ДЕТИ ВОЙНЫ

В помещениях больницы – пустота, только особенный запах лекарств еще не выветрился, но его уже забивал запах гари и пыли. Сквозняки гуляли в разбитых окнах. Голые железные кровати, столы, стулья, тумбочки остались в палатах в хаотическом состоянии. Только лишь где-то на полу валялись несколько полосатых ватных матрацов.

– Вы не знаете, куда уехала больница, – обратилась мама к солдату, что стоял у пушки.

– Нет! Мы здесь расположились с утра, но в то время уже никого не было. Вы обратитесь к милиционеру, что стоит на перекрестке, может быть он знает, – сказал солдат.

На перекрестке улиц Вильского и Илларионовской, никакого милиционера мы не увидели. Там стоял военный регулировщик, и флажками показывал в каком направлении куда – кому ехать: машинам, подводам, которые еще задерживались в городе и отдельным колоннам солдат.

Гражданских лиц на улице никого не было. Если кто и смотрит со двора за забором, то прячутся от таких же людей. А напротив нас, стоял как громадная гора христианский православный Свято – Воздвиженский пятикупольный Собор. Ярко блестела на солнце позолота куполов этой церкви, большие белые кресты на куполах, как сторожевики города всматривались в даль, но и без них люди ощутили, что большая пришла беда, и что с каждым часом приближается непредсказуемое. Под сводами подвала собора, за толстыми стенами, выложенными из больших тесанных камней на свинцовых пластинах, нашли себе пристанище сотни людей, которые не захотели покидать город. Это было убежище, но не спасение!

В большой горечи, суетясь по улицам в случайно встречных людей спрашивали, куда выехала детская больница. Но никто не дал вразумительного ответа.

На центральной площади города, площади имени Розы Люксембург, где в уютном акациевом сквере, где стоял памятник Ленину, остался только постамент и на земле разбросаны куски гранитной скульптуры. В нескольких местах было изуродованное ограждение сквера. Металлические прутья, когда-то выгнутые рисунком сложного орнамента, торчали изогнутые, мешали пройти по тротуару.

Совсем рядом, но не на рельсах, на боку лежал перевернутый вагон трамвая. Серая каменная брусчатка улицы Кафедральной – завалена битым кирпичом, обломками деревянных балок от разрушенных зданий.

От базарной площади поднимался дым с неопределенно сладким привкусом там горели склады и еврейские магазины. Дым ложился в глубокую пойму реки Каменка, которая омывает с запада историческую часть города, где еще остались остатки старого, разрушенного замка стояла магометянская церковь и римо – католический костел, а внизу был Подол, где когда-то жили ремесленники и рабочий люд.

После безудержных поисков, обессиленные, голодные по Киевской улице мы быстро возвращались домой. Руины домов еще дымели разным смрадом, а в черных отворах разбитых окон и дверей, витрин магазинов ощущалась страшная пустота. Около стадиона «Спартак» стояло большое черное обугленное дерево, будто бы никогда не было на нем зеленой листвы, а рядом лежали изувеченные лошадки от карусели. От увиденной разрухи и безлюдья, холодный покрывал тело.

Город умирал.

На переулке собрался совет соседей. Кому-то стало известно, что наши войска оставят город, то есть отступят на какой-то рубеж, но была надежда, что не надолго, что нужно будет это время переждать или дома, или поближе к дому, но не идти же беженцами из насиженных и обжитых мест.

– Так, соседи решайте! Не сегодня, так завтра, здесь будут немцы. Если мы сегодня еще живы, то кто знает, что будет с нами через день. Предлагаю забить окна, двери домов, припрятать домашнее имущество кто – куда сможет, и громадой идти на какое-то время до хутору Свитина: там поле, пруды, лес, и всё-таки в стороне от станции аэродрома и Киевского шоссе. Переждать какое-то время, а там будет видно, как действовать дальше, – сказал Сергей Школка.

Соседи молчали. Каждый обдумывал эту пропозицию и в сердце были согласный с ней, но никому не хотелось оставлять на произвол судьбы своих хат, своего заботливо устроенного родного гнезда.

– Тому и быть! Будем собираться, к вечеру должны быть за городом, – почти за всех высказался Арсений Старовойтов, мужчина старшего возраста, но еще при силе дядька, по уличному его прозывали кацап, он один из первых, кто когда-то с русских староведов поселился на Марьяновке.

Соседи неуверенно расходились по своим дворам, а мама в слезах рассказывала любимым соседям, как разыскивала и не нашла сыночка, про все, что видела в городе, но ее мало кто внимательно слушал, у каждого была своя на сердце тяжесть, свои мысли и помочь нашей беде никто не мог.

