Изменение сознания. Книга 1. Сущность

— Я слышал о вас, господин доктор.

— Слышать можно разное, — сухо ответил Парацельс.

— Чем обязан вашему визиту?

Фогель помедлил — выбирая слова, как хирург выбирает, куда ставить первое рассечение.

— У меня больной. Мальчик. Десяти лет. Сын резчика по дереву. Уже четвёртый день лихорадка. Мы сделали всё, что положено: кровопускание, пиявки, уксусные обтирания. Дыхание плохое. Сердце… — он сжал пальцы. — Если к вечеру не будет перелома, он не переживёт ночь.

Парацельс молчал, изучая его.

— Почему вы пришли ко мне? — наконец спросил он.

— Потому что вчера один пивовар сказал, что вы «смотрите на мир так, будто видите сквозь камень». А мне сейчас всё равно, через что вы видите. Лишь бы ребёнок дожил до Пасхи.

Парацельс взял несколько пузырьков, завернул в ткань и бросил в сумку.

— Пойдёмте, доктор Фогель. Посмотрим вашего мальчика.

Госпиталь Святого Духа висел над рекой, как длинный каменный мост. Тёмная деревянная крыша нависала над водой; узкие окна глядели вниз — как усталые глаза стариков. Внутренний двор пах дымом, кислой капустой и уксусом. Фогель провёл Парацельса в общий зал. Ряды коек, тряпичные занавески, тяжёлый запах пота, сухих трав и кислого вина.

— Здесь бедные, — тихо пояснил он. — Богатые лежат выше. Но мальчик… здесь.

Они подошли к дальней койке. Светловолосый ребёнок лежал неподвижно; лицо горело жаром, губы потрескались, дыхание свистело, будто воздух цеплялся за рёбра. Парацельс присел рядом. Осторожно взял его за запястье. Закрыл глаза. Пульс — беспорядочный, рваный. В груди — тяжёлая, вязкая тишина.

«Застой. Воздух не проходит. Тело само в тупике».

— Его исповедовали? — спросил он.

— Вчера. Священник сказал: «Теперь всё в руках Господа».

Парацельс открыл глаза.

— В руках Господа — хорошо. Но пока руки у нас.

Он достал флакон с тёмной жидкостью и маленький мешочек с сероватым порошком.

— Что это? — насторожился Фогель.

— Настой опия с настурцией. Немного очищенной сурьмы. И капля витриола.

— Минералы? Внутрь? Нас за это…

— За многое можно сжечь, доктор Фогель, — перебил Парацельс. — Но мальчик умрёт по правилам. Или, возможно, выживет — против них.

Фогель замолчал. Потом тихо произнёс:

— Делайте.

Парацельс развёл порошок в тёплой воде, добавил несколько капель настоя и осторожно напоил смесью ребёнка. Затем положил ладони — одну на лоб, другую на грудь. И закрыл глаза. Комната стала будто плотнее. Воздух сгустился — как перед грозой.

Парацельс дышал медленно, ровно. Пальцы едва заметно дрожали. Фогель смотрел — и не мог отвести взгляд. Мальчик сначала застонал, потом судорожно вдохнул. Грудь поднялась высоко, страшно — и рухнула. Несколько мгновений он не дышал вовсе.

— Господи… — прошептал Фогель.

Парацельс не убрал рук. Ребёнок снова вдохнул — тяжело, влажно, но ровнее. Свист стал глубже, но ритм выровнялся. Жар отступил от висков.

— Ночью будет хуже, — сказал Парацельс. — Его прорвёт в пот. Главное — не пускать холод. Пусть тело делает свою работу.

— Я… останусь здесь, — тихо сказал Фогель.

— Хорошо, я тоже.

