Четыре на каждом углу

— Вчера видел, как «эти» к тебе заходили, — бросил он, кивнув в сторону панельного дома напротив. — Чего им надо было?

Катя, стараясь сохранить маску абсолютного равнодушия, лениво пожала плечами:

— Ничего особенного. Поболтали просто.

Катя совсем немного кривила душой. Было естественно, что после того памятного, болезненного июньского матча Катя первым же делом попыталась расспросить своих друзей о новых знакомцах. До этой нелепой игры в «петуха» она этих парней в лицо-то толком не видела, хотя, казалось, знала во дворе каждого кота. Мальчишки неохотно, но рассказали всё, что знали сами, пусть информации было и немного.

Выяснилось, что Мелкий жил в том же доме, что и Макс, но в самом последнем, дальнем подъезде, граничившем с пустырем. Громила обитал в унылой серой девятиэтажке, торчавшей на углу улицы — она стояла уже вне негласных границ их дворового государства. А Спичка был местным, из какого-то подъезда в дальнем, глухом углу двора, куда Катина компания редко заглядывала. О семье Мелкого вслух говорить было не принято, но по двору ходили слухи, что там всё не очень благополучно; о родителях Громилы и Спички не знали вообще ничего.

В первый раз, когда Катя возвращалась к ужину домой одна и еще издалека заметила три характерных силуэта на входе в собственный подъезд, ей стало не по себе, но домой нужно было пройти, и она решила не показывать беспокойства. «А этим-то что здесь надо? Скамейка что ли удобнее других?» — пронеслось в голове. Катя мгновенно нацепила на себя маску высокомерной недотроги, выпрямила спину и на их нестройное приветствие лишь холодно кивнула, даже не взглянув им в глаза, и юркнула за тяжелую деревянную дверь.

Однако они не выглядели враждебно — не пытались свистеть вслед или ставить подножку (этого Катя ожидала и уже была готова). Поэтому во второй раз, снова наткнувшись на них у крыльца, Катя уже чуть менее уверенно, но всё же ответила на их ленивые расспросы. А в третий раз — сама от себя не ожидая — остановилась и зацепилась языками, проболтав минут десять.

Видела она их нечасто, но день за днем её первоначальные опасения и страх перед «отморозками» растворялись в беспечном июльском воздухе. Катя начала понемногу узнавать этих парней с изнаночной стороны. Мелкий, как оказалось, вообще не умел разговаривать спокойно. Любая его реплика подавалась на повышенных, почти крикливых тонах и сопровождалась суетливыми, неловкими жестами. При этом он смешно наклонял вперед весь торс, но голову упорно держал прямо, из-за чего казалось, будто он постоянно пытается заглянуть собеседнику под подбородок. Громила толком сказать ничего не мог; его словарный запас был катастрофически мал, а куцые реплики почти целиком состояли из невнятных междометий, гогота и густого уличного мата.

Единственным, с кем общаться было действительно любопытно и даже в чем-то приятно, оставался Спичка. Хитрый, вкрадчивый прищур никогда не покидал уголков его глаз, точно так же, как неизменная деревянная спичка не покидала его губ. Для Кати оставалось загадкой, как эта маленькая щепка держится у него во рту — Спичка умудрялся внятно разговаривать, улыбаться, шутить, перекатывать её языком от одного уголка губ к другому, но она никогда не выпадала. В этом трюке была своя, странная уличная магия.

Вечером накануне допроса, устроенного друзьями под козырьком, «эти» впервые пришли к ней лично. До этого они пересекались исключительно у входа в подъезд, случайно, на виду у всего дома. А тут — целенаправленный визит. Когда прозвенел сигнал дверного звонка, дверь открыл отец. Родители Кати знали всех ее друзей и в лицо, и по имени, и где живут, и что ели на завтрак, поэтому вид незнакомых мальчишек немало удивил Владимира Николаевича. На пороге стояла странная троица. Но на вопрос: «А Катя дома?» он все же ответил утвердительно и подозвал дочь. Она была изумлена не меньше отца, но ещё больше ее удивил самый невинный вопрос: «Выйдешь?».

