Изменение сознания. Книга 1. Сущность

Маттиас наблюдал за ним с почти ленивой внимательностью — как за человеком, который сам выдаёт больше, чем хотел бы.

— Вы говорите с яростью, доктор Ганс, — произнёс он тихо. — Это личное?

— Личное?! — Ганс вспыхнул. — Он исцелил Крамера за один вечер! Моего пациента! Весь Совет теперь говорит о нём, а не обо мне! Он… он выставил меня неучем!

Маттиас сложил руки, слегка склонив голову. В голосе его появилась мягкость — но мягкость, похожая на тонкую ледяную корку:

— Вы двадцать лет лечите в Нюрнберге, доктор.

Ганс напрягся.

— И за двадцать лет, — продолжил Маттиас, — вас знают… как честного врача. Но вот приходит чужак — и весь город шепчет только его имя.

Он сказал это без злобы — ровно, спокойно, но слова резанули Ганса сильнее, чем крик. Ганс побледнел, губы его дрогнули. Он хотел что-то сказать, но Маттиас поднял руку — лёгкий жест, который мгновенно отрезал поток слов.

— Понимаете? — тихо спросил он. — Опасность не в том, что он лечит иначе. Опасность в том, что люди видят результат. Они всегда тянутся туда, где есть сила.

— Он… он разрушает порядок! — Ганс почти взмолился. — Он нарушает всё, что мы знаем! Люди ему слишком верят.

— Значит, — сказал Маттиас, — вы боитесь. А страх, доктор Ганс, — вещь громкая. Иногда именно он приводит к самым громким обвинениям.

Ганс дёрнулся:

— Вы… вы поговорите с ним? Предупредите? Остановите?

Маттиас чуть улыбнулся — едва заметно, холодно.

— Сначала — наблюдение. Потом — решение.

Он выдержал паузу.

— Церковь не торопится, когда речь идёт о людях с неожиданной удачей. Но, уверяю вас, доктор… если он нарушает порядок — мы это увидим.

Ганс кивнул резко, как человек, который одновременно и благодарен, и унижен. В глазах его кипела злость.

— Я… я всё устрою, — пробормотал он.

Когда дверь за ним закрылась, Маттиас некоторое время стоял в тишине. На его лице не было ни раздражения, ни сочувствия. Только спокойное осознание: в городе появился человек, который ломает привычный уклад. И такие люди либо становятся пророками, либо — жертвами.

Февральский вечер лёг на Нюрнберг тихим холодом. Город темнел рано, и в узких переулках уже шёл обратный ток людей — от рынков к домам. Маттиас Роттингер шёл уверенно, на ходу отмечая окна, двери, лица — так ходит человек, который не ищет путь, а выбирает.

Дом Пиркгеймера стоял в стороне от шумных улиц: старый каменный фасад, узкие окна, герб, стёртый дождями. Маттиас постучал.

Открыл старый слуга.

— Я к господину Пиркгеймеру, — сказал Маттиас. — По просьбе коллег из Бамберга.

Слуга кивнул и провёл его внутрь.

Пиркгеймер сидел у камина, укрытый шерстяным плащом. Он был очень стар — но глаза оставались ясными и глубокими. Перед ним лежала раскрытая книга с каббалистическими заметками.

— Вы из Бамберга? — спросил он.

— Да. Маттиас Роттингер.

Старик чуть склонил голову.

— Те, кто приходит из Бамберга, редко приходят зря. Говорите.

Маттиас сел напротив.

— Мне нужно узнать всё, что вам известно о человеке по имени Теофраст Парацельс. О его методах. И о его природе.

Пиркгеймер закрыл книгу.

— Нюрнберг уже третий день шепчет это имя, — сказал он. — И шёпот растёт. Парацельс — человек необычный. Он не повторяет Галена. Не кланяется Авиценне. Он чувствует болезнь как алхимик, а не как ремесленник. Он видит тело как живую структуру, где вещество и дух связаны.