Ночь была долгой. Кто-то бредил, кто-то отпевал себя шёпотом, кто-то умер в углу — и тишина ворочалась вместе с ними. К полуночи мальчика прорвало. Жаркий пот, красные пятна на шее, рубаха промокла. Парацельс менял тряпки, давал воду. Фогель молчал и помогал. К рассвету дыхание стало тише. Ребёнок заснул — впервые по-настоящему. Фогель долго смотрел на него. Затем — на Парацельса.

— Это… не колдовство? — спросил он негромко.

— Если хотите — называйте так, — устало ответил Парацельс. — Для меня это правильное лекарство. И понимание души. Когда лекарство и душа идут в одну сторону — тело идёт за ними.

Фогель посмотрел на мальчика ещё раз.

— О вас пойдут слухи. Разные.

— Слухи идут быстрее истины, — сказал Парацельс. — Вы врач. Вам выбирать, что вы видели: человека, нарушившего правила… или того, кто спас ребёнка.

Фогель протянул руку.

— Сегодня я видел того, кто не позволил смерти прийти по расписанию. Этого достаточно.

Они пожали руки. Так в Нюрнберге появился первый рассказ о докторе, который лечил жар руками и камнем, нарушал порядок и возвращал людей от порога смерти. А где-то в глубине города уже начиналась другая волна — недовольство тех, кому не нравилось, что чья-то правда сильнее их правил.

Февральское солнце было бледным, как вымытая старая монета. Снег подтаял на мостовой, но холод в тенях переулков оставался — звонкий, плотный, как сталь.

Доктор Фогель пришёл за Парацельсом без церемоний: постучал быстро, открыл дверь и сказал одно:

— Там случай. И не простой. Пойдёмте.

Они шли по Нюрнбергу, где шум рынков наполнял воздух: крики торговцев, звон молотков, запах жареного лука и свежей кожи. Дома становились богаче с каждым поворотом — резные балки, цветные ставни, выступающие этажи. Но дом, к которому привёл Фогель, отличался от остальных. Это был массивный каменный двухэтажный дом на углу площади — сложенный из ровных плит песчаника, с тяжёлой дубовой дверью, окованной железом. Над входом — герб семьи: три сосновые ветви и старинные латинские буквы.

— Дом Крамеров, — тихо сказал Фогель. — Семья влиятельная. Их слово весит больше, чем гильдейские печати.

— Знатное семейство, — отметил Парацельс.

— Знатное, но упрямое, — сухо добавил Фогель. — И… недоверчивое. Домашний врач не хотел звать никого, кроме себя. Но болезнь хозяина… нехороша.

Внутри дом поражал богатством: тёмный дуб, стены, покрытые воском, огромная картина Святого Себастьяна над камином. Их встретила хозяйка — женщина в тёмно-вишнёвом платье. Лицо усталое, но голос ровный:

— Вы доктор Парацельс?

— Да, госпожа.

— Мой муж с ночи в жару. Он бредит… иногда не узнаёт меня. Доктор Ганс полагает, что нужно снова пустить кровь, но доктор Фогель сказал, что вы лечите иначе.

Женщина произнесла это так, будто шагала по тонкому льду — между надеждой и страхом.

Ганс, домашний врач, стоял у кровати. Лицо сердитое, глаза маленькие, недоверчивые. На столике — таз со свежей кровью.

— Это и есть тот самый… — начал он, но Парацельс не дал фразе закончиться.

— Я, — спокойно сказал он.

Ганс поправил цепь городского врача:

— Мы действуем согласно правилам медицины. Кровопускание, уксус, компрессы… Если тело ослабло и не выдерживает лечения — вина не наша.

Парацельс не спорил. Он подошёл к больному. Лоб ледяной. Грудь — раскалена. Пульс тонкий, будто треснувшая струна. Дыхание неглубокое.

— Когда началось? — спросил он.

— Вчера вечером, — сказала хозяйка. — Он ел пироги с южными орехами. Сказал, что «горит внутри». Ночью поднялся сильнейший жар.

Ганс хотел что-то вставить, но Фогель прервал:

— Давайте дадим доктору Парацельсу работать.

