Белая дорога

Белая дорога

Белая дорога

Карта показывает дорогу. Но не говорит, куда идти.

Из записей Белогорской обители

Оригинальная идея и персонажи – Наталья Мальгина

ПРОЛОГ. Курьер, который приехал дважды

Ветер дул слева. Пётр Громов ехал, пригнувшись и спрятав лицо в капюшон.

Снег шёл волнами: налетал порыв – вокруг оставались только спина лошади да ближайший дорожный столб. Потом ветер отпускал, открывая долину: тёмный еловый лес по склонам, накатанную дорогу и далеко впереди – жёлтый огонёк на монастырской колокольне. По этому огоньку Пётр и держал направление, когда столбы пропадали за снегом.

Металлический футляр лежал в сумке под тулупом и всё равно холодил бок. Плоский ящик длиной в локоть, с двумя свинцовыми пломбами, вручил Петру человек в гражданской одежде – назвался служащим инженерного ведомства, но имени не сказал. Зато бумага у него была настоящая, с печатью округа. Приказ простой: передать футляр лично настоятельнице Белогорской обители. Никому другому. Привезти расписку.

За двенадцать лет службы Пётр выполнил сотни таких поручений. Обычное дело. Если бы не одно.

Он был уверен, что уже возил этот футляр. Три дня назад.

Память сохранила лишь обрывки чужого рассказа: ворота с фонарём, сухое лицо настоятельницы, её взгляд поверх очков. Горячую кружку в ладонях – что-то сладкое, с мёдом. Свою подпись в книге прибывших, кривую, потому что пальцы не отошли от мороза. И обратную дорогу: серый рассвет, скрип встречных саней.

Но приказ был выписан сегодняшним числом. Футляр ему вручили сегодня в полдень, из рук в руки.

Устал, решил Пётр. За зиму десятки поездок, вот две и склеились в голове. Бывает.

У поворота стояла берёза, расколотая надвое: одна половина ствола обломилась и висела на полосе коры. Ветер качал её, и дерево глухо стучало само о себя. Пётр заметил берёзу краем глаза и забыл.

Через полчаса берёза появилась снова – тот же расколотый ствол, та же висящая половина, тот же стук.

Он остановил лошадь и прислушался.

Мало ли в долине берёз, сказал он себе, и обломанных хватает: осенняя буря поломала много деревьев. Он поехал дальше. Дорога была настоящая, твёрдая, наезженная, и столбы стояли ровно, один за другим.

У Петра была старая привычка считать дорожные столбы – бессмысленная, зато успокаивавшая. Сегодня счёт не сходился. Столб с расщеплённой верхушкой, который он точно уже проехал, снова стоял впереди, и снова слева.

А потом он увидел след.

Порыв прошёл, и дорога впереди открылась – гладкая, заметённая свежим снегом. По нетронутой белизне тянулась совсем свежая цепочка лошадиных следов.

Пётр спешился и присел: отпечатки были чёткие, с острыми краями. На следе левого заднего копыта – косая насечка поперёк подковы. Эту подкову кузнец поставил Галке два дня назад; Пётр сам стоял рядом.

Он оглянулся: его собственный след позади уже заметало, а этот, впереди, был свежее и вёл туда же, куда ехал он, – к монастырскому повороту.

Ветер ровно гудел в ельнике. Галка потянулась мордой к его плечу и дохнула тёплым.

– Ну нет, – сказал Пётр вслух. Собственный голос прозвучал обычно, и это помогло.

По следу он не поехал. Он вообще свернул с дороги.

Огни обители светились левее, за низиной между холмами, – по прямой вёрст шесть. Пётр направил лошадь в нетронутый снег. Снег доходил Галке до колен, местами до брюха; так зимой не ездят, и он это знал. Но у него был приказ: футляр, настоятельница, расписка. Довезти и сдать. Остальное пусть объясняют те, кто сидит в тепле.

В низине огонёк скрылся за холмом. Галка шла тяжело, проваливаясь, и Пётр слез и повёл её за собой, сам по пояс в снегу. Наверху он поднял голову, чтобы поймать огонёк и поправить направление.

Перед ним стояла стена – шагов семьдесят, не больше: белая монастырская кладка, фонарь над воротами, тёмная колокольня и жёлтое окно наверху – то самое, по которому он правил весь вечер. Только теперь оно висело высоко над головой.

Середины пути не было. Он помнил спуск в низину, помнил подъём – и сразу стену.

