу окончательно спрятать коробок. — Не нравится — вон дверь, вон на хрен. Мне это всё потом убирать за вами.

Пацаны удивленно переглянулись. Мелкий недовольно буркнул под нос: «Ого, какая культурная нашлась!», но Спичка, который до этого молча наблюдал за её яростной вспышкой, вдруг коротко кивнул своим:

— Можно и на улицу выйти, не замёрзнете.

Напряжение немного спало. Катя повернулась к притихшему Кеше и добавила уже чуть мягче, глядя ему прямо в глаза:

— И еще… Постарайтесь при мне без мата. Там за дверью родители. Они же у меня интеллигентные, им слышно всё. Мне потом краснеть за вас не хочется.

— Ладно, малая, мы ж не просто так пришли, — ухмыльнулся Спичка, явно впечатленный её неожиданным, жестким напором.

Воздух между ними окончательно разрядился. Мелкий, порывшись в глубоких карманах своей куртки, выудил два ярких кругляша на пластиковых палочках. Он протянул их Кате — это был их общий жест уважения, негласное признание того, что они знали и ценили, чего ей стоило пойти на такой риск и ослушаться строгих родителей ради их хоккейной вылазки.

— Держи, не заочковала, — буркнул он, пряча взгляд.

Катя уставилась на конфеты. Два дня назад у них на билеты денег не было, а тут — «Чупа-чупсы»? В коммерческих ларьках они стоили по уличным меркам недешево.

— Не возьму, — отрезала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от внезапной, колючей догадки. — Сами ешьте. Мне ворованного не надо.