Маттиас слушал.

— Он опасен? — спросил он.

— Для догматиков — да. Для тех, кто держит порядок через незнание — да. Для тех, кто привык лечить «как писано», — конечно да. Но не для истины.

— Его уже называют человеком вне школ. И вне церкви.

— Потому что он действительно вне школ, — ответил Пиркгеймер. — Он берёт только то, что живо. А всё мёртвое — выбрасывает. Мир не любит таких людей.

— В городе есть люди, которым он мешает, — сказал Маттиас.

— Да, — кивнул старик. — Один из них — доктор Отто Ганс. Его имя сегодня звучало почти в каждом разговоре. Завистливый человек. Испуганный. Тот, кто боится потерять своё место сильнее, чем боится потерять больного.

Пиркгеймер посмотрел в огонь:

— Такие люди опасны, когда находят повод. И ещё опаснее — когда находят слушателя.

— Он уже был у меня, — тихо сказал Маттиас.

Пиркгеймер вздохнул:

— Значит, я не ошибся.

— Скажите прямо, — сказал Маттиас. — Он колдун?

— Нет, — ответил Пиркгеймер сразу. — Но он делает то, что церковь привыкла называть чудом. И делает без молитвы, без посредников, без ритуала. Это пугает сильнее колдовства.

Маттиас встал.

— Вы помогли мне больше, чем думаете.

— А вы, — сказал Пиркгеймер, — человек, который отличит истину от страха. Не все в Бамберге такими бывают.

Маттиас слегка поклонился.

— Прошу вас быть осторожны, господин Роттингер, — добавил старик. — Нюрнберг тих, но память у него тяжёлая. Этот город долго смотрит — прежде чем решит, кто виноват.

— Я не новичок в таких делах, — ответил Маттиас. — Я просто прихожу тогда, когда уже поздно.

Они обменялись коротким, понимающим взглядом. Маттиас вышел в февральский холод. Город стоял тёмный и настороженный. И он чувствовал: Пиркгеймер был прав. Тишина Нюрнберга — это не мир. Это ожидание.

Ночью он написал письмо:

«Ваше преосвященство.

В городе появился врач, чьи методы противоречат Галену и Авиценне.

Он лечит быстрее, чем положено, и тем вызывает страх.

Люди разделены: одни зовут его чудом, другие — угрозой.

Прошу указаний. Полагаю разумным наблюдать пристально, но не вмешиваться преждевременно».

Ответ пришёл через четыре дня:

«Наблюдай.

Будь осторожен.

Человек этот опасен.

И придёт час — возможно, скоро, — когда понадобится действовать».

Маттиас спрятал письмо. Его роль стала ясной.

Глава 15. Совет у Пиркгеймера

В доме Пиркгеймера собрались врачи и гуманисты. Старый учёный сидел у камина, укрытый плащом, но глаза были ясны и внимательны.

— Господа, — начал он, — сегодня у нас две причины для встречи. Первая — новый врач, Теофраст Парацельс. Вторая — визит каноника из Бамберга, который расспрашивал о нём.

Фогель поднялся.

— Я видел его в деле. Он врач… но иной школы. Не нашей.

Молодой лекарь горячо воскликнул:

— Он презирает Галена!

Фогель поднял ладонь:

— Прежде чем осуждать, вспомним, что такое Гален и Авиценна.

Он говорил спокойно, ровно:

— Гален учил о равновесии четырёх жидкостей: крови, жёлтой и чёрной желчи, флегмы. Болезнь — их неправильное смешение. Лечение — кровопускания, припарки, очищения. Это основа медицины более тысячи лет.

— Авиценна придал этой системе порядок. Его «Канон» — книга, по которой лечат от Праги до Саламанки.

Он сделал паузу.

— Но Парацельс говорит, что тело — не сосуд жидкостей, а алхимический механизм. Что болезнь — это борьба вещества и духа. Он использует минералы, настойки, растворы, которые школы назвали бы опасными. Но я видел, что он делает. И это — знание, а не колдовство.