Марьяновского и Старокиевского дорогой на загородные хутора, в лес потянулись последние беженцы, а через некоторое время за ними потянулись и мы – Марьяновцы.

Забот во время сборов было много. Мама положила в мешок, все что было съедобное, накопала в огороде мелкой, как орехи, молодой картошки, с грядки нарвали зеленой цибули, вложила нож, три вилки и ложки, кружку, алюминиевую кастрюлю, чайник, оцинковое ведро. Во второй мешок – одежду, необходимое тряпье, одеяла, письма от отца, фотографии и документы. Керосин, что принесли с МТС перелили в плетеный стеклянный бутыль и закопали в огороде в кустах смородины, рядом закопали, сложенную в жестяную выварку – посуду, оставшуюся одежду и кое-что ценное, что могло бы пригодится в хозяйстве. Закрыли окна мешковиной и забили досками двери дома и сарая – досками. Все это мы делали вдвоем с мамой. На одноколесную тачку погрузили мешки и мама взялась их везти, а я взял Зойку на поводок. Когда выходили со двора, мама около калитки повернулась, перекрестила хату, сама перекрестилась и низко в пояс перегнулась, тяжело вздохнула и сквозь слезы сказала: «Пошли сынок».

Спереди и сзади нас шли угрюмые, без разговоров люди, а с запада все ближе и ближе доносился грохот взрывов, яркие вспышки покрывали светлое подвечернее небо. Не гроза гремела в небе, а это уже близко шел жестокий бой.

На всю Марьяновку дома остались только Хомичевские и баба Филимониха со своим большим семейством. Когда-то Филимониха рассказывала, как еще в первую мировую войну немец грабил Украину, издевался над людьми. Ужасались мы от таких рассказов. Филимониха – так называли бабу по имени ее покойного мужа. На Марьяновке она была самая старшая по возрасту, многого видела в жизни, много знала как кому-либо помочь, она была многим бабой-повитухой, почти все рожденные дети Марьяновки не обошли ее рук. Филимониха никогда не нуждалась в будь чьей защите, а в перебранке или драке, не взирая на лица, кого-либо потаскать за волосы, надавать тумаков, а под конец – задрать свою долгую и широкую копну и, нагнувшись в меру показать стыдливое место. За все это ее прозвали прокурором. В огороде они дружно, всей большой семьей, дети, внуки, взрослые, подростки и малыши, вырыли и устроили хорошую землянку, перенесли туда свои небогатые сокровища, на случай, если загорится хата, то хотя бы домашняя утварь и вещи останутся целыми.

Только, почему-то Хомичевские не строили себе землянку, не ушли вместе с соседями в лес, на хутора, а остались дома.

5. ВЫНУЖДЕННЫЕ ВЫСЕЛКИ.

Дорога на хутор Свитин шла через коммунские поля, рядом с домом бывшей детской коммуны и Скалки. Не однажды, не один раз приходилось мне ходить этой дорогой. Когда-то она была обыкновенная, не длинная и привлекательная, а теперь она томительна, долгая и неприветливая. На лугах перестояла не выкошенная трава отава, на засеянных и засаженных полях завялая ботва, скучно с деревьев и кустов свисали ветки и листья, почти спрашивая «На кого оставляете, бросаете нас?» А вот и ямы от взрывов бомб, с выкидками пересохшего чернозема. Где-то здесь, около хим. складов пострадал Толик. Где же он сейчас? Не прибежит, не найдет нас, ведь у него загипсована нога! А может быть, где-то едет подальше от войны на поезде!

Слезы печали наполняли глаза и текли по моим щекам. Я еще никогда не ездил поездом, говорят, что там не трясет, как на машине или повозке, есть где сесть и лечь, или смотри в окошко, как меняются картины и пейзажи.

Со своими мыслями, быстро прошли свой путь. Кто пришел первым – уже начали копать землянку. В их устройстве, соседи общались и редко кто-либо строил сам для себя. Сергей Школка, Старовойтов Арсений и мы здесь же на опушке леса начали копать общую землянку. Песчаный грунт копался легко и двумя лопатами очень быстро выкопали котлован. Сделали два входа, обложили ступеньки дерном, а сверху перекрывали тем, что я Гришка Школка принесли с остатков разобранной колхозной конюшни. Все пригодилось: столбики, доски, жесть. Дядя Арсений всему давал толк: хорошо выклал потолок, заделал старыми мешковинами, потом положил куски жести и сверху заложил дерном.