Пётр достал часы и откинул крышку. Стрелки стояли. Он встряхнул часы, поднёс к уху. Тихо.

– Масло замёрзло, – сказал он Галке. Галка не возражала.

На стук в калитке открылось окошко, мелькнул свет, выглянуло немолодое женское лицо.

– Военный курьер, – сказал Пётр. – Срочный пакет для настоятельницы.

Его не стали расспрашивать: загремел засов, и пожилая сестра, подняв фонарь, оглядела сначала его, потом лошадь.

– Совсем загнали, – сказала она с укором. – Аксинья, заведи её под навес и накрой попоной. Потом беги за матушкой. А вы идите за мной. И отряхнитесь у входа, вы весь в снегу.

В комнате у ворот было жарко натоплено. Пётр стянул рукавицы и не сразу смог разогнуть пальцы. Ему дали кружку кипятка с малиновым листом; он держал её обеими ладонями, пока боль не вернула пальцам чувствительность.

Он глотнул и удивился: несладко, а он ждал мёда. Откуда взялось это ожидание – разбираться не стал.

Настоятельница пришла быстро, в тёплой шали поверх монашеской одежды: невысокая, сухая, лет шестидесяти, очки в железной оправе сдвинуты на лоб. Глаза у неё были ясны – она не спала.

– Матушка Евпраксия, – сказала пожилая сестра от двери.

Пётр встал и достал футляр.

– Приказано передать вам. Лично. И взять расписку.

Она приняла футляр, повертела его, осмотрела пломбы и подняла глаза:

– Что ещё приказано?

– Ничего. – Он помолчал и добавил тем тоном, каким докладывают начальству: – Матушка, я у вас уже был. Три дня назад. С этим самым футляром.

Сестра у двери перестала перебирать чётки. Лицо Евпраксии не изменилось. Она показала Петру на лавку, села напротив и положила футляр перед собой.

– Сначала допейте, – сказала она. – Замёрзший человек путает. Мне нужно, чтобы вы не путали.

Он допил, обжигаясь; она ждала спокойно, сложив руки.

– Теперь рассказывайте.

– Помню ворота. Помню вас. Пил здесь что-то сладкое, с мёдом. Расписался в книге. Утром уехал.

– Когда именно вы приезжали?

– Три дня назад. Ночью. Уехал на рассвете.

– Кто открывал вам ворота?

Пётр прикрыл глаза, вспоминая.

– Сестра. Высокая, выше меня. Фонарь держала в левой руке. На правой была рукавица с прожжённым пятном и заплатой.

– Какая была погода?

– Тихая. Звёзды, сильный мороз. У меня усы смёрзлись.

– Что было записано в книге прибывших прямо над вашей строкой?

– Обоз с мукой, четыре повозки. Старший расписаться не умел, поставил крест, а сестра дописала за него.

Евпраксия кивала ровно, не соглашаясь и не споря. Последний вопрос она задала тем же спокойным голосом:

– Когда вы уезжали, звонили к утренней службе. С какой стороны шёл звон?

– От реки, – ответил Пётр сразу и только потом удивился вопросу. – С севера. Я ещё подумал: странно, колокольня-то осталась у меня за спиной.

Стало тихо, только гудела печь.

– Высокая сестра у нас одна – Феодосия, – сказала Евпраксия. – Она с осени живёт в небольшом монастырском скиту, в двух днях пути отсюда. А рукавица и правда её. Прожжённая, с заплатой. Висит у входа с осени.

Она повернула голову:

– Матрона, принеси книгу.

Книга прибывших оказалась толстой, в потёртой коже. Евпраксия раскрыла её под лампой и повела пальцем по строкам. Записи шли одна за другой: приезд врача к заболевшей сестре; обоз с мукой, четыре повозки, крест старшего и ровная запись рядом; следом – вчерашняя запись о трёх паломницах.

Между обозом и паломницами оставалось пустое место – ровно на одну запись.

Пётр наклонился. Бумага там была тоньше и глаже остальной: её скоблили ножом. У самого края уцелела вдавленная чёрточка – нижний хвостик какой-то буквы.

Евпраксия провела по этому месту пальцем и подняла страницу к лампе.

– Матрона. Кто у нас скоблит записи в книгах?

– Никто, матушка, – ответила пожилая сестра. По её голосу было ясно: если бы было кого, она бы уже выяснила.

