Белая дорога

Ноги в сапогах давно промокли, пальто обмёрзло по подолу и стучало о колени. Инструмент был цел и сух – единственный итог утра, который он мог занести себе в заслугу.

Со станции он вышел затемно. Возчик довёз его до старого моста и дальше не поехал: сказал, что после снегопада в долину не ездят, пока монастырские не проверят дорогу, и никакая доплата на него не подействовала. Тогда это выглядело суеверием. Теперь Алексей оказался должен возчику извинение.

Слово «возвращала» Алексей пока считал рабочим обозначением. Отвергать его было рано, принимать без проверки – тоже.

В поле он держался трёх правил: не спорить с прибором, не спорить с местностью, записывать всё, что не сходится. Сегодня два последних работали без передышки.

– Как вы определили число? – спросил он. – Возвращений.

– По следам. Через ложбину идут три ваши цепочки, возраст разный, обратных нет. – Она качнула кожаной папкой. – Могу показать на листе.

– У вас есть карта этого утра?

– Лист этого утра. Карта – громко сказано.

За последние три часа Алексею нужна была хотя бы одна надёжная точка. Здесь предлагали целый лист.

– Покажите. – Он спохватился и добавил, как положено: – Алексей Михайлович Ланской, инженер-картограф окружного Инженерного управления. Прибыл из Кречетова, по предписанию.

– Сестра Варвара, – сказала она.

Фамилии не последовало. Он не стал спрашивать: во внутреннем кармане лежало запечатанное предписание для настоятельницы, с остальным можно было разобраться позже.

– Что управлению нужно в долине? – спросила она. Без нажима, как спрашивают о погоде.

– Расхождения. В Кречетов третий месяц идут донесения, что расстояния здесь не сходятся с казённой съёмкой. Мне велено проверить измерения, уточнить путь к обители, сравнить наши листы с местными наблюдениями. И представить бумаги настоятельнице.

– Расхождения, – повторила Варвара. – Аккуратное слово. Возчик вас куда довёз, до моста?

– До моста.

– Правильно сделал.

Раздражала его не Варвара, а карта, которая перестала совпадать с местностью. Объяснять это вслух Алексей не стал.

Они спустились на затишную сторону холма. Алексей положил футляр плашмя, развернул на нём казённую карту и придавил углы. Варвара развязала папку и достала один лист – держала в руках, не положила на снег и не передала ему.

– В руки не дам, – сказала она прежде, чем он успел спросить. – Он один. Смотрите так.

Его карта была хороша, он сам вычерчивал такие и знал цену ровной сетке. Дорога к обители шла уверенной двойной линией, вёрсты подписаны, от холма до южных ворот – прямой ход, два часа спокойного шага. В углу стояла пометка: исправлено по съёмке трёхлетней давности. Там, где они сейчас стояли, на казённом листе лежала ровная пустота с одной надписью поперёк: «луга». По этим «лугам» он шёл с рассвета.

Её лист был другой породы. Бумага простая, линии от руки, но рука твёрдая. Наверху – сегодняшняя дата и время обхода, рядом погода в три слова. Вчерашняя колея показана пунктиром, сегодняшняя – сплошной, между ними подписано смещение. У пары ориентиров стояло: «Валун – сосна: 214, было 240». Через ложбину шли три параллельные линии с пометками времени. Ветер был показан стрелкой, глубокий снег – редкой штриховкой, а в двух местах стояли крестики с подписью «ветка» – он не понял, что это, и отложил вопрос. Возле одной из трёх линий – знак вопроса.

– Вопрос – это что?

– Догадка. Куда вас сдвигало с каждым проходом. Догадки я помечаю, чтобы не путать с измеренным.

– Вы сказали: возвращала, – заметил он. – Это тоже догадка?

– Это то, что читается по снегу. Назовите иначе, если найдёте слово.

– Пока не нашёл.

Он поднял глаза от листа. Помечать догадки его учили на третьем курсе; половина управления так и не выучилась.

– Кто ведёт эти листы?

– Я. Семь лет.

– Одна?

– Зимние – одна. Летом справляются без меня.

До этой минуты он полагал, что при обители состоит землемер, а сестёр посылают проверять дорогу после снегопадов. Выходило иначе. Он кивнул, принимая это как показание исправного прибора.

– Разрешите проверить одно направление.

– Проверяйте.

