ДЕТИ ВОЙНЫ

Тропою, один за другим, ведя своих коз мы шли на Марьяновку. Этой натоптанной тропой мы всегда ходили купаться на Скалку – так назывались наши три искусственные водоемы: Большая, Малая и Конская скалка, которые образовались, заливая старые каменные карьеры водой: когда-то здесь заготавливали камень-шашку для Киевского шоссе…

Невдалеке, около хим. складов увидели свежие ямы – воронки. Одна, вторая, третья, черные глубокие ямы начали заплывать мутной водой. Выброшена из воронок земля ровным слоем покрыто вокруг поле. Эти новые ямы, позже мы называли «бомбами», ходили и купались в них, а сейчас как инородное тело они вклинились в нашу жизнь.

От хим. складов навстречу нам бежали Лёнька Сверчевский и Милька Жижило, такие же пацаны, как и мы.

– Митя! Митя! Твоего Толика бомба покалечила, убила! – взволнованно перебивая друг друга, говорили они.

– Как убила? Он же был дома с мамой.

– Нет Толика! Только что Король на своей телеге повез его в больницу. В отчаянии я ударил Зойку веревкой по бокам и крикнул: «Домой».

Запыхавшись, я прибежал домой.

Возле нашего двора стояли тетя Катя, Сергей Школка, паки Хомечевский и еще кто-то. На них я не обратил внимание. Слезы катились по моему лицу, в горле застрял комок, не смог ничего спросить, трясло от волнения.

– Митя, мама повезла Толика в больницу. Не плачь, он живой, все будет хорошо, – успокаивала меня тетя Катя Сережи Школки, рядом с ней терся ее сын Толик-Мышка.

– Живой он, живой, только что-то с ногой. Мама сказала, чтоб ты из дома никуда не шел, ждал их, – добавил для утешения дядя Сережа.

– Как? Как? – заикаясь, с плачем не мог я сказать ни слова.

– Вот на нашем переулке и первая трагедия войны, – сказал дядя Сережа, – Теперь все мы ходим между жизнью и смертью и никто не знает, как для кого это все кончится.

Вечерело. Не дождавшись мамы, не раздеваясь, я лег на кровать и в воспоминаниях и переживаниях прошедшего дня задремал.

– Митя! Митя! Проснись! – будила меня мама. Голос ее я воспринимал, как мираж. Открыл глаза и не смог сразу понять вечер это или утро. В хате стоял сумрак.

– Митя! Митя! – повторяла мама и приложила до моей щеки ладонь.

– Мама? Мама, а где Толик?

– В больнице Толик, в больнице, – она взволнованно засербала носом и села около меня на кровать, приголубив мою голову к своей груди.

– Несчастье пришло в наш дом! От отца нет долго писем… А Толик нес тебе пирожки, да не дошел… Где-то около хим. склада впала бомба и осколком перебило ему ногу выше колена. Домой его принесли соседи дяди Гусев и Андреев, а тут уже Король, своей коняжкой на подвозе подвез в больницу. Там ему наложили гипс и сказали, что через неделю можно будет забрать домой, – медленно, в переживаниях рассказывала мама.

На дворе смеркалось. В этот вечер мало кто зажигал свет в хатах, не дымили летние кухни, ужас и волнения не проходили от дневных бомбардировок, даже Марьяновские взрослые не могли постичь, как дальше жить, что делать и что будет дальше.

Моя мама наилучшая! Она сидела, поглаживая мою голову, рассказывая, что видела в городе: много военных, руины домов, но больше всего – о Толике, как тарахтела по каменной брусчатке подвода, а он мужественно переносил боль и совсем не реагировал на кровь и свою разорванную одежду. Все спрашивал: «Где Митя?». Да и сама волновалась за тебя, когда видела, как кружили самолеты над Комунскими кустами и хим. складами.

Потом, она склонилась возле меня на кровать, устало задремала, а я еще долго не мог уснуть, думал про Толика, если бы он не пошел ко мне, то этого могло б и не случится.

– Зачем людям война? Убивать, калечить людей, уничтожать и претворять все в руины. Страшно, когда воют чужие самолеты, рвутся бомбы, трясется земля, гибнут люди пожарища.

Утро следующего дня было таким же тревожным, как предыдущий день.

