Воспоминания о польской войне 1831 года

– Хорошо, – сказал он, обратясь к исправнику, когда я кончил, – покажите господину офицеру для его корпусного командира и штаба комнаты внизу, те самые, о которых я вам говорил.

С этим словом он кивнул мне небрежно головой, и я опять пошел за исправником, вполне раздосадованный подобным приемом.

Мы снова спустились по узкой лестнице вниз и долго шли по темным и довольно холодным коридорам, освещенным только одной свечой, которую нес в руках исправник. Наконец, исправник отворил дверь и ввел меня в две сырые со сводами комнаты. Мебели в них не было никакой, исключая кровати, покрытой соломою, и стола из простого дерева.

– Как?! – спросил я. – Это для корпусного командира и всего штаба?

– Да-с, так угодно графу.

– Это бессовестно.

– Воля графа-с – я здесь ничего.

– Прекрасно! Скажите графу, что я занимаю эти комнаты и буду ожидать здесь князя, пусть он увидит, как русских генералов принимают польские магнаты, которые сами занимают места предводителей. Это покажет образ мыслей и дух здешнего дворянства, и, вероятно, не останется неизвестным Государю.

Исправник посмотрел на меня с удивлением.

– Как же, – спросил он после минутного молчания, – вы здесь останетесь ночевать?

– Да, если вы меня завезли сюда; со мной ничего нет, теперь одиннадцатый час, я устал и лягу здесь.

– А как же свеча?

– Разве граф не может пожертвовать и свечой?

Исправник смешался и вышел. Я лег на постели, завернувшись в шинель, и проклинал графа.

Через несколько минут вошел снова исправник.

– Граф, – сказал он, – просит вас наверх, чтобы переговорить…

– Скажите вашему графу, – отвечал я отрывисто, – что после его грубого приема я к нему не пойду, и уверьте его, что я буду здесь непременно ожидать князя.

Исправник хотел меня убеждать исполнить беспрекословно волю графа, но я ему ответил довольно резко; он более не настаивал и вышел. Явился ко мне, однако же, с тою же просьбою кавалергардского полка штабс-ротмистр, но уже предложил ее учтиво, в чем-то извиняя графа.

– Скажите, сделайте одолжение, ротмистр, – возразил я ему, – вы, вероятно, точно так же оскорбились бы тем приемом, который был мне сделан графом и не пошли бы на моем месте к нему; зачем же советуете идти мне? Я не знаю графа, но думаю, что кто позволяет себе делать подобные невежливости, тот не может иметь никакого образования, а кто уделяет из великолепных своих палат сырые подвалы для помещения таких заслуженных генералов как князь Шаховской, который должен пользоваться уважением всех русских, тот не русский в душе, и я вижу в графе не соотечественника, но одного из числа тех неприятелей, против которых направляется русская армия.

– Это мой родной брат, – заметил штабс-ротмистр.

– Тем хуже для вас как офицера русской гвардии.

– Простите ему великодушно; это произошло от недоразумения.

– Недоразумения быть не могло, – возразил я. – Скажите лучше, от пренебрежения к званию генерала или от невнимания к словам русского офицера.

– Уверяю вас, нет.

– Я считаю себя оскорбленным графом, и не пойду к нему.

Штабс-ротмистр скрылся, и вскоре явился в сопровождении самого хозяина дома и исправника; последний выступал за графом как-то робко, дрожа как осиновый лист.

– Цо то есть? – начал граф, обращаясь к исправнику. – Вы, сударь, бестолковы! Отвесть подвалы! Разве я это приказал вам сделать?

Исправник молчал и низко кланялся; я видел, что это все была комедия, но заранее был доволен ее развязкой.

– Ради Бога, простите меня, – сказал граф, подавая мне руку. – Виноват, крайне виноват, но вините не столько меня, сколько нашего исправника, это не для вас комнаты. Вы расположитесь наверху в моем кабинете, а для князя и его штаба весь мой бельэтаж к услугам. Это недоразумение, верьте же мне, недоразумение, и потому не помните зла и согласитесь быть моим гостем на сегодняшнем бале.