Вместо страха Катя ощутила укол острого, непреодолимого любопытства. Что им могло понадобиться? Эти ребята казались ей пришельцами с какой-то другой планеты. Казалось, они жили на изнанке её понятной, знакомой и упорядоченной жизни — будто пришли не с другого конца двора, а из другого полушария Земли. Они никогда не обращались друг к другу по имени, поэтому имён она толком и не знала, к ней же самой обращались просто: «малая». Но звучало это не обидно, в отличие от дворовых дразнилок, поэтому она и не сопротивлялась. Они странно разговаривали, много матерясь, но неблагозвучные слова складывались в осмысленные предложения и не резали слух, несмотря на то, что сама Катя так никогда и не изменила своей манере речи. Они никогда не говорили о своих семьях, казалось, что этих семей у них и нет вовсе и что они живут совершенно самостоятельной, автономной жизнью. Темы из разговоров тоже были непривычными, они называли незнакомых ей людей «погонялами», что делало их рассказы нереальными и больше похожими на сказку. И она слушала. Их жизнь проходила в другом измерении, где не было домашки, не было родительского «Домой!», а были только забавные персонажи и смешные истории. И Кате было безумно любопытно.

Именно поэтому она не стала закрывать дверь перед их носами, а накинула мастерку и спокойно вышла к ним на лестничную клетку, в полумрак прохладного подъезда.

Поболтать. Просто так, ради самого ощущения прикосновения к чужой, неизведанной тайне. Она и подумать не могла, что этот невинный вечерний визит уже был замечен кем-то из соседского окна, но во дворе на четыре дома было сложно что-то утаить.

Антон буквально вскинулся со скамейки, его лицо посуровело, проступили черты человека, которому брошен вызов:

— Поболтали? Ты хоть понимаешь, кто они такие? Отморозки, Кать, вот кто! Ты с кем связалась, ты вообще соображаешь?

Катя перевела взгляд на Макса. Тот вдруг замер, поймав облезлый мяч стопой. Он терпеть не мог дворовых стычек, но сейчас молчал.

— Они неплохие, — негромко ответила она, вспоминая их тихий разговор в полумраке подъезда. — Просто другие. Вы ведь их не знаете. Вот когда бы вы их лучше узнали, тогда бы и решали.

— Не знаем? — Антон зло усмехнулся и сделал шаг вперед, нависая над девчонкой. — Да про них весь район знает! Ты думаешь, они к тебе просто так шлындают? Про Мелкого слышала, как он весной у пацанов из тридцатой школы велосипед отжал? Просто подошел и попросил прокатиться, да так и не вернулся. А Громила? Да он в прошлом месяце на автобусной остановке какому-то заезжему парню челюсть сломал просто за то, что тот не так на него посмотрел. Они же все на учёте стоят, к ним проверки каждую неделю ходят!

Витька, испуганно округлив глаза, закивал, торопливо вставляя свои пять копеек:

— Кать, Тоха правду говорит! Мне пацаны рассказывали, что Спичка этот твой… Да про него вообще базарят, будто он уже на малолетке чалился, сидел полгода! Они же отмороженные, у них ни стыда, ни совести. Свяжешься с ними — потом проблем не оберешься, к нашему дому менты ходить начнут!

Катя слушала эти страшные, возможно правдивые, а возможно преувеличенные истории, которые в их правильном дворе передавались шепотом, из уст в уста. По логике вещей, от таких подробностей у тринадцатилетней девчонки должны были побежать ледяные мурашки по спине. Но вместо страха внутри происходило нечто странное. Перед глазами стояли вчерашние вечерние сумерки, прохлада подъезда и Спичка, который смешно перекатывал губами деревянную щепку, рассказывая про какого-то «Сиплого» и его дрессированных голубей. В ее сознании эти жуткие дворовые легенды преломлялись иначе — они делали ту троицу персонажами какой-то захватывающей, запретной и совершенно нереальной книги. Ее манил этот опасный, автономный мир, где не было скучных правил.

И на этой глупой Витькиной фразе про «малолетку» Катя вдруг поняла, как именно может умыть своих всезнающих друзей. Ее гибкий ум мгновенно зацепился за несостыковку. Она победно прищурилась:

Сидел? — Катя насмешливо фыркнула и скрестила руки на груди. — Вы хоть думайте иногда, что из угла в угол пересказываете! Спичка — наш ровесник, ему, как и нам, сейчас тринадцать лет. Тоха, ты же у нас умный, законы знаешь? Уголовная ответственность вообще-то с четырнадцати наступает. Как он мог сидеть, если его по закону посадить не могут? Вы эти сказки для первоклашек оставьте, а меня на понт брать не надо.