С первыми лучами солнца, нудный гул пронесся над Марьяновкой. Высоко в небе, как большие птицы, летели немецкие самолеты, по три самолета в звене, и таких звеньев было много. Немецкие бомбардировщики летели тяжело, но на этот раз они не сбрасывали свой смертоносный груз на аэродром и станцию, а миновали наш город, летели на Киев.

– Где же наши истребители? Какие они мобильные, скоростные и красивые в кинофильмах!

Несколько раз выстрелили зенитки, но взрывы, словно клочья ваты в голубом небе были значительно ниже самолетов, и то в стороне от них, а самолеты не нарушая строя, летели на восток.

Как только пропал этот гул, как новая волна самолетов появилась над станцией, где стояли воинские эшелоны. Звено за звеном заходили на бомбометание плешавые «юнкерсы». Их досадный вой глушился пулеметной стрельбой и заслоном зенитного огня. Сильный взрыв потряс землю, кое где вылетали стекла с окон, это самолет сбросил бомбу на МТС и отдалился от зоны зенитного поражения. Напуганный взрывами, во дворе Школки, жалобно выла собака, кто-то его успокаивал крепким ругательством, а пес, замолчав на какое-то мгновенье, еще больше изливал свою собачью печаль. Черный дым поднимался на станцию и городом, грохот и пламя завладело рассветом.

Люди еще не знали, как прятаться при бомбежках и каждый по своему, исходя из возможностей, прятались под забором, под деревом, а то и просто положились на землю. А сегодня Филька Токун, как знаток военного дела, первый из соседей вырыл яму в огороде, окоп; перекрыл какими-то досками, и еще чем-то, получилась землянка. Его примеру последовали некоторые из соседей.

– Митя, сейчас по-быстрому сделаем хозяйские дела и пойдем в больницу до Толика. Зойке нарви и дай травы, зелья с огорода, воды, – дала указания мама и я мгновенно кинулся выполнять поручение. Мама взяла с собой бутылку козьего молока, вчерашних пирожков и мы вышли из дома.

Шли третьи волнующие военные сутки. Везде ощущалась напряженность, скованность, таинственность. Мало кто общался из соседей и знакомых, не слышно было смеха и громких разговоров, звуков радио. В заявлениях от Советского правительства, по радио редко передавали о военных действиях, что идет война, больше наигрывала маршевая музыка, а газет за это время вообще не было. Только дважды в сутки, утром и вечером внушительный голов диктора, зачитывал по радио, что Красная Армия бьется героически, но вынуждена оставлять немцам такие-то населенные пункты.

На переулке в кругу подростков Павлик Баран однозначно заявил: «Иду на войну добровольцем, мне уже семнадцать!»

– И я с тобой! – не смело сказал его брат Шурка, что на год моложе него.

– Ты еще малый, не возьмут! Будешь с мамой дом охранять!

– Не буду! Пойду! – не умолкал Шурка.

В какой-то миг, с начала войны, мы подростки и пацаны стали взрослее, стали боше замкнутыми в себе, не было шуток и пустословия, и уже думали не просто играть в войну, а вот она – война реально пришла, нарушив нам покой. И мы уже думали про защиту своего Отечества. Мама Павлика и Шурки еще не старая женщина, Секлета осталась без мужа. За воровство зерна его арестовали и уже долго он не возвращался домой. От нищеты и голода Секлета состарилась, потому что все отдавала детям, но всё-таки осталась хорошей соседкой: быстрая, работящая, пронырливая, почти везде она первая.

В разговор двух братьев вмешались два других брата: Володька и Васька Федорчуки. Живут они напротив дома Секлеты, в старой перекошенной деревянной хате, построенной давным-давно, когда здесь еще был загородный хутор. За то, что в их семье много детей, им дали кличку – Короли. От клички они не обижались, потому что были добропорядочные. У старого Федорчука, хозяина, была лошадь, телега, плуня и конюшня. Многие ходят до Федорчука с просьбой, что-то подвезти, спахать огород, или просят конского кизяка, чтобы с глиной обмазать печку, чтобы не трескалась.

Федорчук всегда был, хотя при малых, но в почете.

Овинов на Марьяновке не было ни у кого, только у Федорчуков, она стояла всегда забитая сеном. Играючи в жмурки, залезешь в сено, а оно очаровывает ароматами, лежишь в нем, дышишь, и вылазить не хочется, а вылезешь лишь тогда, когда колючки нашпыгают в тело, или когда тебя не нашли или просто тебя забыли.

– Я бы пошел на войну, но еще малый – не возьмут, – сказал Василь.