Парацельс повернулся к женщине:

— Орехи были горькие?

— Да… завезённые с юга.

Парацельс кивнул. Всё стало ясно.

Он достал пузырёк с настойкой и маленький пакет с сероватым порошком.

— Он отравлен маслом горького ореха. Яд не убивает сразу — он обжигает внутренности. Я могу помочь. Но лечение покажется странным.

— Делайте всё, что нужно, — сказала хозяйка.

Когда больной выпил приготовленную смесь, началось очищение: резкое, болезненное, но спасительное. Вскоре больной заснул уже нормальным сном. Пульс ровнялся.

— Он будет жить, — сказал Парацельс. — Завтра будет слаб. Никакого мяса, никакого вина. Только тёплая вода и хлеб.

Хозяйка расплакалась тихим облегчённым плачем.

— Доктор… наш дом вам обязан жизнью. Если вам когда-нибудь понадобится слово в Совете — мы помним добро.

Фогель кивнул Парацельсу: всё произошло так, как он ожидал. Ганс уходил молча. Это молчание было тяжелее любого обвинения. В дверях стоял Нирс — тонкий, настороженный. В его взгляде было что-то тёмное, внимательное, животное.

Он видел, что делает Парацельс. И понимал… слишком много.

Глава 12. Фигура в тени

Алекс уже лёг, но не спал. Камень — на тумбочке, рядом. Тишина. И вдруг — не звук, не голос, а словно мысль, но не его:

«Ты открыл. Теперь слышишь. Но слушать — мало. Нужно понимать».

И снова — вспышка.

Старик. Свечи. Его дрожащие руки. На каменном полу стоит прозрачная колба, внутри — что-то тёмное, полуживое. Он шепчет:

“Non daemon… non angelus… sed inter utrumque…”

(Не демон. Не ангел. Но нечто между.)

И — удар грома. Видение гаснет.

Алекс резко сел. Лоб мокрый. Сердце стучало так, что казалось — камень отвечает в ладони. Ему стало ясно: теперь тишины не будет.

Снег растаял, оставив серые полосы на асфальте. Город был как будто в полутоне — не зима и не весна, пауза. Алекс проснулся рано, хотя толком и не спал. Камень лежал всё там же, на тумбочке, но теперь он не ощущался предметом — скорее, присутствием.

Тихим, внимательным. Как будто ждал. Он вымыл лицо холодной водой, заварил чай и долго смотрел в окно. В голове всё ещё стояли образы ночи — латинские слова, дрожащие руки Парацельса, тёмное существо в колбе… и удар грома.

Но главное — чувство, будто кто-то открыл дверь. И с той стороны кто-то тоже стоит.

Он взял камень в ладонь. Не для опыта — просто потому, что так было спокойнее. И, как всегда теперь, почувствовал лёгкое дрожание — не вибрацию, а словно пульс, еле заметный.

«Если слышишь — значит, можешь отвечать», — всплыло в памяти.

Телефон зазвонил. Голос у Андрея был встревоженный:

— Можем встретиться? Срочно. Не по телефону.

Андрей сидел в самом углу — нервный, бледный.

— Они приходили снова, — сказал он без приветствия. — Не грубили. Но задавали слишком точные вопросы. Про спектрометрию, про тебя, про образец.

— Из ФСБ?

— Не представились. Но это не журналисты и не бандиты. Они знали, что ты был у меня. Знали дату.

Алекс молчал. Внутри всё спокойно.

— Слушай, — Андрей наклонился ближе. — Я не знаю, что ты делаешь. Но… если можешь — остановись. Пока не поздно.

Алекс посмотрел в окно. Река оставалась серой, тяжёлой.

— Уже поздно.

Он возвращался домой пешком. Идти было легче, чем ехать — голова работала яснее. Иногда казалось, что за ним идут. Поворачивался — никого. Но один и тот же тёмный фургон попадался дважды на разных улицах. У дома — двое в чёрных куртках. Не милиция. Не бандиты. Другие. Один сделал шаг:

— Александр Сергеевич? Можно поговорить. Недолго.