Упрямиться далее было бы смешно; цель моя была достигнута: граф пришел извиниться сам, и все могли надеяться получить прекрасное помещение. Он взял меня ласково за руку, мы вошли в танцевальные залы; он представил меня некоторым почетным дамам, ловко, любезно извиняя, что я в походной форме, и я, несмотря на усталость, танцевал до трех часов утра. Бал был самый оживленный. Это была первая моя встреча с польским обществом. Дамы, девушки казались мне грациозными и любезными; мужчины несколько надменными. Я был в каком-то совершенно новом для меня мире: незнакомые вовсе лица, совершенно иной порядок бала, общая непритворная веселость, бесконечные танцы и польский язык, как-то странно звучащий в ушах, все это казалось мне каким-то чудным волшебным сном. Разговор дам и девушек я понимал хорошо, сам же объяснялся частью по-французски, частью коверкая русский язык на манер польского; из этого выходила странная смесь; меня, однако же, также, кажется, понимали, нисколько не смеялись, и ловкие паненки с первого же вечера начали мне давать уроки в польском языке. Отужинав и переночевав у графа, я уехал от него на другой день поутру, расставшись совершенно дружески. Я уже не осматривал назначаемых помещений: граф уверял, что все будут ими довольны. И в самом деле, как я после узнал, князь и Гурко проехали из Пскова прямо в Динабург, но штаб пировал у графа два дня, угощениям не было конца; он сделал новый бал и говорил обо мне с чрезвычайною похвалою. А я рассказал товарищам первый его прием, и мы вместе посмеялись.

Подъезжая к Динабургу и открыв издали крест высокого его костела, я долго искал глазами крепости и увидел ее уже тогда, когда проехал старый форштат и въехал в самые крепостные ворота; гласис совершенно прикрывает ее стены. Динабург небольшой, но довольно хорошо обстроенный городок; в крепости здания каменные, большею частью казенные; два форштата: старый и новый, первый на две, а второй на три версты от крепости, имеют чистые правильные улицы и красивые деревянные домики. В Динабурге мне не было надобности осматривать квартиры: они были уже назначены комендантом в казенных зданиях.

31 декабря, на другой день моего приезда, мы отправились в динабургское собрание. Зала состояла из длинной комнаты, обнесенной по стенам высокими скамейками, на которые надобно взбираться по трем ступенькам; пол не был устлан паркетом, и для того, чтобы избежать пыли, лакеи по несколько раз в вечер приносили мокрые простыни, опускали их на пол, держа за четыре конца, и собирали таким образом пыль. Посетителей было много, в том числе князь, весь его штаб и офицеры проходящих полков. Новый год мы встретили в собрании. На другой день сделал для нас обед добрый старичок комендант генерал-майор Гельвиц. В Динабурге мы получили от главнокомандующего новые маршруты, по которым движение корпуса было несколько ускорено, дневки назначены через три и четыре дня.

Через станцию от Динабурга въехал я в губернию Виленскую. Местоположение становилось более приятным, крестьяне казались довольнее, и не было явных признаков той грустной нищеты, которая поразила меня при въезде в губернию Витебскую.

В Свенциянах мне отвели квартиру у еврея, холодную и нечистую, со скверным запахом, неразлучным с жилищем евреев; вечером, когда подали огонь, я увидел через улицу в небольшом домике освещенную хорошенькую комнату и, узнав, что там живет уездный лесничий, пошел с ним знакомиться, чтобы просидеть у него вечер и не оставаться это время у евреев. Он принял меня радушно, напоил чаем и предложил купить у него для похода под верх лошадь. Не зная никакого толку в лошадях, я положился на его слова, заплатил ему сто сорок рублей ассигнациями, не видя лошади, и, оставив в Свенциянах человека, чтобы довести лошадь до Вильны, отправился на другой день в Вильну и приехал туда перед вечером 5 января.

Вильно показалось мне прекрасным, большим и многолюдным городом. И в самом деле, высокие горы, ее окружающие, извивающаяся в крутых берегах Вилейка делали окрестную местность очень разнообразной. Некоторые отдельные здания, занимавшие часть гор, и стройные пирамидальные тополя, представившиеся в первый раз моим глазам, придавали много живописности городу. Дома каменные, довольно большие, красивые, с множеством вывесок, беспрестанно разъезжающие экипажи, напоминали мне несколько Петербург. Вильно казалась мне даже многолюднее, а узкие улицы, увеличивавшие в глазах размеры домов, скрывали разницу, существующую в зданиях двух этих городов. Князь, Гурко и офицеры Генерального штаба, обогнав штаб на походе, были уже в Вильно. Въехав в большой город, я думал быть в большом затруднении, каким образом отыскать себе квартиру и узнать, кто где остановился; но мои опасения продолжались недолго. Лишь только я въехал, как к моим саням подошел еврей и снял почтительно ермолку.