–Чего малый? Уже выше за забор, – с юмором подкусил его Володька.

В этом сборище раз – через раз в разговор ступали Валька Токун, Милька Жижила, Васька Бугай, и все хотели идти на войну.

В таких препираниях, тогда мало кто еще знал или мог предвидеть какая тяжесть на все военные и послевоенные годы лягут на плечи взрослых и малых, на детей войны.

Мама и я спокойно прошли мимо спорящих подростков. На Марьяновке около ворот овощных складов ГорТорга стоял часовой, солдат при всем обмундировании: винтовка, противогаз, шинель – скрутка, на ремне фляга с водой. Во дворе на полуторку солдаты грузили зеленый лук и прошлогоднюю картошку. Около ворот МТС также стоял солдат – часовой.

По булыжной мостовой Киевского шоссе в двух направлениях проезжали грузовики, чем-то груженные или из солдат, а на Старокиевскую дорогу свернули и медленно ехали две грузовые автомашины, на которых сидели солдаты с лопатами, и в кузове – закрытые гробы, не трудно было догадаться, что они направлялись на Смоковское кладбище.

– Не всем людям суждено оставить свой полный след на земле; этих уже не дождутся родные, – проговорила тихо мама.

С высокого бетонного моста через колеи железнодорожную станцию было видно, как из санитарного поезда, на крышах вагонов которого были видны красные кресты в белом круге, выгружали раненных, сносили их на перрон, ближе к зданию вокзала; затем раненных грузили в кузова грузовых машин, которые подъезжали одна за одной. Было видно, как около паровозного депо, пожарная машина струей воды гасила огонь, а к нефтебазе несколько человек ремонтировали искореженную железнодорожную калию.

С привокзальной площади в центре города отправлялся один небольшой вагон трамвая. Военные и гражданские втиснулись в передние и задние двери вагона, туда же мама втолкнула и меня. Стояли плотно друг к другу, так что не надо было держаться, и кондуктор – дедок не мог пройти, потому умолял, чтобы передавали деньги за проезд.

Ох, этот житомирский трамвай! Местная народная мудрость много зала о нем выражений: «легче смерти, дождаться, чем трамвая», «ползет, как черепаха», «стоит на разъездах, что поспать можно», «трясет, как вибратор».

Уже на первом Георгиевском разъезде долго стояли, ожидая встречного. Недовольные пассажиры, бурчали, просили вожатого ехать, и не дождавшись встречного трамвая, поехали дальше. Когда подъехали к Хлебному разъезду, там также долго стоял трамвай, ожидая нашего встречного. Вожатые начали ругаться между собой. На этом маршруте когда-то ходило пять трамваев, так, что по каждому из четырех разъездов был встречный вагон, а сегодня на весь маршрут с центральной площади Розы Люксембург до вокзала ходило только два вагона.

Чем ближе к центру, тем больше разрушенных зданий, тротуары завалены обломками кирпича, а по проезжей части в направлении станции двигались одинокие и группы людей, неся или «таща» на тачках домашнюю утварь, это были уже беженцы.

В детской больнице, что на углу улиц Илларионовской и Театральной, детям раздавали завтрак, дворники собирали стекло из выбитых окон. При входе – на нас накинули белые халаты и мы зашли в палату. Толик, увидя меня, протянул руки:

– Митя, я к тебе шел, видишь немцы, что мне сделали, – он показал на загипсованную ногу. – Мама, забери меня отсюда, мне уже ничего не болит. Мне стало жалко братика и я пустил слезу.

– Хорошо, сыночек, заберу! Спрошу у доктора и заберу. Толя, а ты не испугался, когда утром сегодня грохотало?

– Нет не боялся, только плакал. Окно открылось и толкнуло горшок с цветами, а он ударил Витю по голове и он очень плакал, – показал Толик на пустую кровать, что стояла рядом.

Окно уже было завешено простыней, а осколки разбитого стекла собраны.

– Извините, пожалуйста! – мама обратилась к женщине в белом халате и белой шапочкой.

– Я не врач, я сестра. Врач Мария Степановна, вот там, – она показала на столик у коридора. Мама подошла к столику.

– Мария Степановна, можно сына забрать домой?

– Толю?

– Да! Он говорит, что ему страшно!

– Нельзя! Теперь всем страшно, ведь война. Он ведет себя геройски, не плачет, другие плачут, а он нет. Еще рано забирать его домой, гипс не высох и может поломаться, тогда будет беда на всю жизнь, а здесь он под присмотром медиков.