— Нет. — Алекс прошёл мимо, не меняя шага.

— Это в ваших же интересах.

В этот момент камень в кармане словно ожил. Тепло, импульс. Как укол в сердце.

И вдруг — мир стал… тише. Шум улицы ушёл. Люди вокруг замерли — не остановились, а как будто движение стало замедленным, вязким. Голоса двоих у подъезда звучали глухо, будто из воды.

«Сделать шаг назад? Поговорить? Или…»

Алекс не поднял руку. Он просто подумал. И воздух между ним и незнакомцами чуть дрогнул — как туман от жара над дорогой. Мужчина сделал полшага — и резко отступил, будто наткнулся на невидимую стену.

— Поняли, — тихо сказал второй. — Мы ещё вернёмся.

Алекс сидел в темноте. Свет не включал. На ладони — камень. Мысли были ясными.

Он больше не скрывается.

Он больше не наблюдает — он участвует.

И где-то далеко, в горах Альгоя, старый график на экране снова вздрогнул.

Петербург. Петроградская набережная. Сумрак, туман, подсвеченный жёлтым от фонарей. В здании без вывески — бывшем особняке дореволюционного банкира — горит свет лишь в одном кабинете на втором этаже.

Тяжёлые дубовые двери приглушают шум улицы. Внутри — тишина, книги в кожаных переплётах, глобус XIX века, старая карта Европы с выцветшими границами империй.

За большим столом сидит человек. Серый костюм, седые виски, тонкие пальцы. Перед ним — два досье. Одно — с эмблемой Фонда Парацельса. Второе — с грифом «ДСП» и инициалами: А. С.

В комнату входят двое: генерал-майор ФСБ Сомов и человек в дорогом пальто — представитель финансово-промышленной группы, формально никто, по факту — владелец половины логистики северо-запада.

Куратор некоторое время молчит, потом закрывает папку и тихо говорит:

— Мы опоздали. Процесс уже начался.

Генерал чуть нервно поправляет перчатки.

— Наши люди здесь. Наблюдение установлено. Но вмешиваться…

— …пока не приказано, — заканчивает куратор.

Человек в пальто улыбается:

— А в чём проблема? Какой-то парень с коммуналки стал лечить младенцев и останавливать хулиганов взглядом. Смешно.

— Это не смешно, — тихо говорит куратор. — Камень проснулся.

Генерал хмурится:

— Какой камень?

Куратор смотрит на него долгим взглядом:

— Тот, о котором вам не докладывали. Тот, о котором Фонд Парацельса ведёт разработки с сорок шестого года.

Он кладёт ладонь на папку с латинской надписью:

M-17. Fragmentum. Shungitum. Paracelsus.

— Этот объект в руки неподготовленного попадает редко. Но если нашёл носителя…

Он делает паузу.

— …то носителя уже не остановить простыми методами.

Человек в пальто медленно формулирует:

— То есть этот… Алекс… он нам не подчинится? Даже если надавить?

Куратор наконец улыбается — коротко, холодно:

— Если надавите — получим большие проблемы.

Молчание.

— Что предлагаете? — спрашивает генерал.

Куратор встаёт, подходит к окну.

— Нужно не давить. Нужно предложить. Но сперва — понять, кого выбрал камень. Его — или того, кто стоит за ним.

Куратор стоит у окна, глядя на отражение города в стекле, как будто видел не Петербург, а что-то дальше.

— Он не один, — тихо продолжает. — Вокруг него уже двигается поле. Люди меняются. Кто-то выздоравливает. Кто-то боится. А кто-то хочет это купить.

Человек в пальто едва заметно усмехается.

— Купить можно всё.

— Нет. — Куратор оборачивается. Это не нефть, не золото.

Он на секунду замолкает.

