Ихор. Книга первая. Ненависть

Пройдя ещё несколько километров, Маккарти понял, что тварь на приманку вестись не собиралась, и продолжать поиски в лесу было бессмысленно. Зажав зубами сигарету, он достал из внутреннего кармана потёртый блокнот с ручкой и, рассуждая вслух, стал записывать свои наблюдения:

— Пол — женский. Вид — неизвестно. Хитрость… пусть будет шесть, а там посмотрим. Ярость — десять из десяти. Вероятнее всего, тварь крайне опасна. Затаилась в деревне среди жителей, — закончив писать, вернул блокнот на место и взглянул на Клыка: — Судя по всему, решила оставить меня на десерт.

Он знал, что следующей ночью враг вернётся и утащит за собой ещё одну жертву, но возвращаться было слишком поздно. Утро наконец почти вступило в свои права, и на горизонте начинало светлеть. Эрмен, натянув на голову капюшон, тенью исчез за деревьями. Клык повёл головой в ту же сторону и метнулся следом.

За лесом, по другую сторону чёрного утёса, на фоне грохочущих волн и хриплого крика чаек из тумана возникла фигура и ступила на сырой песок. Ветер трепал ткань капюшона, будто желая разорвать её, но Эрмен шёл, не обращая внимания. Сапоги хлюпали по воде, пока он подходил к покосившемуся дому на берегу — призраку из прошлого. Деревянные доски почернели от времени и соли, окон не было, а крыша обвалилась, но дом всё ещё стоял. Как стояла и вековая, не зажившая до конца боль в его груди. Он остановился перед дверью, коснулся потрескавшегося косяка. В нос ударил запах плесени, соли и чего-то иного… призрачного, невесомого. Пригнувшись, нимрод шагнул внутрь.

Этот дом на отшибе деревни когда-то был полон жизни: запаха жареной трески, смеха, звука деревянных половиц, скрипящих под босыми ногами. Отец семейства, рыболов с грубыми, но добрыми руками, каждый вечер сидел у очага, рассказывая байки. Мать варила уху и звала сыновей к столу — старшего, Уоррена, серьёзного и надёжного, и самого Эрмена, ещё совсем ребёнка. Тепло и свет — вот чем был для них тот дом.

Маккарти провёл ладонью по шершавой поверхности каменного очага. В ту проклятую ночь всё кануло в бездну, а привычный и уютный мир рухнул. Ту ночь он не забывал никогда: ни на секунду, ни на мгновение своей обречённой на вечные муки и скитания жизни. Всё случилось в этой самой комнате, некогда просторной и яркой из-за больших окон. Кровавая картина вновь возникла перед его глазами, и он услышал. Крики. Разбитая посуда. Тщетные попытки заколотить двери. Жуткий хруст костей. Тошнотворное чавканье.

Отец приводил знакомого торговца в дом. Тогда никто из них и не подозревал. Эрмен видел всё. Он спрятался под полом и дрожал от ужаса, зажав рот ладонью, чтобы не закричать. Он видел, как мать, обескровленная, с бледным лицом и стеклянными глазами рухнула на пол. Видел, как отец вырвался из их когтей и бросился к ней, обнимая и рыдая, как душераздирающе кричал, когда ему впивались в шею. Он видел, как чёрная тень, тот самый торговец, склонился над Уорреном, как блеснули в темноте клыки, а после — как он напоил его старшего брата своей отравленной кровью. Мир для Эрмена в тот миг навсегда заполнился кровью, болью, смертью. Они знали, что в доме жили четверо. Одно из существ огляделось, будто хищник, выслеживающий добычу, принюхалось, и тут взгляд его упал на деревянный пол. Испуганные глаза мальчика встретились с глазами твари — тёмными, полными голода, сверкающими в полумраке. В ушах стучал пульс, сердце колотилось так яростно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Тишина стала невыносимой — её заполнял лишь стук сердца загнанного в угол ребёнка. Монстр издевательски оскалился и неторопливо, но уверенно шагнул к половицам, под которыми прятался Эрмен. Но вдруг снаружи раздались крики и выстрелы. Тварь резко дёрнулась на звук и в ту же секунду исчезла, словно растворилась в воздухе. Будто ничего и не было. Лишь кровь, как напоминание, лилась капля за каплей, просачивалась под пол, пачкала лицо и руки Эрмена.