– Вы же видите, что делается в городе, санитарные поезда везут раненых на восток, уже потянулись вереницы беженцев с вещами и детьми где-то загород, – говорила мама.

– Товарищ Сталин приказа: «без паники». Всех и всё спасем. Если немцы и подойдут к нашему городу, а это почту невозможно, красноармейцы героически воюют, то детей мы эвакуируем в первую очередь. Немцам ни кого и ни что не оставим. Где ваш муж, на войне? – мама кивнула головой, – Тогда вас возьмем санитаркой и будете при своем сыне и за другими детьми присматривать! А сейчас Толик останется в больнице!

– А может…..!

– Нет! – категорически отказала врач!

Мама отвернулась к окну, заливаясь слезами, будто бы этим дала согласие. Внутренне чувствуя, я не мог согласится с этим. Как же мы пойдем домой без Толика? Я сжимал руку мамы, умолял и настаивал, чтобы забрать его с больницы, но другое чувство говорило, что это может ему повредить и доводы по поводу сырого гипса были убедительными. Толику мы пообещали, что завтра придем и заберем его дом.

Никто из нас тогда не мог догадываться, что встреча и возвращение домой будет не скоро.

4. МОБИЛИЗАЦИЯ

В этот день на переулке была суета, шум и галдёж: плакали жены и дети, провожая на войну своих мужей и отцов. Около погребов ГорТорга, на Марьяновке, военкомат обустроил мобилизационный сборный пункт и у кого не было «брони», все мужчины призывного возраста, согласно данной присяге, шли на регистрации, а потом уже стояли в окружении своих родных и близких. Не полнолетних Павлика Барана и Василя Федорчук отправили домой, чтобы еще подросли. С ближних и дальних улиц и переулках все больше и больше подходили мужчины с вещ. мешками в окружении и сопровождении своих близких. Пришел с гармошкой Дмитрий Грищук. На Марьяновке почти все знали, что он когда-то был танкистом, наверное, поэтому растянул меха гармошки и запел:

«…. Три танкиста, три веселых друга,

Экипаж машины боевой.»

Его обступили подростки и, с завистью, всматривались, что он такой веселый идет на войну, только Федька, сын его, обхватил руками за плечи, словно хотел эти сказать: «Не пущу!». Но песня не сняла горечь разлуки и передышку в плаче. Вскоре подошли грузовики, мужчины повскакивали в кузов на скамейки и множество рук потянулись к ним.

«…Уехав козак на вийноньку…» – запел под лады гармошки Дмитрий. Колонна машин медленно двинулась, выезжая из территории погребов, где был сборный пункт, а за машинами двинулись и провожающие.

Набирая скорость, машины подъехали к Киевскому шоссе.

«Темной ночи, закрою очи

Може в могиле скочину…»

Доносился голос Дмитрия. Машины свернули в сторону станции, а провожающие еще долго стояли, не расходясь, каждый переживая миг разлуки, проклиная Гитлера и войну.

Надо было идти на сборный пункт нашему соседу и Михаилу Хомичевскому, но он лежал в кровати, закутанный в одеяло, будто бы болел. На переулке по «брони» остались рабочие железнодорожной станции: Гриша Сверчевский, Филька Токун, Авакум Радионов, да еще несколько человек, не призывного возраста. Среди них Сергей Школка, Арсений Старовойтов. Только один день работал мобилизационный сбор. пункт, но заметно порядило людей на Марьяновке, печаль была почти в каждой хате, а уже через три дня по Марьяновским переулкам двигались беженцы в пригородную местность.

Созданное, еще 24 июня, Совинформбюро сообщило, что после тяжелых кровопролитных боёв наши войска оставили города Ровно и Новоградволынский, а это почту сто километров до нашего города. Вот в безнадежде и потянулись беженцы и отступающие, разбитые воинские части на восток.

Беженцы! Кто они? Откуда их столько? Кто бредет к своим родственникам или знакомым в село, где меньше бомбардировок, а кто будь куда убегает из города от смерти. Идут длинные вереницы людей: кто на подводах лошадьми, а кто пешком, несут свои ценные и нужные вещи. Дети, женщины, и вообще люди, старые и не старые, у кого есть какая-нибудь живность – тянут за собой, все в одном потоке. У беженцев своя тактика передвижения, они не идут Киевским шоссе, там и без того забито военными колоннами, а выбирают дороги и переулки, где бы во время налета вражеской авиации, можно было спрятаться, под забором, в канаве или под деревом, а может быть и чьем-то погребе. Кроме того – отдохнуть в тени и у колодца. Опасность сейчас поджидает везде!