— Честно говоря, я не уверен, что мы понимаем, что это такое.

— Но если это попадёт не в те руки, трудно представить последствия.

Генерал пожимает плечами:

— Тогда надо забрать. Защитить. Изолировать.

Куратор качает головой:

— Вы не понимаете. Если заберём — он сломается. Или умрёт. А с ним исчезнет и явление.

Он кладёт на стол снимок. Нечёткий кадр. Саша стоит в дверях своей квартиры, слегка обернувшись.

— Он даже не понимает, что с ним происходит.

Человек в пальто тихо спрашивает:

— Что вы хотите?

— Установить контакт первым. До того, как это сделает Фонд Парацельса.

Куратор возвращается к столу.

— Значит так. Генерал — вы продолжаете наблюдение. Без задержаний, без давления. Ни обысков, ни допросов. Ни-че-го.

Генерал медленно кивает.

— А вы… — он смотрит на человека в пальто. — …держите своих подальше. Ваши братки уже совершили ошибку. Следующей ошибки он им не простит.

Человек в пальто сдерживает раздражение.

— Хорошо. Но если он станет угрозой…

— Тогда мы будем действовать иначе. — Куратор кладёт ладонь на папку Homunculus.

— Ну вы знаете, что нужно делать.

Он смотрит на генерала.

— Только не увлекайтесь.

Глава 13. Давление

Город был серым, пропитанным мартовской влажностью. Каналы ещё не освободились ото льда, но уже начинали дымиться паром. Дворники лениво скребли лопатами по асфальту — будто пытались стереть ночь.

Алекс проснулся ещё до рассвета. Шунгит — на столе, тёмный, неподвижный. После той ночной вспышки он долго не мог заснуть, ходил по комнате, прикладывал ладонь к камню, слушал — но он молчал. Когда он вышел из дома, у подъезда стояла чёрная машина. Никто не выходил, двигатель был выключен. Но стекло чуть дрогнуло — там сидел кто-то. Алекс прошёл мимо, ничего не сказал, но чувствовал: наблюдают.

В Петербурге, в гостинице «Астория». на четвёртом этаже, за тяжёлыми шторами в номере сидели двое.

— Контакт подтверждён. Объект находится по адресу Пушкарская, дом 18. Движение — одиночное. Камень — при нём, — доложил мужчина в строгом сером пиджаке.

Рядом — женщина лет сорока, в очках, с бледными пальцами, будто созданными для старых манускриптов. Доктор Мария Лаутнер, полевой представитель Фонда Парацельса, коротко кивнула. На открытом ноутбуке — зашифрованный видеоканал. На зернистом экране — седовласый куратор Фонда в своём кабинете в Альгое.

Он медленно закрыл папку с тиснёной надписью:

Homunculus. Archiva Secretum.

— Никакого контакта. Сначала — наблюдение. Камень должен сам указать, кого он признаёт.

Голос шёл с заметной задержкой.

— Если вмешаются местные?

— Местные нас не касаются. Ни ФСБ, ни криминал. Работаем тише воды.

Связь оборвалась мягким щелчком. В номере наступила тишина.

Мария Лаутнер подошла к окну, отодвинула штору. За стеклом — Исаакиевский собор, тяжёлый и неподвижный.

— Петербург — странный город, — сказала она тихо. — Здесь камни помнят больше, чем люди. Смотрим. Но не трогаем. Пока.

Лаборатория почти пуста. Только старые приборы, колбы, спектрограф с треснувшей крышкой и пыль, накопившаяся на краю оконных рам. Андрей Николаевич стоял у стола, когда дверь резко открылась.

— Можно? — спросил Алекс.

— Заходи уже. Видел, что за тобой следят?

Алекс молча кивнул. Андрей вздохнул, сел, потёр глаза.

— Я говорил, что приходили двое… но сегодня были другие. Эти не спрашивали. Они вошли. Показали корочки. Федеральная служба безопасности. Спросили про твой камень. Про запросы по шунгиту. Про то, что ты делал в лаборатории.