Он выбрался из своего укрытия под утро. Вокруг лежали тела родителей и брата. Горе стиснуло сердце своими крепкими безжалостными лапами. Он стонал, кричал, звал на помощь, но всё было бесполезно. И тогда он понял, что нужно бежать. Прочь из родного дома. Прочь из мира, обернувшегося для него настоящим адом на земле. Сорвав с груди отца крест, не глядя на мать, он уже выбежал на крыльцо, как вдруг за ним скрипнули доски. Эрмен быстро обернулся и увидел своего брата, живого, стоящего в двери. Надежда — несбыточная и трепетная — загорелась в глазах Эрмена и тут же испарилась, унесённая морским ветром. Это был уже не Уоррен, не его брат. Чернильные глаза смотрели кровожадно, в них не было больше ни души, ни света. Губы дёрнулись, и Уоррен по-звериному зашипел, обнажив клыки. Перепуганный, в крови собственных родителей, Эрмен остался один на один с чудовищем. Уоррен, нечеловечески быстрый, схватил его и мощной силой прижал к дверному косяку. В следующий миг клыки впились в плоть. Нестерпимая боль пронзила всё тело — настолько сильная, что перед глазами потемнело. Дёргая ногами в воздухе, он молил о помощи, но никто не приходил, не спешил его спасать. То, что так сильно напугало Эрмена той ночью, ожило и грозило его убить. Он уже представил себя там, лежащим с ледяными трупами родителей, бледным, с распахнутыми невидящими глазами, мёртвым, но тут первые лучи солнца осветили крыльцо. Они прожгли кожу Уоррена, и тот оторвался от шеи брата, завопил, стал прикрываться руками, метаться из стороны в сторону. Эрмен вырвался и бросился в холодный утренний прибой, к лодке отца, на которой уплыл в деревню. Там он и встретил его, лидера Стражей Фидеи и охотника на вампиров, — Карла Эшфорда. Тот помог, приютил, а позже поведал Маккарти о существах, которые убили его родителей, а также о том, как преследовал их и в конце концов убил. В тот же самый день прежний Эрмен умер и родился новый — с желанием уничтожить тварей ночи, всех до единой.

Нимрод сжал в руке крест, подвешенный на бечёвке, и осел на пол под обвалившейся крышей, там, куда не доставали солнечные лучи. Сгорбившись, спрятал лицо в ладонях и замер. С побережья донёсся собачий лай, а через минуту мокрый нос уткнулся в руку мужчины, лизнул её. Эрмен почесал Клыка за ухом и, взглянув в его умные глаза, сказал:

— Ты прав. Сейчас для этого не время. — Он вновь мрачно посмотрел на то, что осталось от его прошлого. Дом стал местом его конца… и начала. Он вспомнил Англию. Лидера Стражей, который спас и забрал к себе, привёл в «новый дом». Вспомнил кровавые, безжалостные тренировки. Плевки в лицо, подзатыльники, бесконечные драки за уважение. Будущий охотник стал частью стаи, среди таких же, как и он, — искалеченных, ожесточённых. Там учили не защищать, а лишь убивать.

В семнадцать он вернулся. Некогда родной дом у моря стоял на месте, изменилось лишь одно — в нём умерло прежнее тепло. Уоррен всё ещё был там, ни живой, но и не мертвец — чудовище, воплощение его ночных кошмаров. В бою Эрмен серебряным мечом хладнокровно отсёк голову тому, кто когда-то был его братом. Посвящение было завершено. С того дня, с первым убийством монстра, он стал Стражем Фидеи, защитником не смертных, а собственной Веры. Веры в возмездие, вершил которое он собственной рукой и клинком. Став лидером, он продолжал дело Карла: уничтожал вампиров без сожаления, без страха, без покаяния. Просто — методично.

И всё же… укрывшись от солнца среди руин своего прошлого, охотник вновь ощущал то, что душило его, терзало и мучило годами. Он чувствовал, что свет внутри него дрожит и постепенно гаснет с того момента, как стал одним из тех самых монстров, которых поклялся уничтожать. Потерять человечность, лишиться самого себя, полностью покорившись зверю, — вот что было для него страшнее всего.