Пиркгеймер произнёс тихо:

— Каждый великий ум приходит слишком рано. И потому его боятся.

Гуманисты переглянулись.

— Католический священник из Бамберга уже интересуется им, — добавил Пиркгеймер. — А когда католики интересуются врачом в протестантском городе — это не к добру.

— Может быть, он опасен? — спросил один из врачей.

— Возможно, — ответил Пиркгеймер. — Но поспешное осуждение опаснее, чем его знания.

Он поднял руку:

— Не осуждать. Не обожествлять. Понимать.

— И наблюдать, — добавил Фогель.

Пиркгеймер кивнул:

— Да. Наблюдать — потому что страх вокруг Парацельса растёт быстрее, чем понимание.

Собрание завершилось.

Глава 16. Быстрая слава

Утро в Нюрнберге начиналось с глухих ударов по камню. Не колокольных — ремесленных. Ещё не рассвело, а двор каменщиков уже жил своей обычной суровой музыкой: стук молотков о долота, шуршание пил, тяжёлые голоса мужчин, привыкших говорить громко, чтобы перекрывать шум. Воздух был влажным, под февральским небом висел тусклый свет — как будто солнце уже думает встать, но ещё сомневается.

Парацельс вошёл во двор, сопровождаемый Нирсом. Тот молчал, как всегда по утрам, но шёл чуть впереди — будто предупреждал людей жестом: «Не шути с ним».

— Доктор! — окликнул кто-то.

Голос грубый, непривычный к вежливости. Трое каменщиков стояли над человеком, который сидел, прислонившись к штабелю брусьев. Лицо у него было бледное, пот выступил на висках, один глаз чуть подрагивал — не от боли, а от страха перед болью.

— С утра бревно сорвалось, господин доктор, — сказал старший из каменщиков. — Прямо ему в бок. Он сначала дышал, а потом… будто воздух кончился.

Парацельс присел рядом. Мужчина — лет сорока, крепко сбитый, с узловатыми руками. Дышал он коротко, поверхностно, а грудь ходила неровно.

— Имя? — спросил Парацельс.

— Якоб, — прохрипел тот.

— Боль куда отдаёт?

— В бок. И… под лопатку.

Парацельс осторожно коснулся рёбер. Якоб стиснул зубы так, что скулы побелели.

— Прямой удар. Одно ребро треснуло, другое ушло внутрь, но не пробило лёгкое. Это хорошо.

Он посмотрел на старших каменщиков.

— Ремни есть?

— Есть, доктор. Вот.

Ему подали кожаный, немного жёсткий ремень. Парацельс взял его и быстрым, уверенным движением наложил тугую перевязку, фиксируя грудную клетку. Только после этого открыл сумку и достал небольшой пузырёк с тёмной мазью.

— Сначала перевязка, — произнёс он вполголоса, будто для того, чтобы все запомнили. — Потом всё остальное.

Якоб дышал тяжело, но уже чуть ровнее. Парацельс аккуратно приподнял край рубахи и нанёс мазь под перевязку — на бок, чуть выше талии, туда, где треснули рёбра.

Запах мази был резкий, хвойно-горький. Но мазь — лишь начало. Парацельс выпрямился и положил обе руки над грудью Якоба, не касаясь тела. Каменщики переглянулись.

— Это он опять своё делает, — прошептал один.

— Тише, дурак, — одёрнул другой.

Парацельс не слушал их. Он видел перед собой не тело — структуру напряжения: одно место «горячее», другое «пустое», третье «смятое». Он медленно вёл руками вдоль рёберного края — как будто разглаживал складки воздуха. Нирс смотрел на его пальцы, не мигая.

— Доктор… — выдавил Якоб. — Что вы… делаете?

Парацельс ответил спокойно:

— То, что ваш организм не может сейчас сделать сам. Я разгружаю жар. Помогаю воздуху вернуться туда, где он должен быть. Это не чудо, Якоб. Всего лишь знание о том, как работает тело.