— И?

— Я сказал, что ничего особенного не было. Просто спектральный анализ. Но…

Он замолчал.

— Что?

— Они включили запись с камеры. Помнишь тот день? Когда ты положил камень под датчиком. Они прокрутили момент — и…

Андрей нервно провёл рукой по волосам.

— Запись гаснет. Камера глючит. На одной секунде всё изображение… как будто уходит в черноту. Они думают, это ты сделал намеренно.

— Я не делал. Камень просто…

— Я им это и сказал. Они не поверили.

Молчание. Только тиканье лабораторных часов и звук вентиляции.

— Алекс… ты должен понимать. К тебе придут. Не бандиты. С ними ты справился. А эти — они закон. Они возьмут тихо, без шума. И не выпустят.

— Что ты предлагаешь?

— Спрятаться. Или уехать хотя бы на время. Пока не понятно, что это вообще…

Алекс покачал головой.

— Поздно. Камень… он уже не молчит. И кое-кто ещё слушает.

Он достал из кармана шунгит. Положил на стол. В этот момент словно сквозняк прошёл по комнате. Но окна были закрыты. Андрей вздрогнул.

— Ты чувствуешь? — спросил Алекс.

Андрей тихо кивнул.

— Что это?

— Не знаю. Но это не мы.

В этот миг:

Здание без вывески.

Монитор. Красные точки. Петербург — мигает новым сигналом.

Альгой. Фонд Парацельса.

На экране — биополевая карта. Вспышка. Подпись: Saint Petersburg / Level III Resonanz.

Петербург.

Алекс берёт камень в ладонь. Сжимает пальцы.

И в тот момент — не звук, не образ, а простое слово. Чужое. Из камня:

— Не прячься.

Морозно. Туман висит над мостовой, как молоко. Алекс идёт домой — не спеша, но и не задерживаясь. Камень — в правом кармане пальто. Чувствуется, как будто он тяжелеет, когда рядом — чужие взгляды. И взгляды действительно были.

Чёрный автомобиль стоит у подъезда. Фары выключены. Внутри — силуэты.

Алекс проходит мимо, не глядя. Но чувствует: это не братки. Это другие.

В это время Андрей сидит у себя дома, пьёт чай. На столе — ноутбук, стопка бумаг, старый чёрно-белый снимок институтских друзей.

Звонок в дверь.

— Кто? — машинально спрашивает он.

— Федеральная служба безопасности. Откройте.

Андрей медлит. Сердце гулко бьётся.

Он открывает.

Двое в штатском. Без формы. Но с документами.

— Простите за поздний визит. Понимаем, что неудобно.

— Что вам нужно?

— Всего лишь поговорить. Про Александра. Про ваш анализ шунгита. Про тот момент… когда на записи камера погасла.

Андрей молчит.

— Понимаете, Андрей Николаевич, — говорит один из них, — это не шутка. Кто-то проявляет необычные способности. Это может быть опасно — для государства.

— Он никому не угрожает.

— Это вы так думаете. Но мы должны быть уверены.

Пауза.

— Где он сейчас?

Андрей опускает глаза.

— Не знаю.

Мужчины переглянулись. Один чуть улыбнулся.

— Если узнаете — свяжитесь. Иначе вы окажетесь частью проблемы. Они уходят.

Алекс поднимается по лестнице. И вдруг — шаги за спиной. Кто-то поднимается следом.

Он оборачивается. Мужчина и женщина в пальто, сдержанные, спокойные.

— Александр? Можно на минуту?

Алекс не отвечает, смотрит.

— Мы не враги. Нам просто нужно поговорить.

И именно в этот момент лампа над ними моргает. Снова. И ещё. Щёлк — и гаснет. Темнота. Их шаги затихли. Или они замерли. Или исчезли. Алекс стоит один.