Июльский теплый вечер… Уставшие, сидела около своих сооружений соседи. Не спеша и без особых стремлений кое о чем говорили взрослые. Ароматно пахли дикоросы, рядом в кустах на привези наша Зойка. Она вдоволь лакомилась тем, чем раньше ей не приходилось, на любой вкус и выбор обскубивать молодые поросли кустов. Маленькой скотине не понять, что идет война, что печаль и горе в каждой семье, что мы здесь на опушке леса совсем не для того, чтобы так вкусно наслаждалась сочными листьями она, наша Зойка.

Почти на закате солнца, на город снова налетели вражеские самолеты.

С дальней окраины их не было видно, но было слышно их завивание, взрывы и было видно пламя и дым. С запада все ближе и ближе к нам приближалась канонада.

И вдруг, большой взрыв потряс землю, взрыв за взрывом на станции и нефтебазе, в небо поднялся огненный столб и черный дым, который накрывал Марьяновку.

В сумерках, поздно вечером, когда зарево пылающего города слилось с заревом заходящего солнца, мама выдоила Зойку и молоко в ведре поставила на стол, который сделал Сергей Школка, он даже лавки поделал, на которых можно было сидеть и лежать, чтобы кто хотел брал и пил, и хотя стояла миска с вареной картошкой, соль и кусок хлеба, сборная чужая семья никто не ужинал. В землянке кто лежал, а кто сидел. Каганец не зажигали и через створы дверей от зарева было видно даже ночью. Никто не мог уснуть, хотя все были уставшими морально и физически.

Вдалеке горел город. Дым и пламя в безветрии тянулись в вышину. Запах гари ощущался и здесь на опушке леса. Что же там могло так гореть? Я же видел сам руины. Разве может так гореть разбитые кирпичные дома, изуродованные стальные рельсы? А когда-то город был красивым. В разные цвета покрашены фасады многоэтажек, с лепными карнизами и подоконными орнаментами в облике гирлянд, цветов и веток, асфальтированные тротуары, зеленые кроны деревьев и кустов, множество клумб с разноцветными цветами…

Усталость давала о себе знать и некоторые из нашей большой семьи прилегли на лавках, только мама не ложилась. Она выходила часто с землянки и смотрела на город, а сейчас стояла на ступеньках, опершись руками на отсыпанную от края входа, землю и плакала. Сначала плакала тихо, а потом плач перешел в сплошное рыдание. Я подошел к ней и головой притронулся к ее правому боку. Она положила мне на плечи руку и сквозь рыдания приговаривала: «Там же в огне мое дитя. Там ему жарко душно. Он хочет водички, кто же ему подаст. Ему же болит ноженька. Кто же ему поможет, кто же пожалеет.»

– Да успокойся, молодица» Успокойся, – подошел утешать ее дядька Арсений, а за ним и дядя Сережа: «– Там в огне его нет, их увезли еще раньше, ты же сама об этом говорила, что в больнице никого не осталось. Да детей никто не бросит в беде ни наши, ни немцы. Дети – есть дети! Не убивайся горем, успокойся, ты найдешь своего сына!»

– Где же он сейчас, кто мне скажет? – не реагировала на уговоры Арсения она, – Никто не знает, где он сейчас! Ой! Ой! Ой! – застонала и осунулась сначала на ступеньку, а потом словно подкошенная, упала на землю в землянке.

– Мама! Мама! Я тебе помогу подняться, – я кинулся к ней на помощь.

– Сережа, быстро подай воды! – крикнула тетя Катя.

Крепко сжатые зубы не пропускали воду и вливали ее между губ, что попадет в рот, то попадет, но вода разливалась и текла на шее мамы. Крепко сомкнутые веки глаз и ослабленные, вытянутые вдоль тела руки, давали признаки, то жизнь покидает ее. Арсений и Сергей подхватили ее тело, так, что голова запрокинулась и распущенный черный волос волочился по ступенькам и вынесли ее с землянки на свежий воздух и положили на траву. С землянки вышли женщины. Тетя Катя расстегнула на грудях у мамы блузку и приложила влажную тряпку на грудь около сердца. Дядя Сережа ложкою пытался разжать зубы и влить в рот воду.

– Мамочка, родная, не умирай! Я буду послушный, мама слышишь, не умирай!

– Сердце схватило от всех переживаний, – сказал Арсений.

– Руки, руки ей поднимай и опускай, делай искусственное дыхание, – подсказывала тетя Катя.

Я прижимался к маме, чем только мешал добрым соседям спасать маму от смерти. Дядя Сережа сел на коленки около головы. Взял ее руки около запястья и начал то поднимать, то опускать. В моем горле от волнения образовался какой-то комок, я не мог говорить, только мычал, спасло меня то, что тетя Катя дала попить воды.