Горелая сосна была подписана и на его карте – редкое совпадение. По казённому листу ей полагалось стоять от холма на юго-запад. Компас показал юг с малым уклоном к западу – как у Варвары. Расстояние до края ложбины он спросил, услышал «сто двадцать» и намерил шагами сто двадцать два.

Дальше спорить с листом было не о чем. Спорить хотелось с местностью.

– Ваша съёмка не совпадает с моей, – сказал он. – Либо устарели исходные данные, либо изменилась местность, либо мой способ здесь недостаточен. Какую причину считаете наиболее вероятной?

– Пока никакую. У меня есть только сегодняшние измерения. К вечеру даже они могут устареть.

Ответ он записал: такая формулировка годилась и для его доклада.

– Мне нужен ориентир, который простоит хотя бы час, – сказал он. – Дальше я справлюсь.

– Тогда седьмая берёза. – Она повернула лист к нему. – Вот она. Третий год никуда не девается.

На казённой карте никаких берёз не было – отдельные деревья на такие листы не наносят. У Варвары берёза стояла жирной точкой с подписью «7-я», и от точки уходила к югу простроченная пунктиром линия.

– Седьмая от чего?

– От горелой сосны, по западному подходу. Старые берёзы вдоль него давно пересчитаны. Седьмая – узловая: от неё проверенный утренний ход к южным воротам.

– А первые шесть?

– Стоят, где положено. Но ходов от них нет.

Он согласился идти не из-за её уверенности. Ему нужна была точка, от которой можно строить, – хоть берёза, хоть колодец, лишь бы стояла на месте.

– Далеко до неё?

– Полчаса вашим шагом. Моим – двадцать.

Он решил не уточнять, чем различаются шаги.

Снег между холмом и березняком лежал глубокий. Варвара шла первой, проверяя наст шестом; у края ложбины она остановилась, сломала ольховую ветку и воткнула её в снег рядом с чем-то, чего он не разглядел.

– Крестики на листе, – понял он вслух. – «Ветка».

– Метки, – подтвердила она. – Чтобы завтра найти сегодняшнее.

Алексей приноровился ступать в её след, и идти стало вдвое легче. До такого простого способа он не додумался за три часа блужданий.

– Сколько живёт такой лист? – спросил он ей в спину.

– По-разному. Иногда день. Иногда до полудня.

– А потом?

– Потом я рисую следующий.

– И так семь лет?

– Зимой – да. Летом дороги спокойнее.

Он перешагнул присыпанную валежину и догнал её вопросом:

– Вы наносите то, что видели утром. Хорошо. Но карта должна предсказывать, иначе это дневник, а не карта.

– За перевалом ваша предсказывает, – согласилась она. – До станции я бы по ней дошла и вам советую. Здесь предсказывать берутся в основном приезжие.

– Я приезжий.

– Я заметила. По сапогам.

Он посмотрел на свои сапоги. Возразить было нечего.

– Утром между холмом и ложбиной у меня пропали почти две версты, – сказал он. – По времени хода. Куда они деваются?

– Не знаю, – сказала Варвара. – Спрашивайте у долины. Мне она пока не ответила.

– Что-нибудь здесь вообще повторяется? – спросил он чуть погодя.

– Каждое утро я делаю обход и составляю новый лист, – сказала Варвара. – Остальное меняется.

Берёзы вдоль западного подхода стояли старые, толстые, с чёрными развилками. Варвара не считала их: седьмую узнала издали, и он тоже узнал бы по описанию. Ствол расходился надвое на высоте человеческого роста; по коре тянулось тёмное старое повреждение, след давней молнии; в развилке чернело сорочье гнездо, набитое снегом. Дерево выглядело как хороший ориентир: спутать его было невозможно.

Штатив Алексей ставить не стал – положил компас на крышку футляра, дал стрелке успокоиться, снял отсчёт, сбил стрелку пальцем и снял ещё раз. Отсчёты совпали: прибор был ни при чём.

Направление на холм: северо-запад, как на её листе. По казённой карте холм отсюда вообще не полагалось видеть – его закрывала гряда. Холм был виден весь, и до него выходило ближе, чем обещала карта, версты на полторы. Горелая сосна стояла к югу, где ей велел лист Варвары, и вдвое дальше, чем значилось у управления.

Он записал всё по порядку и добавил последней строкой: «Местная съёмка от 17 дек., утро, подтверждается по трём пунктам». Строка ему не нравилась, но он её оставил. Доклад в управление предстояло писать отдельно, и он заранее себе не завидовал.