Евпраксия вернулась к футляру: ещё раз показала пломбы Петру и Матроне – целые, – сняла проволоку и открыла крышку. Внутри лежал свёрток бумаг в плотной вощёной обёртке.

Сверху – чертёж: тяжёлая рама, винтовой столб, груз, натянутые тросы. В углу стоял штамп с одним словом – «МЕРИДИАН» – и номер листа: седьмой.

Под чертежом лежала карта долины – Пётр узнал её сразу, по изгибу реки и кольцу монастырской стены. Белогорская обитель была в самой середине. Вокруг неё стояли четыре крестика с номерами, и от каждого тонкая линия тянулась к колокольне. Рядом мелкая надпись: «настройка по большому колоколу».

Ниже лежали листы с расчётами: одни – аккуратные, на плотной бумаге, другие – торопливо исписанные карандашом, со строками, съезжавшими вниз. Углы карандашных листов были протёрты до дыр – их явно долго носили сложенными в кармане.

– Меридиан, – повторила Евпраксия. – Вам это слово что-нибудь говорит?

– Нет. Впервые слышу.

Она разложила листы веером. У Петра пересохло во рту.

– Этот я видел, – сказал он и тронул карту пальцем, не решаясь прижать. – Тогда. Вы точно так же раскладывали их на этом столе, лампа стояла слева. Только крестиков было три. Четвёртого, у реки, не было.

Евпраксия посмотрела на него поверх очков – долгим взглядом, каким смотрят не на сумасшедшего, а на прибор, показавший невозможное.

– Три. Вы уверены?

– Я смотрел на карту, пока вы читали листы. Три крестика. Четвёртого не было.

Она собрала бумаги обратно – медленно и слишком ровно. По тому, как точно легли углы листов, Пётр понял: спокойствие даётся ей усилием.

– Матрона. Утром пошли кого-нибудь на дальний двор за сестрой Варварой. Пусть придёт и принесёт зимние карты за последний месяц. – Она подумала. – Ворота сегодня больше никому не открывать. Кто бы ни назвался. Курьеру постелить в комнате для путников. Расписку получите утром. До утра вы никуда не поедете.

Пётр не спорил. Ехать назад этой ночью ему хотелось меньше всего на свете.

В дверь постучали, и вошла молодая послушница – та, что уводила лошадь: снег на платке, круглые глаза.

– Матушка… Там следы. Я понесла попону, посветила фонарём, а там…

Вышли все.

Ветер стихал, снег падал редко и отвесно. В свете двух фонарей у калитки ясно виднелись две цепочки лошадиных следов.

Одна подходила с юга, со стороны низины: рваная, глубокая, с ямами там, где Галка проваливалась по брюхо, а рядом отпечатки сапог – там Пётр вёл её за собой. Эту цепочку он знал: час назад он сам по ней пришёл.

Вторая цепочка подходила с севера, от реки, из чистого поля, где никакой дороги не было и быть не могло. Лошадь шла шагом, ровно, отпечаток к отпечатку. Был ли кто-то в седле, по следам не понять.

Пётр присел над северной цепочкой, снял рукавицу и обвёл пальцем край отпечатка; снег обжёг кожу. На левом заднем следе была косая насечка.

– Это Галка, – сказал он. – Обе цепочки – её.

Никто не ответил. Матрона быстро, привычно перекрестилась. Евпраксия стояла над следами и смотрела на север – туда, где снежное поле уходило в темноту.

– Лошадь в конюшне одна? – спросила она.

– Одна, матушка, – сказала послушница. – Я только что от неё.

– Хорошо.

По голосу Евпраксии Пётр понял, что ответ её не успокоил.

Он прошёл вдоль северных следов до края света от фонарей. Дальше цепочка уходила в темноту, ровная и спокойная, и снег ложился в отпечатки медленно, по одной снежинке. К утру заметёт обе дороги, и различить их будет нельзя. В рапорте он напишет про южную: выехал, прибыл, вручил. Южная хотя бы закончилась – здесь, у ворот.

Пётр вернулся к калитке, наступая только в свои сегодняшние следы, сам не зная, зачем так старается.

ЧАСТЬ I. ДОРОГА, КОТОРОЙ НЕТ

Белогорская долина · 17-18 декабря

Глава 1. Следы впереди

Вчерашняя колея должна была идти вдоль ольховых кустов – на листе Варвара сама провела её твёрдой карандашной линией. Сегодня кусты стояли по пояс в снегу, и снег под ними лежал ровный, нетронутый.