Он провёл рукой чуть выше — и Якоб резко втянул воздух.

— Дыши медленно, — сказал Парацельс. — Длинный вдох… и длинный выдох.

Он медленно, пальцами, ведя над боком и грудью, «раздвигал» боль, будто открывал невидимый замок. Руки двигались в нескольких сантиметрах от кожи — это выглядело странно, непривычно, но в этом движении была сила и точность. Каменщики смотрели в напряжении. В этих людях уважение не рождалось словами — только делом.

Через минуту дыхание Якоба стало глубже. Через две — он перестал морщиться.

Через три — открыл глаза и выдохнул:

— Доктор… так легче. Гораздо легче.

Парацельс кивнул.

— Так и должно быть. Теперь слушай внимательно. Сегодня не поднимай даже котёл с водой. Завтра не работай. Через два дня можешь вернуться, но только к лёгким задачам. И приходите ко мне вечером — проверю, как грудь ходит.

— Доктор… — Якоб поднял глаза. — Я вам… должен что-то…

— Нет. — Парацельс поднялся. — Вы должны — дышать. Этого достаточно.

Но старший каменщик шагнул вперёд, потёр ладонь о ладонь, будто не знал, как правильно благодарить.

— Господин доктор… вечером… зайдите к нам. Хоть кружку пива поставим.

Нирс усмехнулся:

— Пиво не повредит. Доктору надо видеться с людьми.

Парацельс чуть улыбнулся — осторожно, будто учился этому заново. Он снова посмотрел на Якоба:

— Приходи вечером. И если станет хуже — посылай мальчишку за мной.

Каменщики стояли полукругом — никто не смеялся, никто не бросал лишних слов. Это было молчаливое уважение ремесленников — ровное, тяжёлое, настоящее, как камень, с которым они работали. И только когда Парацельс и Нирс вышли со двора, один из мужчин тихо произнёс:

— Вот этот… если он не колдун — то кто?

Старший буркнул:

— Если бы колдун — Якоб бы уже коньки отбросил. А этот… руки у него… как будто ветер двигает.

— И что это значит?

— А значит… посмотрим.

И двор снова наполнился стуком камня, будто ничего не произошло. Но произошло.

И город это почувствовал.

Полдень в ремесленных дворах Нюрнберга всегда был часом настоящего шума: звон молотов, скрежет пил, резкий запах горячего железа. Снег здесь таял быстрее, чем на улицах, — от жара, который валил из кузниц густыми волнами.

Парацельс шёл неторопливо, а Нирс — чуть позади, зорко оглядываясь по сторонам. Никто не окликал их сразу: в этих кварталах уважение появлялось только после дела, а не после имени. Но один голос всё же прорезал металлический гул:

— Доктор! Эй, доктор, сюда!

У кузницы, где из трубы вырывалось красное пламя, стоял молодой ремесленник. Лицо — в дыму, лоб мокрый от пота, рука крепко прижата к груди, как будто он боялся, что боль вырвется наружу и сорвёт кожу.

— Пожалуйста, — выдохнул он. — Я… глупость сделал. Клещи сорвались, и… вот.

Он отнял руку — и Парацельс увидел ожог. Кожа на ладони была вздутая, мокнущая, часть пальцев покраснела до багрового.

— Имя? — спросил Парацельс.

— Михель… подмастерье у цеха кузнецов…

Он не договорил — боль скрутила его. Парацельс сел на низкую полку, подвинул его к себе:

— Сядь. Покажи руку.

Михель протянул руку, дрожа. Парацельс сначала даже не коснулся кожи. Он поднёс ладонь к ожогу — в нескольких сантиметрах. Посмотрел. Пламя сделало своё: верхний слой кожи повреждён, но глубокого разрушения нет. Спасло то, что Михель сразу бросил руку в снег. Нирс скривился — ему было неприятно смотреть. Остальные работники кузницы подошли ближе, образовав живой круг.