– Отсюда так. – Варвара присела и начертила концом шеста на снегу три отметки. – Берёза, где мы стоим. Дальше низкий каменный крест, по пояс, со сколотым краем. За ним замёрзший ручей, перейдём по плитам. От ручья прямо на южные ворота; стену увидите, когда обойдём гряду.

– Я хочу вести измерения по дороге.

– Ведите. Одно условие: идём туда, куда идём. Нельзя шагать к воротам и при этом держать напрямик на стену. Выберите что-то одно.

– Это правило?

– Это сегодняшний маршрут. Правил я не пишу, я пишу листы.

Он взвесил. Не смешивать две задачи – так работают в любом поле, это он мог принять без всякой мистики. В управлении саму постановку назвали бы ненаучной, но управление было в трёх днях пути отсюда.

– Хорошо. Цель – южные ворота, вашим ходом. Измерения – внутри хода.

– Годится, – сказала она. Потом посмотрела на его перекошенное плечо: – Штатив на левое, сумку на правое. До ворот дойдёте ровнее.

Он молча перевесил. Стало ровнее. Комментировать это он тоже не стал.

Крест появился через четверть часа – низкий, серый, со сколотым краем, точно по описанию. На кресте лежала снежная шапка; Варвара мимоходом сбила её шестом.

– Его должно быть видно издали, – сказала она, не оборачиваясь. – Это тоже работа.

Крест Алексей занёс в книжку как опорный пункт – первый за день, которому готов был верить.

Он отметил время и оглянулся: седьмая берёза стояла позади и честно уменьшалась. Следы за ними тянулись одной ниткой и ничего не пересекали.

У ручья он всё же сделал две засечки, не выходя из её маршрута. Числа легли в книжку ровно и никого не опровергли. Он поймал себя на мысли, что был бы разочарован, выйди иначе, – и записывать её не стал. Книжка и так толстела быстрее обычного.

Ручей Варвара перешла первой, показав, куда ставить ногу; лёд под плитами даже не скрипнул. За ручьём из-за гряды поднялись белёная стена и колокольня, над колокольней кружили галки, из-за стены тянуло печным дымом. С каждым десятком шагов стена становилась ближе. Алексей дважды сверился с компасом, а потом убрал его в карман. Идти, не проверяя направление каждые сто шагов, было непривычно, но заметно легче.

– Долго ваш утренний ход живёт? – спросил он.

– До вечера доживал всегда, – сказала Варвара. – Но к воротам я вас доведу засветло, не проверяйте.

Вышло даже быстрее. Солнце ещё стояло над грядой, когда впереди открылся утоптанный подход к обители.

Двор перед южными воротами был расчищен; у стены две послушницы сгребали снег деревянными лопатами и смотрели на них дольше, чем требовало дело. Алексей остановился на минуту, обколотил лёд с подола, отряхнул рукава и поправил ремень штатива. Представляться настоятельнице человеком, которого утро валяло по сугробам, не хотелось, хотя именно так дело и обстояло. Он тронул грудь – пакет с предписанием был на месте.

Варвара стряхнула снег с папки и пошла к калитке первой. Он отметил, что к воротам она идёт медленнее, чем шла по полю, и не стал искать этому объяснения – своих загадок на сегодня хватало.

Ворота были тяжёлые, тёмного дерева, с калиткой в правой створке. Калитка открылась раньше, чем Варвара подняла руку постучать. В проёме стояла пожилая сестра с большой связкой ключей на поясе. Она оглядела Варвару, потом Алексея – штатив, казённый футляр, обмёрзшее пальто – так, как оглядывают опись, которую предстоит принять. Потом отступила на шаг, освобождая проход.

– Матушка Евпраксия ждёт вас, – сказала она. – Обоих.

– · –

Глава 3. Четвёртая точка

Матрона вела их через двор быстрым хозяйским шагом, не оглядываясь. Двор был выметен дочиста; под навесом у конюшни, рядом со знакомыми монастырскими лошадьми, стояла чужая гнедая кобыла и жевала сено с видом лошади, которой сегодня уже ничего не страшно.

– Вас ещё от ручья увидели, – сказала она на ходу. – С колокольни. Сообщили матушке.

Вот и всё «обоих», подумала Варвара. Никакой загадки: послушница на звоннице, казённый штатив, который видно за версту, – и полчаса форы для матушки.

Загадка ждала внутри.