Вот в последний раз, когда были мы у Толика, врач рассказывала, что немецкие диверсанты появляются всюду, даже переодетые в форму Красноармейца. Они подрывают железнодорожные пути, нападают из засад на военные колонны, в селе Дыныши даже вырезали всю семью лесника, пять человек.

По Старо-Киевской дороге, топча ногами супесь, тянулся бесконечный поток беженцев. Кое-где под старыми дуплистыми липами, они отдыхали, между собой знакомились и шли дальше. Шли чужие, незнакомые, люди породнившись в этом потоке. Война, словно ветер с деревьев срывал листья, так и она – сорвала этих люде со своих обжитых мест и гнала подальше от смерти.

С потоками беженцев иногда шли военные, направляясь кто на переформировку, кто с отпуска, кто с лазарета. Шли обозы с военной оккупацией или санитарные обозы. Их сопровождали красноармейцы с длинными винтовками. Лошади тянули, вскрытые брезентом возы, окованные железом, на больших окованных деревянных колесах, оси которых были смащены черным дегтем, который от перегрева скапывал черными каплями на землю. Бывало и так, что обоз останавливался покормить лошадей, отдохнуть, а вечером или ночью они исчезали и оставался после них где-то рассыпанный овес, кинутое сено. Санитарные подводы, смешавшись в общем потоке также шли на восток. Раненые бойцы уже на себе ощутили тяжесть войны. Окровавленная одежда и повязки, бессилие и злость гнетило их беспомощных, но геройских, готовые хоть сейчас сражаться с врагом. Женщины и подростки выносили раненым воды, первые, не до конца созрелые вишни, клубники, черешен, редьки, лука.

Спрашивали их: «Откуда вы?» Кто с под Ровно, кто с под Брод – отвечали они. Показывая фотографии отца, мама спрашивала: не встречали ли моего Ивана, он также был под Бродами.

– Там было много Иванов! Кто его знает, где они сейчас, – был ответ.

Как по расписанию каждый день в полдень над станцией появлялись немецкие самолеты и они не только бомбили, но и обстреливали с пулеметов военные эшелоны, санитарные поезда и поезда с эвакуированными людьми и грузами. Когда самолеты улетали у всех было в уме, что немец прет без устали и остановить его практически невозможно. От раненых стало известно, что еще 05 июля немцы прорвали Новоград – Волынский укрепрайон и с запада подошли до Бердичева, при этом разгромив Советский танковый корпус под Высокой Печью, а это уже за 40 километров от нашего города.

Ходили слухи, что в городе много шпионов и диверсантов, поэтому был оглашен приказ Сталина про расстрел на месте паникеров, диверсантов и шпионов.

В городе появлялось все больше и больше отступающих частей с искареженною техникой. Санитарные команды с городского госпиталя выводили раненых. С предприятий города начали вывозить на восток оборудование и технику. В депо, с резервной стоянки вывели все паровозы, поставили их не «пары» и отправляли на другие условные станции Фастов и Коростень. Отступая, немцам ничего не оставлять – такой был приказ и, используя его, некоторые люди бросились на пристанционные товарные склады, чтобы что-то урвать к себе домой.

Охрана складов оказать сопротивление наполно не смогла: она криками уговаривала людей: «Это государственное, нельзя брать – но никто не слушал и через открытые двери и ворота складов тащили, что кто смог. Кто тянул доски, кто ящики с мылом, кто полные мешки с зерном или мукой. Мне достались два стула красивые кожаные со спинкой. Прямиком, через совхозовский сад в какое-то мгновенье и я уже был дома. Мама меня ругала за это и я, будто бы послушавшись, вышел из дома и побежал в МТС. Оттуда, не зная зачем, притащил ящик каустической соды, которой мыли замасленные детали машин, а вечером, когда гнал Зойку с поля на хим. складах прихватил бумажный мешок желтой серы и еще увидел тяжелый заплетенный бутыль с какой-то жидкостью. Жидкость я вылил, а бутыль принес домой.

На хозяйстве все сгодится. В моем сознании отражалось, что немцам не оставлять ничего!