Антон на секунду растерялся, его ярко-голубые глаза удивленно округлились — крыть такой аргумент было нечем. Но признать поражение перед девчонкой на глазах у всей банды он не мог, поэтому аж подпрыгнул от возмущения, окончательно теряя хладнокровие, а в его голосе зазвенел жесткий, собственнический металл:

— Да какие законы?! Какая разница, сколько ему лет и где он там сидел или не сидел! — рявкнул он. — Ты его защищаешь, что ли? Узнавать она их собралась… Да я плевать хотел, какие они там! Если ты хочешь быть с нами, забудь про эти отбросы. Выбирай: или мы, или эти отморозки. Если ты с ними шлындаешь, к нам больше не подходи.

Денис, который до этого молча сидел на железном столбике, лениво сплюнул под ноги и подал голос. В его тоне, как всегда, сквозило привычное чувство юмора и тонкий сарказм:

— Тоха, хорош орать, нашел врагов народа. Ты бы еще комитет тут устроил с выговором в личное дело. Катька сама разберется, с кем ей на лестнице стоять.

— А ты вообще молчи, Ден! — огрызнулся Антон. — Когда твой велик утащат, по-другому запоешь.

В груди Кати вспенилась обжигающая обида, щеки мгновенно полыхнули. В памяти тут же всплыл вчерашний вечер, и пазл окончательно сложился.

— А кто дал им мой адрес? Кто-то из вас им сболтнул! Они вчера четко знали, в какую дверь стучать. — Она в упор посмотрела на Макса.

Макс виновато потупился, разглядывая трещины на асфальте. Из-за своего вечного стремления сглаживать углы и оставаться со всеми в хороших отношениях он просто не смог отказать Спичке на его вкрадчивые расспросы.

— Кать, я… я не думал, что они привяжутся, — растерянно пробормотал он. — Я просто сказал, где мы обычно тусуемся. Извини.

Ей стало жаль Макса, видевшего его растерянность, но Антон был неумолим и не дал ей опомниться:

— Хватит тут сопли жевать! Кать, ты слышала? Или ты теперь тоже «странная» стала?

Витька со своей извечной бестактностью снова вклинился в разговор:

Кать, ну серьезно. Мы же с пеленок вместе. Ты реально променяешь нас на этих отмороженных?

Катя обвела взглядом лица ребят, с которыми прожила всю жизнь на этом заасфальтированном пятачке и которых любила всем сердцем. Они требовали сделать выбор, не желая слушать и понимать. Но ее упрямый характер и сила сопротивления, которая, как мы знаем равна оказываемому давлению, не могли позволить прогнуться под этот глупый, несправедливый ультиматум. Обижать кого-то зазря она тоже отказывалась.

— Вы хоть слышите себя? — тихо спросила она. — Вы ведь их даже не знаете. Я никого выбирать не буду.

— Сама решай, а мы все сказали, — отрезал Антон, холодно глядя на неё сверху вниз.

Она не стала ничего решать. Стоя у железного столбика, Катя молча приняла решение не выбирать вовсе, а просто быть собой и дружить со всеми, кто предложит ей честную дружбу. Границы пали. Теперь можно было уходить далеко за пределы серых пятиэтажек, открывать для себя незнакомые улицы, новые дворы и неизвестных людей. Катя по-прежнему при удобном случае с удовольствием зависала со своими парнями.

Так что на самом деле выбирать ей так и не пришлось. Уже через несколько дней жизнь во дворе вернулась в привычную колею. Они всё так же проводили летние дни вместе, ходили на озеро и делились секретами. Но именно в те знойные дни её детская компания незаметно превратилась из «единственных» друзей в «лучших». Настоящая проверка этой новой географии случилась несколько лет спустя, уже после окончания школы. Катя уехала вместе с родителями в загородный санаторий — Владимир Николаевич свято верил в пользу соснового воздуха и строгого расписания здравниц. Для семнадцатилетней девчонки это была форменная ссылка. Сорок километров от города, вокруг — глухой бор, тихий час по расписанию, кефир на полдник и бесконечная, удушающая, до боли звенящая скука. Из развлечений — только смотреть на вековые сосны и ингаляции по утрам.

Не выдержав и недели, Катя прорвалась к стационарному телефону в холле главного корпуса, набрала знакомый назубок номер и взмолилась в трубку, описывая друзьям все ужасы санаторного плена. Она ни на что особо не рассчитывала — сорок километров в одну сторону по загородной трассе для пацанов на велосипедах казались непреодолимой дистанцией.

Но они приехали.