Задержку Варвара приготовилась объяснять тремя цепочками следов. Объяснение не понадобилось.

В комнате у ворот было жарко натоплено и непривычно тесно от бумаг. Евпраксия выглядела как всегда, только очки сидели не на лбу, а на носу – так бывало по утрам после бессонной ночи. Стол, за которым обычно писали расписки обозникам, был занят весь: раскрытая книга прибывших, стопка листов в вощёной обёртке, плоский металлический ящик; рядом лежали снятая проволока и две свинцовые пломбы. У печи сидел незнакомый мужчина лет тридцати пяти в военной форме, с обветренным лицом и красными от бессонницы глазами. Курьерская сумка висела на гвозде у двери; казённые сапоги были разношены, по рантам засох снег. При их появлении он поднялся; Евпраксия коротким жестом вернула его на лавку.

– Сестра Варвара. Господин…

– Ланской, – сказал Алексей. – Алексей Михайлович. Инженер-картограф окружного управления.

– Садитесь оба. – Евпраксия подвинула книгу прибывших, освобождая край стола. – Порядок будет такой: сначала ваши бумаги, господин Ланской. Потом наши.

Варвара положила папку на колени и села. Она шла сюда объяснить задержку и сдать декабрьские листы. Судя по столу, задержку здесь никто не заметил, а листы понадобились для чего-то совсем другого.

Алексей достал из внутреннего кармана пакет и без колебаний передал его через стол, хотя берёг эту бумагу всю дорогу от Кречетова. Евпраксия осмотрела печать, показала её Матроне у двери – целая, – вскрыла и стала читать. Матроне она кивнула: та поклонилась и вышла распорядиться насчёт трапезы. Читала Евпраксия быстро, вслух – только выжимку:

– Инженерное управление… направляется в северную долину… проверить донесения о расхождениях в расстояниях… сравнить казённую съёмку с местными наблюдениями… уточнить дорогу к Белогорской обители… настоятельнице – оказать содействие… по исполнении – служебный отчёт. – Она перевернула лист. – Подпись: полковник Карсавин.

Фамилия Варваре не говорила ничего. Она посмотрела на Алексея.

– Начальник экспедиционного отдела, – сказал тот. – Моё начальство, через одну ступень. Предписание он подписывал при мне.

– Второго отправления вам не поручали? – спросила Евпраксия. – Пакета, груза, сопровождения?

– Нет. Только это.

– Слово «Меридиан» вам знакомо?

– Впервые слышу.

Отвечал он без пауз на обдумывание. Либо правда, либо очень хорошая выучка. Варвара поставила на правду – пока, карандашом.

Евпраксия положила предписание на стол, рядом с металлическим ящиком, и разгладила сгиб ладонью.

– Тогда смотрите, что нам прислали без вас. Но прежде – господин Громов. Коротко, только суть. Им нужно знать то же, что знаю я.

Человек у печи заговорил ровно, по пунктам. Видно было, что за ночь он повторял всё не раз и удовольствия в этом не находил.

– Пётр Громов, военный курьер. Шестнадцатого в полдень получил в Кречетове футляр. От служащего инженерного ведомства, без фамилии, бумаги настоящие. Приказ: доставить лично настоятельнице. Доставил ночью. – Он помолчал. – И я помню, что возил этот же футляр раньше. Три дня назад. Помню кусками: ворота, матушку, свою подпись в книге. Помню, что на карте внутри было три крестика. Сейчас – четыре.

– Служащий, который передал ящик, – сказал Алексей, дождавшись, пока курьер закончит. – Возраст, приметы?

– Лет сорока. Статский, воротник поднят, перчаток не снимал. Говорил мало.

– Кто знал время вашего выезда и место назначения?

– В штабе. И человек, который передал футляр.

Алексей записал и то и другое.

– Это ваши листы обозники спрашивают? – спросил вдруг Пётр, посмотрев на папку Варвары.

– Мои.

Он кивнул и, похоже, немного успокоился: хоть что-то в этой долине мерили и записывали каждый день.

– В книге его подписи нет, – сказала Евпраксия. – Есть вот это.

Она развернула книгу прибывших к Варваре. Между двумя записями лежала пустая полоса. Варвара наклонилась, тронула бумагу пальцем, подняла страницу к свету. Ворс поднят, лист в этом месте тоньше. У самого поля – вдавленный хвостик недоскобленной буквы.