Засыпанная дорога не исчезает: под свежим снегом остаётся плотное, утоптанное дно. Варвара сняла рукавицу и воткнула шест у кустов: пусто, рыхло до самой земли. Шаг вправо – пусто. Ещё три шага к востоку – и шест упёрся в плотное дно. Вот она. За ночь колея отошла от кустов на пять шагов.

Варвара записала это в полевую книжку, пока пальцы слушались. Читать поле после снегопада было легко: свежий снег сохранял каждую вмятину, как воск – печать. Наносы легли поперёк дороги – ночью ветер дул с севера. Это она тоже записала – два слова, не больше – и посмотрела на валун.

От валуна до горелой сосны вчера было двести сорок шагов. Оба ориентира стояли на месте: серый камень в наплывах снега и чёрный ствол с обломанной верхушкой. Варвара прошла между ними, не выпуская сосну из виду и считая шаги, как семь лет подряд. Вышло двести четырнадцать. Направление по компасу не изменилось ни на градус – только расстояние стало короче на двадцать шесть шагов.

Куда деваются шаги, когда участок становится короче, Варвара не знала. Долина не отчитывалась. Дело картографа – записать, сколько осталось, и поставить число рядом с датой.

Она достала карандаш и подписала угол листа: «17 декабря, утро. Ясно, ветер северный. Валун – сосна: 214, было 240. Колея восточнее кустов на 5 шагов. В.» Без даты и времени обхода зимний лист не имел цены: карта говорила только, где дорога проходила вчера. Где она сегодня – узнавали ногами. Обозники, приходя в обитель, спрашивали не «карту», а «свежие листы сестры Варвары». Ей было чем гордиться, и она позволяла себе это примерно раз в год.

До рассвета на дальний двор пришла полусонная послушница и передала распоряжение матушки: взять декабрьские листы, по пути проверить западный участок после ночного снегопада, вернуться не задерживаясь. Последние слова были подчёркнуты одной ровной чертой. Западный участок Варвара собиралась смотреть и без записки; новостью было подчёркивание. Евпраксия не торопила без причины и причин в записках не объясняла. Значит, объяснит сама, при закрытой двери. Декабрьские листы лежали в папке все, от первого числа, переложенные вощёной бумагой, – семнадцать утренних обходов, день за днём.

Семнадцатое, подумала Варвара, пряча книжку за пазуху, чтобы не стыл карандаш. Ей было двадцать шесть. Семь лет назад, девятнадцатилетней, она пришла в эту обитель, и через три дня, двадцатого числа, срок её обета заканчивался.

В келье уже месяц стоял пустой дорожный сундук. Варвара не складывала в него вещи и не убирала обратно под лавку. Один раз, в начале декабря, подняла крышку – внутри пахло пылью и старой кожей, – постояла и закрыла. Сундук ждал. Сёстры перестали спрашивать, что она решила. Даже Агафья перестала, а уж Агафья умела спрашивать так, что проще было ответить. За это молчание Варвара была им благодарна.

Про двадцатое она решила подумать завтра. Или послезавтра.

Работа на сегодня была ясная: пройти участок до края, записать смещения, вернуться. Она пошла вдоль новой колеи на запад, простукивая дно шестом через каждые двадцать шагов. Стук, упор, дальше.

След она увидела на подходе к ложбине.

На гладком, нетронутом снегу, шагах в пятнадцати в стороне от колеи, темнел один след мужского сапога. Вокруг – ничего: ни второго шага, ни примятости, ни лыжного следа, ни заячьей строчки. Поле лежало открытое, до ольхи было шагов сто чистого снега, и спрятаться здесь не сумел бы даже заяц.

Варвара подошла по дуге, чтобы не затоптать подступы, и присела.

Сапог был не монастырский и не деревенский. Узкий каблук, почти гладкая подошва с тонким кантом по краю – городская работа, для мостовой и сухого крыльца. По зимнему полю в таком не ходят: подошва скользит, каблук проваливается. Отпечаток ушёл глубоко, глубже, чем оставила бы её собственная нога. Человек тяжёлый. Или с грузом.

Правый сапог. Где положено быть левому – впереди, позади, сбоку, – снег лежал нетронутый.