Ближе к обеду у санаторных ворот выросла запыленная, потная и дико довольная собой троица — Макс, Витька и Денис. Они крутили педали три часа в одну сторону просто потому, что Катьке было скучно (как, вероятно, и им самим). Стоя на балконе номера, все четверо были поглощены трепом о том, что случилось во дворе за последнюю неделю, когда Витька, заговорщически улыбаясь, вытащил из кармана мятую пачку сигарет.

На, малая, попробуй. Тебе понравится, — лениво протянул Витька.

Катя замотала головой, отнекиваясь и косясь на кусты — курение в её личную систему координат никак не вписывалось, она всегда была категорически против.

— Да ты не бойся, она ненастоящая! Ментоловая же! — авторитетно заявил Макс, щёлкая зажигалкой. — От неё даже дым другой, чистый кайф.

И Катя сдалась. Эта наивная пацанская ложь про «ненастоящую сигарету» сработала безотносительно аргументов. Первая в жизни затяжка: едкий, сухой ментоловый дым, от которого перехватило дыхание и предательски закружилась голова, и кашель, который пришлось отчаянно глушить в кулак. Мятую пачку ей так и оставили.

Обратно в город они уехали еще до ужина. Катя провожала их до ворот, где они без опаски оставили велосипеды. Внутри разливалось невероятное, теплое осознание — она чувствовала себя выигравшей в лотерею.

Правда, рыцарская романтика дала трещину практически сразу. На выезде из лесного массива у велика Витьки на полном ходу с хрустом и звоном отвалилось переднее колесо. Пришлось чинить велосипед прямо на дороге подручными средствами, теряя оставшееся до заката время. Не успели они взобраться обратно на велосипеды после починки, как небо потемнело за секунды, и потоки воды превратили шоссе в средних размеров реку. Укрыться было негде. В итоге сорок километров до города пацаны преодолевали насквозь промокшими, со всеми вытекающими из этой глупой, сумасшедшей поездки последствиями.

В их жизни по-прежнему оставалось всё то, что скрепляло их годами. Они всё так же устраивали тайные, азартные побеги на озеро. Пацаны всё так же привычно поднимались на ее первый этаж, звенели в дверь и выдыхали парольное: «Выйдешь?». И точно так же в самый разгар плавящихся летних дней они, умирая от жажды под козырьком, хором требовали, чтобы Катя вынесла им попить. Эта простая, честная дворовая дружба оказалась намного прочнее глупых подростковых амбиций и ревности. Она проросла сквозь них на долгие годы вперед — так крепко, что даже много лет спустя, когда Макс вернется со службы в армии, они будут встречать его всё тем же полным, неизменным составом.

Глава 3

Ноябрь 2001 года пришел на городские окраины со своим привычным сизым небом, но в этот раз решил обойтись без затяжной слякоти. Уже после обеда, когда ранние сумерки только начали лениво наползать на район, из низких туч повалил густой первый снег. Он ложился на остывший за осень асфальт плотным слоем, обреченным растаять с рассветом и превратиться в грязную кашу под колесами рейсовых автобусов. Но сейчас, в вечерней морозной тишине, этот снегопад творил настоящее волшебство. Он надежно прикрыл привычную серость глубокой осени, въевшуюся в поры серых панелек, нарядил в пушистые белые шубы голые ветки огромного древнего тополя за окном и спрятал пожухлую, прибитую первыми заморозками траву. Пейзаж, еще вчера наводивший уныние, вдруг преобразился, заискрился в лучах редких фонарей и начал вызывать щемящее чувство скорого, неизбежного праздника.

Большинство жителей района в такой вечер предпочли бы остаться дома, кутаясь в шерстяные пледы и лениво глядя на кружение хлопьев сквозь двойные стекла. Но Катя, замерев у окна своей комнаты, смотрела на падающий снег совсем с другими мыслями. В её комнате окна все так же выходили на обратную сторону дома, полностью отрезая девочку от шумной дворовой жизни, но сегодня это было даже на руку. В этот морозный вечер она собиралась стать зрительницей куда более жаркого, захватывающего и запретного события.