– Ожила! Ожила! – говорил обрадованный дядя Сережа, – заворошила губами! Ноги необходимо согреть! Принесите одеяло!

Я припал к ее ногам, они действительно был стекляно-холодными. Я начал их растирать своими ладонями, дышать на них. По прежнему ей делали искусственное дыхание, а дядя Арсений, подняв ее голову вливал воду в рот.

– Глотнула! Глотнула! – обрадовался дядя Арсений.

Затряслись челюсти и зубы начали выбивать дробь на алюминиевой кружке.

– Аня! Аня! Слышишь меня, глотай еще воды, – просил дядя Сережа.

– Мама! Мама! Не умирай, – не утихомиривался я.

Мама тяжело вдохнула и выдохнула, начала что-то шептать и открыла глаза. Тетя Катя окутала ей ноги одеялом, а я заглядывал ей в глаза и пытался разобрать, что шепчет она.

– Ане необходим покой! Оставьте ее и сами успокойтесь, – сказал дядя Сережа и больше ей не делал упражнений руками.

Со стороны города беспрерывно громыхало и стояло пламя. Напрягшись, мама подняла голову и посмотрела в сторону города.

– Что со мной? Что? – спросила она.

– Устала, разволновалась, вот и все, – сказал дядя Арсений, поднося кружку воды к ее рту. Она глотнула каплю воды и тяжело вздохнула. Я сидела рядом с ней и обнимал ее голову. Какие красивые у нее волосы и густые черные брови! Когда-то заплетенные в две косы выложить веночком на голове – загляденье. Красиво. Большие яркие глаза, малиновые пухлые губы, румяное нежное лицо! Почему раньше я не обращал внимание, что наша мама красивая, но не только красивая, но и внимательная, заботливая и трудолюбивая. А что, мне только гулянки в голове, только и мерещились! Когда-то она мило обнимала меня и Толика, посадит рядом и рассказывает веселые небылицы. Какие случались с ней в жизни, когда мы еще были малышами, а нам было смешно их слушать.

Маму занесли в землянку и положили на лавку, рядом с ней лег я. Утром проснулся от зова:

– Кто тут живой?

– Живые, слава Богу все, – поднимаясь, было верил дядя Сережа. В створе двери землянки стоял Филька Токун:

– Как устроились? – спросил он.

– Устроились! Вот только Аня Секрет с вечера потеряла сознание, спасали ее, разволновались за сына, а у нас даже валерьянки не нашлось.

– Наша землянка в кустах боярышника, – показал Филька в сторону леса, – Если что надо, приходите, а валерьянку я сейчас пришлю.

– Ничего не надо. Будем выжидать! Сейчас те, кто сражается, решают все за нас, – сказал дядя Арсений.

Я вышел с землянки, посмотреть на милостивых соседей и на город. Угасло пламя, только еще стоял, не рассеявшийся дым. Как-то холодно, слишком мокрые капли росы облизывали мои ноги, я пробежался по траве, за куст, так было необходимо по собственной нужде после ночи и по моим следам осталась сбитая росой дорожка. Зойка уже была на ногах и грызла с кустов пагодки веток и листьев.

6. ОККУПАЦИЯ.

За городом летели на восток три девятки немецких самолетов, а через несколько минут снова появились самолеты и закружили над Смоковским аэродромом, кружили над ним и, садились на поле аэродрома.

Вскоре Марьяновские подростки со всех землянок собрались группой, обсуждая, как воевать с немцами. Но не пришли к единому мнению и разошлись. В землянках была своя жизнь. Взрослые готовили, будь из чего еду, получше и поудобнее устраивали свои землянки, места своего временного жилья, и ждали, когда появится будь какая новость. Через день, в полдень вернулась с Марьяновки Секлета. Вот проворная тетка! Не побоялась сама ходить в эту страшную годину.

– Хаты наши все целы, во дворах все в порядке, – рассказывала она около нашей землянке соседка и особенно ее слушал Филька Токар.

К Фильке большинство соседей относились с уважением на военных учениях. Его сам маршал Красной Армии наградил орденом за смекалку, находчивость, как самого лучшего среди красноармейцев. В память об этом на запястье правой руки он вытатуировал пятикутную звезду и в железнодорожном депо был хорошим работником, слесарем, а потом помощником машиниста паровоза, потому и остался на «броне» до последних дней работы в депо и не успел призваться в действующую армию, потому что до последнего часа выводил паровозы из резерва на линию.