– Скоблили, – сказала она. – Не спеша, хорошим ножом. Такое само не появляется.

– Пломбы на футляре были целы, – добавила Евпраксия. – При вскрытии присутствовали Матрона и господин Громов.

– Ночью к воротам подошли две цепочки следов его лошади, – продолжила Евпраксия. – Одна с юга. Вторая – с севера, от реки, из целины. Обе свежие. Лошадь в конюшне была одна. Следы видели я, Матрона и Аксинья. К утру их замело.

Гнедая под навесом, поняла Варвара. Та самая лошадь.

– Когда я уезжал в тот, первый раз, – сказал Пётр, глядя в пол, – звонили к утренней службе. Звон шёл с севера. От реки. Я ещё удивился: колокольня-то оставалась у меня за спиной.

Варвара раскладывала услышанное по степени надёжности. Стёртая запись была перед ней; две цепочки видели четверо, включая матушку; целостность пломб при вскрытии подтвердили свидетели. Первый приезд, три крестика и звон с севера оставались памятью одного усталого человека. Не выбрасывать, но и не смешивать. Проверить можно было даты, места и северный изгиб – этим она и займётся.

– Даты, – сказала она. – Первый приезд – какой ночью?

– В ночь на четырнадцатое, – ответил Пётр. – Уехал утром четырнадцатого.

Варвара кивнула и открыла папку.

– Теперь бумаги, – сказала Евпраксия, взяла со стола свёрток и сняла вощёную обёртку.

Верхний лист она развернула к Алексею. Варвара видела его вполоборота: плотная калька, тушь, жирный штамп в одно слово – «МЕРИДИАН» – и пометка «лист седьмой». Ниже – тяжёлая рама, столб с винтовой нарезкой, груз на рычаге, растяжки к углам рамы.

Алексей склонился над чертежом, не касаясь его. Поднял лист за края к свету, посмотрел бумагу насквозь, положил обратно. Смотрел долго. Потом заговорил – медленно, отделяя одно от другого:

– Бумага ведомственная, с водяным знаком, такую на сторону не продают. Исполнение наше: рамка, шрифт подписей, манера штриховки – так чертят в управлении, я сам так черчу. Штамп нестандартный, у нас таких нет, но резал его профессионал. – Палец завис над узлами, не касаясь бумаги. – Элементы все известные: рама, винтовой столб, противовес, растяжки. По отдельности я соберу вам такое из мостовых деталей. А вот зачем они соединены так – не скажу. Это лист седьмой. Где первые шесть, там и ответ. По одному листу принцип не восстановить, и я не буду делать вид, что могу.

Варвара запомнила его «не буду делать вид». За утро он уже второй раз предпочитал незнание красивой догадке.

Пётр смотрел на чертёж со своего места и ближе не подходил – насмотрелся, надо полагать, за ночь.

– А расчётные листы? – спросила Евпраксия, тронув стопку.

– Две руки, – сказал Алексей, перебрав верхние. – Тушь – ведомственная выучка. Карандаш – торопливый, полевой, много исправлений. Карандашную руку я не знаю.

– «Настройка по большому колоколу» – это как понимать? – спросила Варвара.

– По-инженерному – никак. Колокол в геодезии не инструмент. Пока это просто слова на поле чертежа, и я оставлю их словами.

– Дальше, – сказала Евпраксия и выложила карту.

Долина легла на стол вся: изгиб реки, кольцо монастырской стены посередине, знакомые Варваре гряды и низины, нарисованные чужой уверенной рукой. Смотреть на это было неприятно – как найти чужие следы в собственной келье. Вокруг обители стояли четыре крестика с номерами, и от каждого тонкая линия сходилась к колокольне. Возле линий – мелко: «настройка по большому колоколу».

– Сестра Варвара, – сказала Евпраксия. – Ваши листы.

Варвара развязала папку. Все семнадцать были не нужны; она отобрала четыре – западный участок, северный у реки, лист за утро четырнадцатого и сегодняшний – и разложила их рядом с чужой картой, не накладывая друг на друга.

Первый крестик стоял у западной ложбины. Второй – у восточной седловины. Третий – у южной гряды, где старый тракт выходил из леса.

– Места выбраны со знанием, – сказала она. – Ложбина у меня в листах каждую зиму: расстояния там постоянно меняются. Сегодня утром путь снова изменился – три цепочки следов господина Ланского тому подтверждение. Седловина два года назад за неделю дважды меняла длину, обозы стояли по трое суток. Гряда – то же, старые пометки есть. Кто рисовал эту карту, тот знает долину. Не по казённой съёмке знает.