Аэродром опустел. Обгоревшие и изуродованные самолеты, которые остались после бомбежек, оттянули в сторону от взлетно-посадочной полосы. Иногда на поле садились, но через некоторый промежуток времени, вновь взлетали истребителя и на стоянку не появлялись. Из своих соображений немцы не бомбили ангары, склады и взлетно-посадочную полосу, мастерские и казармы. Из жилых домов эвакуировали семьи ком. состава и их квартиры, хотя и были закрыты на замки, но были пусты.

Незначительная аэродромная обслуга из казарм перебралась жить у вырытой землянки, а на восток все шли и шли беженцы и военные, словно планом был подготовлен новый оборонительный рубеж.

С запада и юга надвигалась необычная гроза: кононада взрывов, вспышки были слышны и видны в вечернюю пору.

После волнующей ночи, с утра мама и я снова пошли в больницу, чтобы забрать Толика. Еще с утра, кто остался у своих дворах, забивали окна хат ряднами и досками, кто-то среди огорода копал и устраивал землянку и, на всякий случай, переносили туда домашнее имущество.

Около МТС на Киевском шоссе стояли бойцы охраны и военные патрули, которые перепроверяли документы у военных и подозрительных лиц. Нас они не остановили. С моста через станцию, было видно опустевшие колеи, лишь одинокий паровоз топтался, около депо, та самоходная дрезина с рабочими и военными около высокой кирпичной водонапорной башни.

Трамвай уже не ходил и в центр мы пошли пешком. А в киевском направлении двигались одинокие полуторки и Зилы, отдельные колонны солдат, повозки обозов и беженцы. Идти им на встречу было не сподручно и мы свернули, чтобы идти по Илларионовской улице. Во дворе мельницы, что на Иподромной, стояла одинокая скорострельная пушка, но бойцов рядом не было. Около кирпичного здания тюрьмы, на вышке еще стояли часовые, а около ворот – военные собирались в колонну, у всех были винтовки и вещ. мешки.

Не успели быстрым ходом дойти до Охотьничего переулка, как в небе завыли вражеские самолеты.

– Скорей сюда! – мама потащила меня в какую-то бетонную трубу и сама залезла за мной, прикрывая отверстие.

В дождь или в паводок этой трубой сбегала вода под дорогой, сейчас воды не было, зато воняло сыростью и гнилью. Спереди меня на каком-то расстоянии в округлом отверстии пробивался свет.

Затряслась земля от первых взрывов. Дробь пулеметов и вой моторов, лупой отдавалось в трубе, и в это же мгновенье с противоположного конца трубы кто-то залез и закрыл собой отверстие. Стало темно и жутко.

Могло же было так случится, что завалило бы нас в этой трубе – спасительнице и никто, никогда не нашел бы нас. От такой мысли меня затрясло и я цокал зубами.

Мама гладила меня по ноге и успокаивала: «Успокойся, сейчас все кончится и мы заберем Толика домой и будем все вместе». Налет кончился. Это мы ощутили по тому, что не строчили пулеметы и не тряслась от взрывов земля.

Сначала мама, а за ней и я вылезли со своего хранилища, струсили пыль, вытерли грязь с рук и одежды листьями из кустарника и почти бегом шли дальше. Вокруг дымело так, что при быстрой забивало дыханье. Что-то горело на автобазе по улице Мануильского, а на перекрестке с Крошенской, прямо среди улицы на брусчатке с перебитыми ногами лежал раненый конь и где-то из-под живота текла кровь. Он со всех сил старался подняться, но каждый раз падал на спину, поднимал вверх окровавленные ноги, и очень жалобно ржал от боли, или от обиды за бессилие. Умное живое существо, полезное для людей, было беспомощным. Конь закатывал под лоб большие глаза и плакал, как человек, только тихо не навзрыд. Чем мы могли ему помочь? Только посочувствовать! Поэтому мама меня тянула за руку идти дальше.

Из-за угла улицы Хлебной выехал ЗиС с Красноармейцами. Объезжая израненного коня, кто из бойцов вскинул винтовку и дважды выстрелил. Я оглянулся – конь уже не двигался.

Здание больницы – было не узнать: выбитые окна, часть крыши сорвана и как ребра стояли стропила. Во дворе, где когда-то стояли столики и скамейки для отдыха, все разломано; в кустах сирени, будто бы замаскирована стояла скорострельная пушка из двух, поднятых вверх, стволами.