Камень в его кармане — горячий, как уголь. Из темноты — голос. Знакомый? Нет. Не человеческий.

— Я рядом.

Он не двигается. Свет возвращается. Мужчины и женщины нет. Только слабый запах озона.

Альгой. Фонд Парацельса. Кабинет директора.

Старинное окно выходило на туманное ущелье. Снег на вершинах уже блестел холодным золотом.

Рудольф Кляйн стоял не двигаясь. На массивном дубовом столе дрожал свет с единственного экрана — старого, но модернизированного монитора, соединённого с криптографическим усилителем связи.

На экране — фигура женщины в длинном сером пальто. Доктор Мария Лаутнер. Позади неё угадывались тёмные крыши Петербурга и башня Исаакиевского собора.

— Докладывает Лаутнер. Объект активен. Камень проявляет устойчивую связь с носителем. Есть контакты с криминалом и с органами госбезопасности. Приказываете вмешаться?

Директор фонда Рудольф Кляйн долго молчал. Его лицо было неподвижно, словно высечено из камня.

— Нет. Только наблюдение.

— Но риск растёт. Если он войдёт глубже в резонанс с камнем, мы можем потерять контроль. Или потерять его самого.

Рудольф Кляйн слегка повернул голову.

Голос прозвучал тихо, но так, что у Марии по коже пробежал холод.

— Ты забыла правило. Nalascane Uroboros. Уроборос просыпается сам — его нельзя будить.

Слабый треск. Экран погас.

Петербург. Квартира Алекса. Ночь.

Алекс сидит в темноте. Камень — в ладони.

Мысль, тихая, как дыхание:

«Ты разбудил. Теперь тебя ищут. Но не все — враги.»

Глава 14. Бамбергский посланник

Поздняя зима окутывала Бамберг серым светом. Собор стоял как каменный страж, глухо звонили колокола. Епископ Иоганн фон Штаубен смотрел из окна в город, что держался старой веры, несмотря на Реформацию. У стола сидел каноник Маттиас Роттингер — сухой, внимательный человек с лицом, способным слушать и слова, и тишину.

— Маттиас, — произнёс епископ. — В Нюрнберге снова неспокойно.

— В Нюрнберге мирно не бывает, ваше преосвященство, — мягко ответил Роттингер.

Епископ поднял письмо.

— Говорят о враче. Парацельс. Лечит иначе. Не по Галену, не по Авиценне. Полон странных идей. Люди называют его чудотворцем.

— Или колдуном? — тихо спросил Маттиас.

— Именно. И если он нарушает порядок — мы должны это знать.

— Ты поедешь туда. Узнаешь, кто он. И решишь, опасен ли он для церкви… и для порядка.

Маттиас кивнул. Он умел быть незаметным наблюдателем. Он умел ждать. И умел решать.

Роттингер поселился при бывшем доминиканском дворе — маленьком, тихом, незаметном. В центре города он был бы виден, а ему нужна была тень.

Нюрнберг жил новой верой, новыми проповедями, но старые страхи всё ещё ходили по улицам. На третий день после приезда Маттиаса в дверь его кельи постучали резко, нетерпеливо. Он открыл.

На пороге стоял доктор Отто Ганс — взволнованный, покрасневший, с глазами человека, которого обида и страх уже несколько дней точат изнутри.

— Господин Роттигер? — выдохнул он. — Мне сказали, что вы прибыли по… необычному делу.

Маттиас кивнул и сделал лёгкий жест, предлагая войти. Ганс шагнул внутрь — слишком быстро, как человек, боящийся, что его передумают слушать.

— Слушаю, — сказал Маттиас спокойно.

Ганс начал говорить сразу, захлёбываясь:

— Этот Парацельс… он нарушает всё! Всё, чему мы учили! Он отвергает Галена, Авиценну, говорит о каких-то силах! Он лечит минералами, руками, травами, которые нельзя смешивать! Он… он ведёт себя так, будто он святой или… или колдун!