Воспоминания о польской войне 1831 года

Если же, напротив того, обороняющийся успеет воспрепятствовать переправе через верхнюю Вислу, противодействием с фронта, или, что еще хуже, разбитием войск, оставленных под Прагой для охранения прямых сообщений, оттянет наступающего на Брест-литовское шоссе и отнимет возможность всякого покушения для переправы через верхнюю Вислу, то окончание войны не только еще более замедлится, но и успех ее для наступающего останется сомнительным. Ему надобно будет повторить или опять то же наступление к Праге, чтобы стараться разбить неприятельскую армию, не допустив ее до Варшавы, или начать снова маневрирование, переменить операционную линию, искать содействия Пруссии, перейти опять на правый берег Буга, форсировать переправу через Нарев и предпринять движение для совершения переправы через Нижнюю Вислу в Плоцке и даже ниже Плоцка. Ясно, что такой сложный маневр весьма трудно привести в исполнение; обороняющийся или опять может предупредить переправу через Вислу, действуя с фронта, или, действуя на тыл, отрезая сообщения с Россией и разбивая все части войск, оставленные для прикрытия восточных воеводств Царства Польского. Но положим, что, несмотря на все эти препятствия, армия успела бы совершить переправу через Нижнюю Вислу и устроила бы временное свое основание действий в Пруссии, то и тогда успех ее был бы еще подвержен сомнению; ей надобно бы было или форсировать оборонительную линию на Бзуре, или предпринимать обход на Раву, и то и другое представляло бы большое затруднение и должно было быть сопряжено не только с значительными потерями, но и с опасностью, в особенности, если бы обороняющийся нашел при этом средства действовать частью войск из Калишского воеводства на тыл наступающей армии. Но если бы была форсирована и Бзура, тогда наступающая армия приобретает снова большой перевес над обороняющимся, ей останется быстро подступить к Варшаве и овладеть ею штурмом; чего бы ни стоил этот штурм, но он необходим, чтобы не дать возможности обороняющемуся перейти к каким-либо новым наступательным действиям. Если Варшава взята, и со взятием ее неприятельская армия еще не уничтожена и война не окончена, первое внимание наступающего должно быть обращено на овладение Модлиным; осада его или штурм могут быть произведены только с правого берега Вислы, со стороны главной крепости, и во всяком случае опять должны быть сопряжены с значительными потерями, и потому, если нет надобности спешить с окончанием войны и нельзя предполагать, чтобы она снова могла разгореться, выгоднее ограничиться блокированием, чтобы принудить гарнизон сдаться от голода. Блокирование Модлина трудно, но не невозможно. Со взятием Модлина война может считаться совершенно оконченною, наступающему останется только неутомимо преследовать остатки неприятельской армии и наносить им поражение.

I. Приготовление к походу и поход до границы

Новгород. – Корпусный штаб Гренадерского корпуса. – Холера. – Расставление карантинной линии. – Поездка в Петербург. – Слухи о возмущении в Польше. – Представление Клейнмихелю. – Возвращение в Новгород и выступление в поход. – Псков. – Граф Шадурский. – Динабург; бал в Динабурге. – Свенцияны. – Вильно; бал в Вильне. – Пустая тревога. – Барон Зальца. – Генерал Полуэктов и его штаб. – Поездка в Гродно. – Главная квартира. – Нейдгарт. – Толь. – Дибич. – Пребывание в Гродне. – Белосток. – Розен. – Цесаревич Константин Павлович. – Прибытие в Белосток главной квартиры и выступление за границу.

В октябре месяце 1829 года меня прикомандировали к части Генерального штаба Гренадерского корпуса, и я приехал в Новгород. Занятия по службе в продолжение зимы ограничивались черчением планов с 11 часов утра до 2 пополудни или дежурством у корпусного командира князя Шаховского вместо его адъютантов, бывших в то время в отпуску. Проведя все свое младенчество и первые годы юности в деревне, потом, при поступлении на службу, скитаясь по курным избам в старорусском поселении или просиживая по целым дням в юнкерской школе за книгой, я в первый раз увидел себя в городском обществе и отдался всем удовольствиям с полной к ним любовью; старался со всеми знакомиться, везде быть и не пропускал ни одного бала, ни одного вечера.