– Значит, за долиной смотрели давно, – сказала Евпраксия ровно. – И не с колокольни.

– На казённой съёмке этих мест нет, – подтвердил Алексей. – Там луга.

– А четвёртый крестик? – спросила Евпраксия.

Четвёртый стоял у северного изгиба реки.

Варвара помедлила. Потом вытянула один из четырёх листов – за утро четырнадцатого декабря – и развернула его северным краем вперёд. Чтобы совместить свой лист с чужой картой, она положила линейку по трём приметам берега: скала, старая ива, край брода. Приметы легли в линию. Масштабы были разные, места – одни.

– Вот, – сказала она. – Смотрите на поле, у изгиба.

На полях листа, за рамкой маршрута, стояла её собственная пометка трёхдневной давности: короткий, шагов в тридцать, отрезок колеи или плотного следа, возникший посреди чистого снега и там же оборвавшийся. Стрелка направления – на юг, к обители. И приписка её рукой: «15-го не подтв. В маршрут не вносить».

– Я нашла это утром четырнадцатого, возвращаясь с северного обхода, – сказала Варвара. – Свет был уже плохой, но отрезок я промерила. Он начинался из ничего и никуда не вёл. Назавтра его не стало, и я оставила его на полях. В долине такое бывает, я записываю и живу дальше. – Она положила палец рядом с крестиком на чужой карте, не касаясь бумаги. – Место одно. Изгиб, северный берег. Их четвёртая отметка стоит там, где у меня пометка.

Евпраксия долго смотрела на два листа рядом. Потом закрыла книгу прибывших; переплёт глухо ударил о стол.

Никто не перебил. Пётр у печи подался вперёд и смотрел на лист так, как смотрят на замочную скважину.

– С севера пришла вторая цепочка, – сказал он тихо. – И звон я слышал с севера.

– Это три разных наблюдения, – сказала Варвара. – Моя пометка – четырнадцатого утром. Ваш звон – из вашей памяти о том же утре. Следы – этой ночью. Совпадает направление и место. Больше пока ничего не совпадает, и я бы не спешила это склеивать.

– Согласен, – сказал Алексей. – Совпадение места – факт. Связь – предположение.

– Записывайте и то и другое, – сказала Евпраксия. – В разных столбцах.

Она откинулась, посмотрела на стол – на предписание слева, на футляр справа – и сложила руки.

– Теперь то, что не сходится у меня. Ваше предписание, господин Ланской, оформлено официально: подпись, печать, ваша фамилия в командировке. Этот ящик пришёл ночью, с человеком без фамилии, лично мне – не управлению, не вам. Бумага одна и та же, ведомство, судя по вашим словам, одно и то же. А дороги у этих бумаг разные.

– В моём предписании «Меридиана» нет, – сказал Алексей. – Ни словом. Я перечитал его сегодня трижды. – Он помолчал. – Возможно, моя проверка – часть работы, о которой мне не сказали. Возможно, нет. Утверждать не буду: у меня только седьмой лист, без предыдущих шести, и ни одного факта, связывающего мою командировку с этим проектом. По своей линии я запрошу управление. Письменно.

– Кому выгодно слать это сюда, минуя вас? – спросила Варвара, кивнув на ящик.

– Вопрос записан, – сказала Евпраксия. – Ответа нет. Будем копить и вопросы. – Она повернулась к Алексею: – А вы запросите. Отправите с завтрашним обозом: телеграф – в Кречетове, у нас только дорога. И не удивляйтесь ответу. Или его отсутствию.

Она поднялась – разговор дошёл до решений.

– Господин Громов остаётся в обители. Отдыхать и быть свидетелем; расписку получит, когда я разрешу ему ехать. Лошадь вашу накормили, вас сейчас накормят тоже.

Пётр в первый раз за весь разговор слабо усмехнулся и наклонил голову.

– Дальше. Ящик, чертёж и расчётные листы остаются здесь, у меня. – Она посмотрела на Алексея. – Чертёж из обители не выйдет, не просите. Лист от четырнадцатого и остальные декабрьские оставьте у меня. Сегодняшний лист возьмёте на проверку. Карту с четырьмя отметками дам под расписку сестре Варваре, до вечера. Положение четвёртого знака перенесите к себе в книжку сейчас, при мне.