Новый Ледовый дворец, построенный в районе чуть больше года назад, сиял в сгущающихся сумерках, как огромный инопланетный объект, по чистой случайности приземлившийся посреди унылых пятиэтажек. Для Кати за этот год он стал не просто главной местной достопримечательностью — это был её настоящий оперативный штаб, куда она входила с привычной, отточенной уверенностью. Дворец превратился в центр притяжения для всего района. По субботам здесь гремели массовые катания, на которые Катя приходила вместе с родителями и братом. В свои четырнадцать лет она ничуть не стеснялась этих семейных выходов и совершенно не боялась быть прозванной за глаза «маменькиной дочкой». По воскресеньям же она ходила точить лед со своей привычной школьной компанией — это были самые настоящие, верные друзья, готовые и в огонь, и в воду, несмотря на их вечную занятость, участие в республиканских олимпиадах и бесконечных факультативах. Время от времени под своды дворца наведывались отечественные эстрадные звезды или модные ледовые постановки со своими концертами в рамках очередного провинциального «чёса». Но в будние дни Дворец безраздельно принадлежал другому — настоящему, жесткому мужскому хоккею.

В школьных же стенах до определенного возраста Катя оставалась настоящей невидимкой — тихой, серой мышкой, про которую одноклассники и учителя напрочь забывали, если нужно было по памяти перечислить учеников. В журнале Катя прочно числилась в троечницах, но вовсе не потому, что ей не хватало интеллектуальных способностей. Скорее наоборот. Просто в школе ей жутко, до зубовного скрежета не нравилось учиться, и она сознательно ограничивалась выполнением самого необходимого минимума. Планка при этом в их учебном заведении стояла высокая — школа была с суровым физико-математическим уклоном, а их класс официально считался лучшим во всей параллели. Но Катя и не думала стараться, удерживая свою планку невидимки. Школьные классные комнаты оставались для неё лишь скучной, обязательной транзитной зоной, которую нужно было просто перетерпеть.

Зато Катя фанатично, до дрожи в пальцах любила читать. В бытность студентами её родители собрали великолепную, огромную домашнюю библиотеку, усердно обменивая сданную макулатуру на дефицитные, пахнущие типографской краской тома. Дома было много серьезной классики, а целую полку занимали легендарные «БПФ» — Библиотека приключений и фантастики с одинаковыми корешками и узнаваемым логотипом. Для Кати всё началось с «Тарзана», «Айвенго» и «Всадника без головы» — это были первые кирпичики, которые ей пришлось читать втихаря от родителей, когда ее отрывали от книги и отправляли спать. Она взахлеб зачитывалась Жюлем Верном, Александром Беляевым и Фенимором Купером, а к четырнадцати годам руки наконец-то дошли до Александра Дюма.

С этого момента в её комнате началась настоящая эра больших исторических романов. У Кати выработался свой собственный, безотказный метод: она просто подходила к стеллажу, выбирала на полке самую толстую книгу и полностью, с головой уходила в иной мир доблести и чести, переплетенных с отравлениями и несправедливостью. «Три мушкетёра» вместе с продолжением «Двадцать лет спустя», великая трилогия о королеве Марго и графине де Монсоро, монументальный «Граф Монте-Кристо» — всё это поглощалось на одном дыхании, оставляя после себя сожаление о том, что книга закрыта и прочитать ее опять как в первый раз уже не получится. Когда полка Дюма иссякла, в ход пошли «Джейн Эйр», мрачный и тяжелый «Замок Броуди», «Поющие в терновнике» и даже многотомная «Анжелика». Это было её личное королевство. Чуть позже, ближе к пятнадцати годам, когда во время летнего отпуска она случайно обнаружит в загородном доме целый шкаф книг о Конане, в ней разгорится пожизненная любовь к жанру фэнтези. Но тогда, унылой осенью пятнадцатого года жизни, её тайная читательская вселенная оставалась скрыта от чужих глаз. Вся её настоящая, осязаемая жизнь, её главные порывы, мотивы, разочарования и ожидания были там — в её дворе. Но на сегодня было запланировано иное приключение.

Когда она впервые месяц назад подошла к родителям и попросила денег на хоккейный матч, в квартире воцарилось удивление. Родители изумились такому странному хобби, к которому раньше дочь не проявляла ни малейшего интереса, но, не найдя ничего предосудительного в увлечении спортом, выдали нужную сумму и отпустили с миром. В их нехитрой логике всё выглядело просто: девчонку пригласили за компанию, она сходит один раз ради любопытства, посмотрит на беззубых дядек в касках, замерзнет и на этом успокоится.

Когда же ровно через две недели Катя снова завела разговор о матче, лица родителей вытянулись так, словно калькулятор на банальное «два плюс два» внезапно выдал им результат «пятнадцать». Деньги и разрешение они всё-таки дали, но уже с явным подозрением. За эти первые игры Катя успела сносно выучить основные кричалки и уже не вскакивала раньше времени при приближении ревущей волны по трибуне. Заядлые фанаты начали её узнавать и смотрели со смесью любопытства, снисхождения и явной симпатии. Она отлично знала персонал дворца, и они её тоже узнавали. Но так было только до тех пор, пока у неё в кармане была заветная контрамарка.