Самым простым объяснением был старый след, оставшийся до снегопада. Но внутри отпечатка не было ни снежинки, а стенки стояли острые, неосыпавшиеся. Снег перестал идти перед самым рассветом – значит, след моложе рассвета. Ветер вскрыл старый отпечаток? Такое она видела: редкое, но честное явление. Варвара ткнула шестом рядом – рыхло до самой земли, наносы вокруг гладкие. Не ветер. Тогда человек свернул и ушёл, только уходить отсюда было некуда. Она медленно повернулась кругом: чистое поле во все стороны, позади её собственная ровная цепочка, впереди один чужой шаг. Один шаг не бывает без второго. Но второго здесь не было.

Оставалось ещё одно рабочее объяснение. Этой ночью расстояние у валуна сократилось на двадцать шесть шагов. Если расстояние между точками меняется, след мог оказаться не там, где его оставили. Проверить это было нечем. Записать – можно.

Варвара посмотрела на часы на шнурке: половина девятого. Записала время. Быстро, схемой, зарисовала отпечаток: каблук, кант, три поперечные трещинки, приметные, как шрам. Приложила линейку, сняла длину и ширину, подписала цифры. Пальцы стыли, карандаш пришлось держать всей горстью. Рядом со следом она воткнула ольховую ветку – метку для будущего листа.

Пока она писала, глаза были опущены на страницу. Когда она подняла голову, впереди, шагах в сорока, темнел второй отпечаток.

Сорок шагов ровного снега между первым и вторым. Она не слышала ни звука. Не видела никакого движения. Просто отпечатков стало два.

Испуг она отложила: он съедает внимание. Посмотрела на часы – без двадцати девять. Записала. Подошла ко второму следу той же дугой и присела.

Левый сапог. Тот же каблук, тот же кант, те же три трещинки. Он был парой первому, только между правым и левым шагом лежало сорок шагов нетронутого поля. Варвара промерила расстояние своим счётом и записала: сорок один. Как будто из-под человека вырезали кусок дороги, а шаги оставили.

Она проверила направление по компасу. Носок глядел на северо-восток, к невысокому холму на краю участка: человек шёл от неё, не к ней. Это она тоже записала ровными буквами. Ровные буквы помогали держать мысль.

Потом оглянулась на собственную цепочку. Её следы вели себя прилично.

Было тихо, как бывает после снегопада, пока снег не осядет, – ни скрипа, ни птицы. Только ольха изредка роняла с ветки белый ком; падал он мягко, почти без звука.

Дальше отпечатки пошли уже честно, шаг за шагом, обычной человеческой цепочкой. Шаг был длинный – человек высокий – и неровный: нога каждый раз тяжело садилась на пятку. Так ступает уставший или тот, кто несёт груз на одном плече. И шёл он быстрее, чем стоило бы идти по чужому зимнему полю.

Варвара двинулась вдоль цепочки, держась сбоку. Цепочка вела к холму.

У ложбины она остановилась.

Ложбину пересекали три параллельные цепочки следов – одного сапога с узким каблуком и трещинками, все сегодняшние, все направленные на северо-восток, шагах в десяти одна от другой. Так выглядело бы поле, пройди здесь утром гуськом три одинаковых человека.

Обратных следов не было. Ни одного.

Она спустилась в ложбину и осмотрела все три, не торопясь. Возраст был разный: крайнюю западную уже тронул утренний ветер – края чуть сгладились; средняя стояла жёстче; восточная, к которой она пришла, была совсем свежая, час или меньше. Три прохода, один за другим, с промежутками. Западная к тому же начиналась, как первый след у колеи, – из ничего, посреди ровного снега. Варвара нанесла все три на схему и у каждой подписала время и состояние краёв.

Следы складывались в ясную, но тревожную картину. Человек был один. Он всякий раз шёл вперёд – носки везде глядели в одну сторону – и трижды оказывался в этой ложбине. Между цепочками не было ни разворотов, ни петель, ни возвратной дуги. Его возвращало, и он, судя по следам, этого не замечал.

Каждый новый проход ложился шагов на десять восточнее прежнего, ближе к холму. Совпадение или закономерность – она пока не знала. Догадкам место в книжке, на последних страницах, карандашом помельче; туда она это и записала.

Она отнеслась к находке как к трещине в опоре: сначала нужно понять, насколько она опасна. Семь лет Варвара записывала, как дороги здесь меняют длину и направление, и привыкла к этому, насколько к такому привыкают. Но чтобы дорога возвращала идущего, пряча от него сам возврат, – такого на её листах ещё не было.