Когда начало темнеть, Эрмен взял лопату, которую оставлял здесь ещё два года назад, и отправился за дом. Там, глубоко в земле, было похоронено его прошлое. Воткнув штык лопаты перпендикулярно в землю, он закурил и сказал в пустоту:

— Пушкой эту тварь явно не остановить. Здесь понадобится оружие другого рода.

Эрмен никогда не охотился вслепую, его метод был построен на трёх принципах: наблюдение, приманка, удар. Он не бросался в бой необдуманно, без предварительных заметок и без плана, чему, как лидер, учил раньше и других охотников. На собственном опыте мужчина понял, как важно знать своего врага, а потому изучал. Будучи вампиром, он прекрасно знал, что другие вампиры оставляли следы: неочевидные, но читаемые для тех, кто умеет видеть. Подозрительное затишье. Запах металла, едва ощутимый в воздухе. Страх в глазах животных — собак, кошек, крыс... Он знал, где смотреть, куда встать, чтобы ветер донёс запах крови. Он мог слышать чужие разговоры, в которых люди неосознанно называли то, чего боятся, видеть с большого расстояния то, чего смертные увидеть не могут. И, конечно, он всегда искал тишину — места, где слишком уж спокойно. Именно там обычно и поджидала смерть. Разумеется, случались и громкие убийства: кровавые оргии с десятками убитых, жертвоприношения, пытки, насилие — так в основном развлекались высшие вампиры, они это любили. Но в этот раз убийца не был ихором. И хотя совершённые преступления и носили демонстративный характер, их истинная цель была иной.

Что касается приманки, ею не всегда являлась крысиная кровь или собственная. Чем хитрее и сильнее враг, тем значимее требовалась жертва. Иногда ею становился случайный смертный — пешка в чужой игре, которой охотники жертвовали ради большей цели. Эрмен был готов на всё ради удачной охоты. Если приманка не срабатывала, — а случалось это редко, — он полагался на то, что подводило его ещё реже: собственное вампирское чутьё. Искать кровососа для такого, как он, для нимрода, было проще простого. Он чуял кровь, видел малейшие следы, различал крики, стоны, ритмы чужих сердец. Иными словами, всегда был на шаг впереди. Но не в этот раз. В этот раз тварь не оставила ни единого следа. Она словно испарилась.

Маккарти был уверен, что монстр, охваченный слепой яростью, придёт за следующей жертвой, и был готов. Он пришёл к ней, чтобы поймать убийцу, но, к его удивлению, её не оказалось дома.

— Куда могла пойти женщина, одна, глубокой ночью, будучи в трауре по зверски убитому мужу? — проворчал он и обратился к псу: — Сидеть. Жди здесь.

Охотник брёл по улице — хмурый, взъерошенный как чёрт; задумчивый и одинокий, словно врубелевский демон. Улицы мрачные, под ногами мокро от растаявшего снега. Получасом позднее скрипнула дверь в единственный открытый паб, и колокольчик уведомил о посетителе.

— Эрмен, твою мать! — воскликнул пятидесятилетний владелец заведения. — Ты меня чуть до смерти не напугал, ну и вид у тебя. Дьявол… — и скривился недовольно. — Ты когда последний раз на себя в зеркало глядел?

— Ирландский виски, Том, — бросил Маккарти, опускаясь за стол у окна и оглядываясь по сторонам. На поясе у него брякнули ножны. Кроме охотника, в пабе больше никого не было. — Как-то у тебя немноголюдно, в вечер-то пятницы.

— Так ведь все этого психопата боятся. Ну, который Берни нашего… — поставив бокал виски перед охотником, он поджал губы и умолк. Затем, уже тише, продолжил: — Многие скорбят. Он был хорошим человеком.

— Да… Я знаю. — Эрмен залпом проглотил напиток. Он знал, что позже ему станет плохо и виски придётся выблевать, но ничего не мог с собой поделать — пристрастие выпивать никуда не делось, а даже усилилось, когда он обрёл бессмертие. Том опустил взгляд и настороженно спросил:

— Зачем тебе меч?

— Затем, что Берни убил не человек, Том. А теперь скажи-ка мне вот что: ты, случайно, не знаешь, куда, чёрт возьми, подевалась его жена?

Вместо ответа в паб с грохотом отворилась дверь, и внутрь ввалился Кормак — один из местных рыбаков.