– Да позволит пан узнать фамилию? – сказал он.

– На что тебе?

– А може, я пану буду пригоден. Я фактор.

Я знал уже по рассказам, что факторы, которыми изобилует Литва и Польша, народ преполезный: они все знают, все отыщут, служат как нельзя усерднее и довольствуются самою малою платою.

– Неелов, – отвечал я ему.

– Пан при штабе.

– Да.

– Угодно пану проводить его на квартиру?

– Куда?

– Пану показана квартира с Розенбергом, Бруновым и другими, но если пан позволит себя проводить, то не брал бы уже другого фактора.

Я немало удивился его сведениям, дал ему слово иметь его фактором, попросил сесть на козлы, и он привел меня на большую улицу к высокому каменному дому, где в четвертом этаже я нашел всех товарищей и еще одного офицера Генерального штаба, поручика Шредера, который был назначен дивизионным квартирмейстером 3-й гренадерской дивизии. Квартира наша состояла из трех небольших комнат, довольно хороших. В Вильно мы прожили с неделю и проводили время очень приятно. Утром работали часа по два у Гурко или у Зедделера, потом расходились со своими факторами, для того чтобы осмотреть город или купить кой-какие вещи; обедать собирались в лучшую ресторацию Милера, играли на бильярде, а вечером или отправлялись в театр, или в кондитерскую. В Шредере я нашел и образованного офицера, и хорошего товарища. Брадке назначен был адъютантом к князю. Петровский, управлявший письменными делами по части Генерального штаба и пользовавшийся особенною доверенностью Зедделера, был уже в меньшей милости. В Вильно мы узнали, что Государь разрешил выдать на вспомоществование офицерам полугодовое жалованье фронтовыми ассигнациями, а тем, которые обязаны иметь верховых лошадей, серебром; но, по странному повелению главнокомандующего, офицеры, прикомандированные к Генеральному штабу, хотя должны были делать кампанию верхом, получили вспомоществование наравне с фронтовыми. Как ни досадно было подобное повеление, но я вполне был доволен и 250 р. ассигн., которые мог получить в скором времени. Я купил себе гусарское седло, но о вьюках не мог и думать, потому что едва доставало денег на вседневные расходы, так что я и теперь не могу понять, как я, имея при выезде из Новгорода 150 р. ассигн. и получив в Динабурге третное жалованье, мог купить лошадь и седло, и доехать до Вильно, не отказывая себе даже в удовольствиях. Лошадь мою нашли все крепкой и здоровой, но смеялись, что я на 140-рублевой лошади хочу сделать всю кампанию. Однакож, оказалось, что моя серенькая лошадка перещеголяла лошадей тысячных и прекрасно отслужила мне всю войну.

В Вильно генерал-губернатором был генерал-адъютант Храповицкий, командовавший незадолго перед тем 3-й гренадерской дивизией. По случаю прибытия штаба Гренадерского корпуса в Вильно он приказал дать бал в зале собрания, находящегося в обширных комнатах ресторации Милера. Говорили, что поляки хотели отказаться от этого бала, но им велено было приехать – правда ли это, не знаю. Зала была великолепная, большой оркестр музыки помещался на хорах. Из лавровых, померанцевых и лимонных деревьев была устроена круглая аллея; в средине сидели дамы и круг предназначался для танцев; самая аллея – для прогулки отдыхающих, а за аллеей, по углам залы, стояли ломберные столы. Посетителей было уже до 500 человек, но бал не открывался, музыка молчала, потому что не приезжал еще Храповицкий, который, как казалось, поджидал с своей стороны князя. Полуэктов, генерал-лейтенант и начальник 2-й гренадерской дивизии, давно уже любезничавший с дамами и соскучившийся ожиданием, приказал музыке играть и открыл бал польским. Вскоре явился Храповицкий; Полуэктов встретил его и объявил, что он уже распорядился. Храповицкий не совсем был доволен, но, сохраняя вежливость, ему оставалось только благодарить Полуэктова и извиниться, что он сам опоздал. Заметив потом вошедшего князя в сопровождении Гурко, Полуэктов в несколько шагов очутился перед князем, схватил его за руку, и как князь ни отнекивался, ни пятился назад с большой неловкостью, Полуэктов уже увлекал его по зале, ввел в круг и представил почетнейшим дамам виленского общества. Отделавшись от Полуэктова и его представлений, князь поспешил скрыться в аллее и прохаживался скромно, уступая первую роль Полуэктову. Бал был изящный, но не вполне оживленный и непродолжительный; по отъезде князя и Храповицкого все спешили тотчас же разъехаться.