Гренадерским корпусом командовал генерал от инфантерии князь Иван Леонтьевич Шаховской. Он пользовался доверенностью Государя, общим уважением и любовью своих подчиненных. Довольно строгий и взыскательный по службе, он являлся добрым и ласковым хозяином у себя дома. Всегда был приветлив, внимателен; самые замечания его имели более вид наставления, совета, нежели выговора. Никогда даже самый выговор не заключал в себе ничего оскорбительного. Князь не ограждался недоступностью, всякий мог с ним говорить просто, прямо и откровенно. Любил он похлопотать, но никогда эти хлопоты не были утомительны для его подчиненных. Он ценил усердие по службе, знание дела, но ценил, вместе с тем, благородный и прямой характер, воспитание и образованность; старался узнавать каждого из окружающих себя сам, не доверял много рекомендациям и умел каждому отдавать должную справедливость и каждого держать так, как он того заслуживал. Он любил, чтобы молодежь собиралась повеселиться у него и был доволен, если встречал нас в домах хороших своих знакомых. Он не только интересовался знать, кто как и где проводит время, но какие имеет средства для жизни, где живет, и из кого состоят его родные; словом, входил во все частные мелочи и давал при этом добрые советы.

Начальник штаба, генерал-майор Владимир Осипович Гурко 2-й показывал необыкновенное уважение к князю, но, как нам тогда казалось, управлял всеми делами довольно самостоятельно. Держал себя гордо, редко награждал своею улыбкою или приветствием, всегда размерен, всегда строг, он не был при этом недоступным, и тот, кто имел уже случай приобресть его внимание и расположение, пользовался его полною доверенностью и любовью.

Полковник барон Зедделер, обер-квартирмейстер корпуса, был человек умный, с прекрасным светским и военным образованием, отличался любезными манерами, умел привязать к себе подчиненных.

Дежурный штаб-офицер, подполковник Родионов, был человек сухой, холодный, довольно исполнительный по службе и соразмеряющий свое обхождение с расположением в то время к тому лицу высшим начальником.

Адъютанты князя, Золотухин и Толстой, были добрые ребята, светские люди и хорошие товарищи. Адъютант Гурко, подпоручик Дайнезе, человек и умный, и образованный, знал восточные языки, но был хитер и искателен. Старшие адъютанты, майор Граббе и штабс-капитан Сунцов, подобны были начальнику своему, Родионову.

Офицеры Генерального штаба состояли из: штабс-капитана Цеймерна, педанта, но человека доброго, поручиков: Брунова и Розенберга и подпоручика Бенгенстроле. Все они были и добрые товарищи, и хорошие офицеры; но Розенберг превосходил их и умом, и образованием, и высоким благородством своего характера. Прикомандированные к Генеральному штабу были: поручики Брадке и Печковский, подпоручики Петровский и я.