— Вы будете… мазь накладывать? — спросил один.

— Сначала — нет, — спокойно ответил Парацельс.

Он вынул маленькую деревянную коробочку, открыл — внутри был сероватый порошок.

— Дайте чистую воду.

Кто-то быстро подбежал к бочке.

Парацельс смешал порошок с водой в маленькой чашечке — смесь сразу стала мутно-белой и на вид прохладной.

— Остуди этим кожу, Михель.

Юноша погрузил ладонь в чашу — и выдохнул так, будто его ударили теплом по всему телу.

— Холодно… но легче…

— Так и должно быть.

Парацельс подождал минуту. Затем вынул из сумки небольшой пузырёк.

— Это мазь против огненных ран. Но сначала… — он поднял обе руки над ладонью Михеля — сначала нужно снять жар. Иначе мазь только запечатает его внутри.

Кузнецы перестали двигаться. Перестали даже дышать. Парацельс держал руки над ожогом — не касаясь, но так близко, что воздух между ладонями и кожей будто дрожал. Он плавно двигал ладонями в воздухе, как человек, который разглаживает складки ткани. Нирс смотрел, не отрываясь: ему это нравилось и пугало одновременно. Михель тихо охнул:

— Доктор… как будто… не печёт.

— Да, — ответил Парацельс. — Жар выходит. Ты слишком долго держал руку в огне, Михель. Огонь любит жадных.

Он вёл руками вширь — медленно, уверенно, как будто отодвигая боль. Несколько кузнецов переглянулись. Один прошептал:

— Он колдун?

Старший цеховой резко ответил:

— Колдун бы кожу с него содрал. Смотри: парня отпускает.

Когда жар ушёл, Парацельс опустил руки.

— Теперь можно мазь.

Он осторожно смазал руку мягким слоем, запах трав и масла наполнил пространство между людьми.

— До вечера держи руку в покое. Не работай, слышишь? Завтра утром — ко мне. Я проверю, как идёт заживление.

Михель всхлипнул — от облегчения, не от боли.

— Доктор… я… благодарен… — он не нашёл, что сказать.

Но сказал старший кузнец:

— Скажи по-человечески: если доктор Парацельс скажет слово — кузнецы его запомнят.

Парацельс улыбнулся — устало, но тепло.

— А если станет хуже — пусть кто-нибудь прибежит. Ночью тоже приму.

Он поднялся. Подмастерья, не сговариваясь, отступили, освобождая ему место, будто давая пройти не гостю — человеку, которому верят. И только когда Парацельс вышел со двора, где воздух снова рванулся жаром, Нирс тихо наклонился к нему:

— Вы видели, доктор? Они смотрели на вас… как на того, кто умеет больше, чем должен уметь человек.

Парацельс не ответил сразу. Потом сказал:

— Люди видят то, что хотят. А выводы делают позже.

Нирс оглянулся. Женщина, закутанная в серый платок, стояла неподалёку — слишком неподвижно для случайной прохожей. Когда Парацельс посмотрел на неё — она исчезла за углом. Нирс нахмурился.

— Доктор… нам нужно идти. За нами смотрят.

К вечеру Нюрнберг становился другим городом.

Шум рынков сходил на нет, кузницы затихали, а вместо ремесленных звуков город наполнялся запахами: печёного мяса, кислой капусты, дыма и дешёвого вина. На улицах зажигались факелы, и над Пегницем поднимался пар — плотный, тягучий, вечерний. Трактир «Кривой Якоб» стоял в узком переулке, где всегда людно.

Дверь туда почти не закрывалась: люди входили, выходили, ругались, смеялись, несли кружки, пинты, куски хлеба. Дощатый пол был тёплым, тем самым зимним жирным теплом, какое бывает в домах, где много едят и много ругаются. Парацельс с Нирсом вошли ровно в тот момент, когда заиграла скрипка — фальшиво, но громко. Сразу несколько голосов выкрикнули:

— Доктор пришёл!