По уму следовало отметить место и идти в обитель. Сёстры с дорогами не воевали и понимать их до конца не притворялись – наблюдали и записывали, изо дня в день, много лет. Но лист с тремя цепочками и без ответа был бы плохим листом. Незаконченным.

К тому же в обители её ждали разговор с матушкой, тишина кельи и сундук. Идти по следу было проще.

Она пошла, перехватив шест ближе к середине: так удобнее и упираться, и держать его, когда не знаешь, что впереди.

Самая свежая цепочка обходила ложбину и поднималась к холму наискось. На склоне человек дважды съезжал: длинные борозды, отпечатки ладоней, один раз – колена. Городской каблук на снежном склоне. Варвара хмыкнула и на всякий случай проверяла склон шестом перед собой: под свежим снегом мог быть лёд.

С гребня донёсся короткий металлический щелчок – защёлка футляра. Потом мужской голос негромко и зло произнёс одно слово. Какое, она не разобрала, и это было к лучшему.

Она поднялась до кромки и остановилась, не выходя на открытое место.

На вершине холма стоял мужчина лет тридцати, в тёмном пальто хорошего сукна, промокшем до колен и обмёрзшем по подолу. Через плечо у него висел деревянный штатив. У ног, съехав в один ком, лежали кожаный футляр для карт и дорожная сумка. На ладони мужчина держал компас: медленно поворачивался, ловил стрелку, брал направление на дальнюю вершину и снова сверялся с прибором. На футляре, придавленная углом инструментального ящика, лежала раскрытая казённая карта с печатью государственного ведомства. Ветер дёргал край, и человек прихлопывал бумагу ладонью, не глядя. Засечки он делал по всем правилам, как учат в инженерных классах. Но расчёты всё равно не совпадали с местностью.

Вокруг вершины Варвара насчитала три кольца следов. Он поднимался сюда третий раз.

Прибор у него был дорогой: медь на ногах штатива блестела свежей полировкой, футляр с инструментом стоял у ноги сухой и целый – его он берёг лучше, чем себя. Зато ношу распределил бестолково: штатив и сумка на одном плече, оттого след и заваливался на пятку. Снаряжён хорошо, нагружен неправильно. Так собирается в дорогу тот, кто привык, что от станции до места его довозят.

Жалким он при этом не выглядел. Злым – да, но занятым делом: стянул перчатку, записал что-то в книжку, подышал на пальцы, снова взялся за компас. Между записью и компасом один раз посмотрел на солнце – проверял время без часов или не доверял своим. Упрямый. Это Варвара готова была уважать даже в человеке, из-за чьих следов половину утренних измерений теперь придётся делать заново. Лишний час на морозе.

Он поднял голову и увидел её.

Первым делом он сложил карту. Не спеша, по сгибам, спиной к ветру – так складывают бумагу люди, которым случалось терять её в поле.

Несколько секунд он не двигался. Смотрел на неё – на чёрную монастырскую одежду, на шест в руке, – и пар от его дыхания сносило ветром вбок. Потом взгляд ушёл ей за спину, к ровной цепочке её следов через всё поле. Следы убедили его больше, чем сама Варвара.

Он сделал полшага в её сторону и остановился: посмотрел на снег между ними, на свои сапоги, на её шест. За это утро он уже кое-чему научился.

– Доброе утро, – сказал он. Голос был осевший от холода, но ровный. – Скажите, это дорога к Белогорской обители?

– Теперь да, – сказала Варвара.

Он посмотрел на компас в своей ладони. Потом на неё.

– А раньше?

– Тоже она. Просто до этого дважды возвращала вас сюда.

– · –

Глава 2. Седьмая берёза

Он не стал переспрашивать: слова были ясны. Неясным было всё остальное.

Алексей посмотрел под ноги, на истоптанный снег вершины. Кольца следов он заметил ещё час назад – и тогда впервые за утро усомнился не в карте, а в себе.

– Я насчитал три круга, – сказал он.

– Третий вы сейчас дотаптываете, – ответила монахиня. – Возвращений было два.

Он прикинул. Счёт сходился. Это было единственное, что здесь сходилось: компас спорил с ориентирами, а знакомая вершина за утро трижды вставала с разных сторон – последний раз слева, хотя он уходил от неё строго на восток. Собственные следы дважды вышли ему навстречу. Всё это лежало у него в книжке с пометкой «проверить», хотя как проверять, он пока не знал.