— Помогите, мужики… — простонал он. В глазах у него отражался полнейший ужас, а на бледных губах застыл крик. — Лизи… Моя Лизи… — только и смог выдавить он, но Эрмену этого было достаточно. Он сорвался с места и, словно выпущенная из ружья пуля, вылетел из паба. Дом Кормака находился напротив, так что нимрод добрался туда за мгновение. На крыльце остановился, обострил слух, зрение и обоняние. В нос резко ударил густой запах крови, и он тут же зажал ноздри рукой. Жажда всколыхнулась в нём, стоило только почувствовать столь сильный аромат. Он пытался подавить её, как делал это раньше, но манящая близость к источнику делала это почти невозможным. Ещё совсем свежая. Тёплая. Дарящая силу… и жизнь. Внутренности скрутило от боли. Тяжёлый судорожный вдох. Такой же выдох. Вены на лице вздулись, почернели, глаза заполнил хищный голод. Губы едва заметно приоткрылись, обнажая клыки, плоть уже предвкушала вкус предстоящего пиршества, подчиняясь инстинктам.

Эрмен припал к стене, собираясь с силами в попытке сделать шаг. В крови было утоплено всё: стены, пол, мебель… Разум словно издевался над ним: он рисовал, как нимрод ползёт на четвереньках, как жадно глотает алый нектар, как пожирает его вместе с внутренностями, разбросанными повсюду, как впитывает вместе с ними страдания несчастной. Сквозь эту мучительную агонию до него донеслись полные боли и мук причитания мужчины:

— Её… освежевали… Мою жену… Мою Лизи выпотрошили, как животное… — Кормак, шатаясь, вышел из паба, упал на колени, запрокинул голову к чёрному небу и зарыдал. Плач был таким пронзительным, что вскоре к дому начали подтягиваться встревоженные жители. Том, вышедший следом, сжал рукой его плечо и опустил глаза. Люди обступили беднягу, пытаясь утешить его, но при этом бросали испуганные взгляды на дом, где той ночью произошло зверское убийство жены рыбака, горничной из отеля.

Эрмен слышал каждый всхлип, каждый шаг, каждый шёпот — но не реагировал. Сознание словно отключилось, но при этом он продолжал стоять, прислонившись к стене, пытаясь сдержать ярость и голод, рвущиеся наружу. Вампир почувствовал, как челюсть сжалась до хруста, как клыки оголились, а когти медленно удлинились, вонзились в кожу, и это заставило его разум пробудиться. Он осознал, что уже не сможет поймать убийцу той ночью. Охота не состоялась. Тварь хорошо знала, с кем имеет дело. Она постаралась, устроив резню с особой жестокостью, почти ритуальной, с наслаждением, желая заманить охотника в ловушку. Это была демонстрация. Игра.

У дома уже собиралась толпа любопытных. Люди подходили ближе, кто-то всхлипывал, кто-то крестился, другие шептались. Вечно молчаливая старуха, перекрестившись трижды, вдруг пробормотала:

— Это не людское… Это древнее.

Том обернулся на неё, нахмурился:

— Что ты сказала?

Но та лишь покачала головой и замолкла. Эрмен уже едва слышал их. Он вошёл в дом, чтобы победить самого себя. Там он остался один на один с кровью, со своим зверем в борьбе с беспощадной жаждой. И там он её одолел. При виде освежёванного трупа, пустых глазниц, которые познали смерть раньше, чем она наступила, жажда начала отступать. Она оторвалась от него так же нехотя, с таким же липким чавканьем, как клыки отрывались от плоти. Охотник задушил собственного зверя. Снова. Сердцебиение замедлилось. Клыки втянулись, а взгляд прояснился. Ненависть к монстрам была сильнее его ненависти к самому себе. Он стиснул зубы, но уже не от голода.

— Тебе меня не одолеть, тварь, — выплюнул Эрмен, уже не зная, к кому обращается — к зверю внутри себя или к убийце. Победа над собой стоила дорого. Он выстоял перед искушением, перед самой сутью своей природы, но вновь потерял след. За порогом — ни пятна крови, будто монстр парил над землёй. Нимрод достал блокнот, сделал запись и ушёл прочь из дома, не глядя на пол. Он не стал чудовищем, но чудовище было где-то совсем рядом: наблюдало и смеялось.

— «Очередное убийство, потрясающее своей кровожадностью, было совершено в маленькой деревушке Данм

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Другое название Ирландии, происходит от имени древнеирландской богини Эриу.