— Вот он, наш спасатель Якоба!

— Эй, кто там! Подвиньтесь, дайте человеку место!

Их буквально втянули внутрь живой волной. У длинного стола сидели каменщики — те самые, с утреннего двора. Якоб был здесь тоже, хотя держался одной рукой за бок, но уже улыбался. Перед ним стояла большая оловянная кружка. Старший каменщик поднялся:

— Господин Парацельс, сюда. Для вас место. И пиво. Пиво хорошее, честное. Из бочки, а не помои из усталого кувшина.

Парацельс сел. Кружку перед ним наполнили до краёв. Нирс встал чуть сбоку — так, чтобы видеть дверь и окна. Он делал это всегда.

— Доктор… — наклонился Якоб. Лицо у него было уставшим от боли, но в глазах светилось то, что редко бывает у людей этой профессии, — благодарность. — Как воздух? — спросил Парацельс.

— Гораздо лучше. Дышу… почти нормально. — Он улыбнулся. — Мужик я здоровый, доктор. Но сегодня вы меня из-под плиты достали. Так что… это вам.

Старший каменщик легонько ударил кулаком по столу, привлекая внимание:

— Господа, вставайте. Мы обещали человеку кружку пива. Обещание сдерживаем.

Две кружки тут же стукнулись о стол рядом с Парацельсом.

— Скажи нам, доктор, — сказал один из ремесленников, — вот ты утром руками так водил… Что это такое? Люди уже говорить начали — мол, делаешь что-то «не наше».

Слова были сказаны прямо. Уважение у каменщиков — прямое, как их камень.

Парацельс не стал уходить от ответа.

— Когда человек получает удар, — сказал он спокойно, — тело сжимается. Воздух внутри сбивается. Места, которые должны быть мягкими, становятся камнем. Места, где должен гулять жар, становятся холодом.

Он поднял руку и, не касаясь, провёл ею над кружкой.

— Я не лечу руками. Я только направляю то, что в теле хочет выровняться.

— То есть… это не колдовство? — спросил молодой парень.

— Нет, — твёрдо ответил Парацельс. — Это знание. Всё в человеке — воздух, жар, соки — стремится к равновесию. Я лишь помогаю этому сдвинуться быстрее.

Старший каменщик хмыкнул:

— Вот видите! Я говорил — не колдун. Колдун бы только снег взбил и хвостом сверкнул.

Все засмеялись. Пиво пошло легче. Парацельс слушал — и это было важнее слов. Каменщики говорили о своём:

— На воротах рвутся петли, заказ новый.

— У Фрауэнкирхе трещина в колонне.

— Кузнецы подняли цену на скобы.

— Гильдия плотников опять требует свою долю.

Но среди этих слов он слышал другое — тонкое. Никто прямо не говорил, но отовсюду чувствовалась усталость от Ратуши, от постоянных поборов, от бесконечных разрешений.

— А этот ваш… — спросил вдруг один каменщик, — что там, старший по строительству? Как его…?

— Хольцман, — подсказал другой.

— Во! Хольцман. Так вот, он жмёт людей сильнее каменного пресса. Ему только дай — он из воздуха налог возьмёт.

Смех поднялся, но с горьким привкусом. Парацельс запомнил это имя.

Когда выпили вторую кружку, Якоб поднялся. Тяжело — но поднялся. И вынес из-за пазухи небольшой свёрток в полотне.

— Доктор. Мы тут… — он оглянулся на своих. — Мы думали, чем человека отблагодарить. У нас денег мало. Но решили: может, наш подарок вам пригодится.

Он развязал ткань. Внутри лежал камень. Небольшой, ладонный, не драгоценный — но удивительно красивый: гроздья кварца с тонкими светлыми прожилками, будто внутри него застыл маленький рассвет.

— Мы его нашли, когда стену городскую чинили, — сказал старший каменщик.