Лето 1830 года я провел на съемке Вяжицкой слободы, в восьми верстах от Новгорода, в заведывании работами, производившимися в округе полка императора Франца I, и потом в заведывании частью работ по устройству постоянного лагеря при Княжьем Дворе, которому только что тогда положено было основание. По окончании лагерного сбора я был произведен в подпоручики и возвратился опять в Новгород. Вскоре появление холеры заставило учреждать карантинные линии. Генерал Гурко, взяв с собою Розенберга и Брадке, сделал осмотр местности и учредил линию от Крестцов до нижнего Волхова. По возвращении Гурко отправился Зедделер для учреждения такой же линии от Пскова до устья Шалони и взял Печковского и меня. Мне досталось снять берега Шалони и раcставить 3-ю бригаду 3-й гренадерской дивизии. Не будучи вовсе знаком с глазомерной съемкой, я не надеялся исполнить своего поручения, но подробные наставления, данные Зедделером, пояснили мне дело, и работой моей остались вполне довольны. По приезде в Новгород мы застали там начальника штаба военных поселений, генерал-адъютанта Клейнмихеля, присланного, по Высочайшему повелению, для общего расположения линий, ограждающих военное поселение. Клейнмихель, рассмотрев планы и отчеты, представленные генералом Гурко, и сравнив их с планами и отчетами полковника Зедделера, отдал предпочтение последним и попросил Зедделера собственно для него отметить карандашом, в чем именно состояли недостатки распоряжений генерала Гурко. Зедделер, увлекшись мелочным самолюбием и не взвесив могущего произойти от этого неудовольствия, принялся делать отметки, не слыхал, как приехал Гурко, и уже заметил его только тогда, когда Гурко, введенный нарочно Клейнмихелем в кабинет, остановился перед ним с изумлением. Оскорбленный Гурко сделался с этой минуты врагом Зедделера, и это обстоятельство, по-видимому, ничтожное, оказало впоследствии весьма неблагоприятное влияние на первоначальное действие Гренадерского корпуса в польской кампании.

Вскоре начали носиться сначала темные и неопределенные слухи о близкой войне с Францией, но потом эти слухи мало-помалу получали более и более вероятия. Бельгия решилась отделиться от Голландии, Франция приняла сторону Бельгии и объявила войну Голландии, отказывавшейся признать независимость Бельгии. Россия, как по крайней мере писали в то время в журналах и говорили, намеревалась, по родственным отношениям царствующих домов, принять сторону Голландии. Говорили, что русская армия выступит в поход в Германию и составится из корпусов: Гренадерского, 1-го пехотного, Литовского и Польского; что Польский корпус будет составлять авангард, и что для этого он уже совершенно приготовлен к походу, войска его снабжены всеми военными запасами в большом изобилии. Полковник Зедделер, говоря с нами о разных распоряжениях правительства, находил, что хотя польские войска и хороши, но на них нельзя было много нам надеяться, и что правительство приняло совершенно ошибочное правило переводить всех поляков, служивших в русских войсках, в войска польские и литовские. «Два корпуса сформировать из одних поляков, всегда враждебных к нам, – это значит давать средства Царству Польскому для восстания, точить на самих себя ножи; припомните господа, – прибавлял он, – что это к добру не поведет».

Слухи о походе в Германию подтверждались; князь Шаховской, когда мы пришли поздравить его с праздником, шутя советовал нам чинить карандаши и запастись бумагою, прибавя, что скоро, может быть, будет работа более серьезная. На другой день были получены из Главного штаба подробные карты Северной Германии, при предписании генерал-квартирмейстера к барону Зедделеру, чтобы офицеры Генерального штаба старались ознакомиться заблаговременно по картам со свойствами главных продольных путей, и через несколько дней получено князем Высочайшее повеление, чтобы господа полковые командиры приготовили к сдаче поселенные и резервные батальоны командирам поселенных батальонов и озаботились бы скорейшею постройкою по следующим срокам одежды и амуниции для действующих батальонов, приняли бы от артиллерии полное количество боевых патронов и привели в порядок обозы, для того чтобы, с получением первого повеления, иметь возможность сдать в несколько дней поселенные и резервные батальоны и выступить в поход по назначению. Мы были в восторге: идти в поход в Германию, снова война и война с французами – Сколько блестящих надежд роилось в душе у каждого! Сколько расспросов у старых офицеров, делавших наполеоновские кампании, какою особенною занимательностью дышали тогда их рассказы и как много говорили они юному воображению! Новгородское общество еще более оживилось; военных принимали еще с большим радушием, предвидя с ними скорую разлуку, и мы проводили время как нельзя приятнее. В конце ноября мне вздумалось съездить в Петербург, чтобы познакомиться с дядей, жившим в Царском Селе, взглянуть на Северную столицу и сделать себе обмундирование. Мне дали 28-дневный отпуск, и я отправился с поручиком Лебле, полковым адъютантом императора Франца полка. Из Ижоры, чтобы избегнуть карантина, мы должны были поворотить вправо на Колпино и въезжать в Шлиссельбургскую заставу. День был ясный, солнечный; ряды бесконечных и роскошных дач, Невский проспект со своими громадными зданиями и толпою гуляющих, – все это произвело на меня самое приятное впечатление. Петербург казался мне чем-то волшебным.