К нынешнему ноябрьскому вечеру в родительском штабе была выстроена глухая оборона. Они подготовились к сопротивлению заранее и поставили жесткий ультиматум: «Никаких матчей среди недели! Ты приходишь домой слишком поздно, а утром вставать в школу». И их отказ был абсолютно обоснован. Матчи начинались поздно, уже после ужина, длились добрых два с половиной часа, а с учетом дороги Катя возвращалась домой около полуночи. В ноябре темнело неприлично рано, и в двенадцать часов на улице царила глухая ночь. А ведь ей было всего четырнадцать. Вдобавок новая хоккейная компания, с которой Катя повадилась ходить на трибуны, родителям не нравилась категорически — этих ребят они знали только в лицо, понятия не имея, кто они, чьи и откуда. Родители считали свое решение окончательным и обжалованию не подлежащим.

Вообще-то, жаловаться на семью Кате не приходилось — отношения с родителями у неё были хорошими, теплыми и понятными. Владимир Николаевич и Елена Сергеевна искренне интересовались жизнью четырнадцатилетней дочери: строго проверяли домашние задания, контролировали оценки, знали по именам всю её дворовую компанию и всегда были в курсе её увлечений. С самого детства Катю окружали вниманием. Из ранних лет в памяти отчетливо звенели детские стихи, которые девочка на лету, после одного-двух прослушиваний, запоминала наизусть. Читать и писать её тоже научили задолго до первого класса.

Мама изо всех сил старалась воспитать из Кати настоящую леди. Именно она мягко, но настойчиво усаживала её за альбом для рисования, научила перебирать спицы, вывязывая ровные петли, и делилась первыми женскими секретами красоты. Катя платила за это абсолютным доверием: на уютной кухне они часами могли обсуждать школьные сплетни, мелкие забавные происшествия или дворовые новости. Отец, Владимир Николаевич, тоже никогда не оставался в стороне. Катя до сих пор хранила воспоминание о том, как они вместе мастерили смешную рожицу из плотного картона: вместо волос приклеили толстую косу из ярко-желтых шерстяных ниток, а глаза сделали из пустых ячеек от блистера таблеток, бросив внутрь по маленькому темному зрачку. Это отец впервые побежал за ней по асфальту, придерживая за сиденье, когда она училась кататься на двухколесном велосипеде. Жизнь их семьи вообще была подтянутой и активной: зимой они шумно выбирались на заснеженные горки с санками, посещали городские мероприятия, а летом неизменно ездили в долгожданный отпуск к теплому крымскому морю.

Но идеальной эта картинка, конечно, не была. Родители оставались строгими людьми своего времени и в вопросах дисциплины порой не гнушались крайними мерами воспитания. Тяжелая прыгалка-скакалка, свистнувшая в воздухе за серьезный проступок, быстро и доходчиво выставляла внутренние границы допустимого. Катя знала: у родительского терпения есть четкий предел.

Но в тот момент Катя смотрела на их строгие лица и видела лишь препятствие, которое нужно обойти. Раз лобовая атака не удалась, следовательно, нужно действовать в обход. Благо, в её тылу был надежный союзник — восьмилетний брат Миша.

С Мишей её связывали классические, хотя и весьма сложные отношения старшей сестры и младшего брата. С самого момента его рождения и триумфального прибытия из роддома к домашнему очагу привычная жизнь Кати кардинально изменилась. Понятно, что будучи младенцем, Миша физически не мог накосячить так, чтобы родители строжились на него. Но для Кати тогда имел значение только один несправедливый факт: брата никогда не отчитывали, а её — постоянно. Ей отчаянно казалось, что родители носятся с этим мелким в разы больше, искренне радуясь любым его успехам («Подумаешь, ходить он научился, — ворчала про себя Катя, — это вообще все умеют!»). Из-за этого внутри крепла глухая подростковая уверенность, что её вообще произвели на свет исключительно ради того, чтобы она была вечной нянькой у Мишеньки. Мама действительно частенько просила дочь остаться дома и караулить брата, пока тот увлеченно ползал по разложенному дивану, а Кате в эти минуты хотелось заниматься абсолютно другими, более важными и интересными делами.