— Камень редкий. Мастера используют его как знак удачи. Возьмите. Пускай путь ваш в городе будет твёрдым.

Парацельс взял камень. Он был прохладный — но, когда лёг в ладонь Парацельса, будто стал теплее. Нирс заметил это и чуть нахмурился: он чувствовал такие вещи.

— Спасибо, — тихо сказал Парацельс. — Я сохраню его.

— А если кто будет трогать тебя, доктор, — сказал другой, — скажи. Каменщики умеют ставить камни не только в стены.

Смех снова прошёл по столу — но под ним была правда.

Когда Парацельс с Нирсом вышли из трактира, ночь уже легла на город. Факелы дрожали на ветру. На улице было тихо, только снег под ногами чуть поскрипывал.

— Доктор, — сказал Нирс, глядя через плечо. — Мы не одни.

Парацельс чувствовал это тоже. Тьма словно двигалась следом за ними — не угрожающе, но внимательно. Они свернули во двор, где узкая арка уходила в темноту.

Там на мгновение мелькнула тень. Человеческая. Тихая, как кошка. И исчезла.

— Кто это? — спросил Парацельс.

— Человек, который знает, что вы сегодня стали важнее, чем утром, — ответил Нирс.

Парацельс сжал в ладони камень, подаренный каменщиками. И впервые за весь день почувствовал, что город не только принимает его. Город начинает смотреть на него.

Вечер в Нюрнберге уже выдохся — тот самый час, когда город будто слушает самого себя. Факелы у стен дрожали, снег застывал коркой, а в переулках висела серая, тихая влажность, в которой даже шаги звучали мягче. Парацельс шёл не спеша. Нирс — чуть позади, в тени. Он оглядывался так часто, что это выглядело привычкой, а не тревогой. Каменщики ещё стояли у дверей трактира, провожая его тяжёлыми шутками и хлопками по плечу, но шум позади уже растворялся в холодном воздухе.

— Слежка ушла, — сказал Нирс после того, как они свернули за третий угол.

— Нет, — ответил Парацельс. — Просто стало тише.

Они вышли на узкий переулок у старых кожевенных домов. Дворы здесь были тёмными, пахли дубильным раствором и мокрой кожей. Ночью эти запахи становились особенно резкими, будто жили своей жизнью. Когда они проходили мимо дверей небольшого трактира, оттуда внезапно вышла женщина. Высокая, но чуть согбенная.

Платок — серый, плотный. Черты лица — тонкие, усталые. Лет тридцать пять, может, чуть больше. И взгляд — как у человека, который давно не удивляется ни добру, ни злу.

Она остановилась прямо перед Парацельсом.

— Доктор… «Вы Парацельс?» —спросила она тихо.

Голос был мягким, но дрожал скрытой болью.

— Да. Чем могу помочь?

Она оглянулась — будто опасалась кого-то. Нирс сразу отступил на шаг в тень, к стене: наблюдать.

— Я Маргарита… — сказала она. — Жена… вернее, уже вдова мастера кожевенной гильдии. Мой муж умер осенью. С тех пор… — она сжала пальцы, словно удерживая дрожь. — С тех пор вот это.

Она приложила руку к виску.

— Голова? — спросил Парацельс.

— Да. Как будто железный обруч сжимает. Бывает, я даже говорить не могу. Или стоять прямо. Иногда… темнеет в глазах.

— Давно?

— Несколько месяцев.

Парацельс смотрел на неё внимательно. Не как на больную — как на человека, которого жизнь обжала с двух сторон.

— Здесь неподходящее место для осмотра, — сказал он. — Но… покажите, где болит сильнее всего.

Она послушно наклонила голову чуть вперёд. Парацельс поднял руки и провёл ими над её висками — не касаясь, только чувствуя плотность воздуха. Возле левого виска воздух будто загустел. Возле правого — пустой, слабый.

— Ага… — выдохнул он едва слышно. — Напряжение не в голове. Оно в шее. И тянет всё вверх.