Мы остановились близ углового дома у Казанского собора, где жили мои двоюродные братья; квартира их была в четвертом этаже, довольно тесная, и надобно было взбираться по узкой и грязной лестнице. Дома я застал только старшего брата; был уже вечер, мы напились чаю, вышли на Невский проспект и зашли в кондитерскую Амбиеля. Первая газета, которая попалась мне в руки, была «Северная пчела», и первое известие, которое я прочел, было описание возмущения в Варшаве. Я показал эту статью брату.

– Да, это уже известно, – сказал он.

– Государь был нынче в разводе, – начал один человек в черном щеголеватом фраке, подсаживаясь ко мне, – рассказывал сам об этом возмущении и объявил гвардии поход.

Я было хотел его расспросить, но брат толкнул меня ногой, мы встали и вышли из кондитерской.

– Что это вы говорите о таких вещах в публичном месте? – заметил брат. – Может быть, это шпион.

На другой день я отправился в штаб военных поселений; генерал-майор Насакин, обер-квартирмейстер военных поселений, принял меня тотчас же и приказал поспешить явиться к Клейнмихелю. В приемной Петра Андреевича ожидали его выхода человек десять офицеров и несколько чиновников. Вышел Клейнмихель и подошел прямо ко мне.

– А! Здравствуйте! Зачем вы здесь?

– В отпуску на 28 дней.

– Нельзя, любезный Неелов. Ваш корпус выступает на днях в поход, вы должны находиться при полку, отпуски запрещены.

– Я состою при штабе, как известно вашему превосходительству.

– Тем более, там теперь много работы и вы необходимы.

– Но мне крайняя нужда.

– Извольте, на две недели.

Потом он обратился к другим офицерам, и те, которые приехали на два и на три месяца в отпуск, получили разрешение пробыть не более пяти дней, несмотря на все их просьбы.

Через два дня приехал в Петербург Зедделер, и я узнал от него, что прикомандированные офицеры будут назначены помощниками дивизионных квартирмейстеров, что на место штабс-капитана Цеймерна, который останется в поселении, будет назначен дивизионным квартирмейстером капитан барон Зальца, а я буду состоять при нем его помощником. Успокоенный с этой стороны, я поехал в Царское Село, пробыл там дней восемь и возвратился в Новгород. Это было в первых числах декабря. Многие полки уже выступили в поход. Корпусный штаб должен был выехать через неделю.

В Новгороде встретили меня довольно неприятными новостями: Гурко решил оставить меня в Новгороде при штабе поселенных войск. Всем офицерам Генерального штаба и прикомандированным были уже розданы из сумм корпусного штаба на подъем деньги. Я решился во что бы то ни стало все это переделать и непременно идти в поход, если не со штабом, то просить возвращения в полк и отправиться с полком. Гурко, против обыкновения, принял меня довольно сухо и заметил с улыбкой, что в Новгороде оставаться покойнее и что заслужить внимание Зедделера не значит еще быть достойным внимания. Меня это оскорбило, и я, не зная, что отвечать на подобное замечание, просил только его содействия о назначении меня в действующие войска, и если я не могу оставаться при штабе, отправить меня в полк.

Гурко с удивлением посмотрел на меня и отвечал мне несколько мягче, но холодно и отрывисто, что я более принесу пользы, оставаясь при штабе поселенных войск, нежели даже сделав кампанию как фронтовой офицер, и что в штабе нет уже теперь денег для выдачи мне вспомоществования, необходимого для похода.

Я заметил, что хотя я и не имею денег, но согласен обойтись без всякого вспомоществования, и прошу об одном, чтобы мне позволили находиться при действующих войсках.