Ни князь, ни Храповицкий не доверяли расположению виленских жителей, подозревали какие-то заговоры, давали наставление караулам быть осторожнее и приказывали нам иметь все свои вещи уложенными и при первой тревоге являться в дом генерал-губернатора. Эти опасения день ото дня усиливались, и раз, когда мы собрались поутру в кондитерскую, прибежал туда топограф и подал записку от Зедделера. «Господа, – писал он, – будьте готовы, уложите вещи, прикажите оседлать лошадей и при первом ударе в барабаны спешите в дом генерала Храповицкого». Мы бросились на квартиру, приготовились; по улицам была какая-то суета, верховые скакали вперед и назад, народ проходил толпами, экипажи неслись быстрее. «Что мы будем делать, если вспыхнет возмущение? – говорили мы. – Нам трудно будет добраться до дома Храповицкого, нас могут захватить в самой квартире». Мы осматривали все выходы из дому и часа три пробыли в самом неприятном ожидании. Вдруг раздался стук барабана; народ на улицах зашумел, мы опрометью бросились с лестницы, сели верхами, выехали за ворота и увидели спокойно вступающий в Вильно один из гренадерских полков. Со смехом возвратились мы назад, а через полчаса узнали, что вся тревога произошла от того, что Храповицкий открыл у жителей заготовленное оружие; отправлена была команда забрать его, и оказалось, что все это оружие состояло из двух плохих ружей, четырех пистолетов и двух старых сабель. Это оружие с триумфом принесли к Храповицкому и по следствию нашли, что хозяин оружия владеет им уже около десяти лет и удержал его у себя потому, что, будучи больным, не имел случая читать повеления генерал-губернатора сдать все оружие в арсенал.

Из Вильно 2-я гренадерская дивизия должна была отделиться от 1-й и 3-й дивизий, направляемых на Ковно, и следовать в Гродно, где находилась главная квартира фельдмаршала; поэтому должность моя квартиргера корпусного штаба с приездом в Вильно окончилась; корпусный штаб оставался при 1-й и 3-й дивизиях, а я, как назначенный помощником дивизионного квартирмейстера 2-й гренадерской дивизии, поступил в штаб дивизионный. В Вильно приехал и капитан барон Зальца; он служил прежде при департаменте военных поселений, находился и на съемках, был человек образованный, умный, приветливый, вполне способный, но незнакомый еще вовсе со службой при войсках, до крайности ленивый и избалованный спокойной петербургской жизнью. Я заехал к нему в гостиницу; с первой же минуты познакомился с ним довольно близко, и мы согласились отправиться до Гродно вместе. С бароном Зальца ехал из Петербурга Генерального штаба поручик Гассинг, только что переведенный из корпуса путей сообщений, добрый малый и прекрасный товарищ. От Зальца я поехал явиться к Полуэктову, который был непосредственным моим начальником, потому что я считался в одном из полков его дивизии. Я слышал, что он обходится со своим штабом очень фамильярно, но никак не ожидал, чтобы эта фамильярность могла простираться до такой степени. В кабинете его сидели в халатах: адъютант гвардии штатс-капитан Полторацкий и гевальдигер Овцын, дивизионный доктор Кустов и подпоручик одного со мною полка, товарищ по школе, князь Шаховской, находящийся на постоянных ординарцах у Полуэктова; каждый из них говорил громко, не обращая никакого внимания на генерала, который слушал сидя за столом доклад и ввязывался порою также в их разговор. Сам он был в военном сюртуке без эполет и без галстука, а докладывавший ему старший адъютант, поручик Карпов, хотя в галстуке, но в халате.