– Это уже кончено, – возразил Гурко, – вы останетесь в Новгороде; князь решил и донесено начальнику военных поселений, графу Толстому.

– Позвольте мне просить князя?

– Как хотите, но это не поможет, – заметил Гурко, скрываясь за дверь.

Я не знал, что делать; все приготовлялись к походу, закупали вещи; одни жалели меня, другие, и в том числе Печковский, подшучивали над моим положением. Я, однако же, занял у адъютанта Быковского 100 рублей, потому что поездка в Петербург и обмундировка сделали меня совершенно без денег, и также тайком и понемногу готовился. Зедделер был еще в Петербурге, и на него возлагал я главную свою надежду. Но время между тем терять было нельзя; сряду два утра я ходил к князю, ожидая его в приемной, но все было бесполезно. Князь, думая, что я пришел с Гурко, или привыкнув видеть меня у себя за адъютанта, проходил мимо, не обращая на меня внимания; Гурко также проходил мимо, не докладывая обо мне и не говоря со мною ни слова. На третий день я пошел к князю вечером; он и вечером работал в кабинете с Гурко, но в приемной приготовляли чай; вскоре вошла в приемную княгиня с семейством; княгиня встретила меня ласково, пригласила за чайный столик, и через минуту вошли князь с Гурко. Ни тот, ни другой не удивились, найдя меня за чайным столом, потому что я очень часто бывал у князя запросто. Князь спросил у меня, почему я давно у него не обедаю, и занялся опять рассуждением о делах с Гурко; я не мог выбрать ни минуты, чтобы заговорить с ним; наконец, он встал и пошел к кабинету; но я уже вскочил, догнал его и объяснил свою просьбу.

– Да, братец, жалко, что ты с нами нейдешь… Владимир Осипович, а ведь можно бы, почему ж? Он молодой человек…

– Вы подписали, ваше сиятельство, донесение графу.

– Написать другое, что я нашел нужным…

– И сумм нет в корпусном штабе, а без денег собраться трудно. Я докладывал вашему сиятельству, что начальник 3-й гренадерской дивизии доносит, – начал Гурко, желая замять этот разговор.

– Да, да, пойдемте же в кабинет, прочтемте его донесение. Что, братец Неелов, делать нечего, – прибавил князь, обращаясь ко мне из дверей, – рад бы, да нет денег, а на нет и суда нет, – и скрылся.

Беспокоить его вновь я не смел и решился ожидать Зедделера. Зедделер приехал только за два дня до выступления штаба. Время, проведенное в ожидании решения своей участи, было для меня самым мучительным. Лишь только Зедделер вышел из саней, я был уже у него.

– Людвиг Иванович! Вы мне дали слово, но меня оставляют здесь.

– Не тревожьтесь, любезнейший! Вы пойдете с нами. Зайдите ко мне через два часа.

Я явился через два часа.

– Можете вы идти в поход без вспомоществования на подъем? – спросил Зедделер.

– Могу.

– Если так, хорошо! Вы идете, князь согласен. Собирайтесь.

На другой день потребовали меня к Гурко.

– Ну, любезный, – начал он, – если вы уже охотитесь идти в поход, так сослужите же нам службу, отправляйтесь завтра квартиргером для занятия квартир на станциях корпусному штабу, а по городам – квартир для меня и для князя.

– Мне выдадут прогоны, подорожную?

– Нет, ведь вы знаете, что все суммы розданы.

– Но это не вспомоществование.

– Знаю, но и прогоны вытребованы только на то число офицеров, какое было предназначено прежде.

– Позвольте хоть открытый лист, иначе я не достану нигде лошадей и за деньги.

– И этого не могу, почтеннейший. Губернатор жалуется и без того, что много берем подвод, надобно вам нанимать по вольной цене.

Я не мог ничего сказать более, так было мне досадно, и, не раздумывая долго, пошел сам к губернатору. Губернатором был действительный статский советник Демфер. Я нашел его в губернском правлении, объяснил ему, что еду квартиргером корпусного штаба, что мне необходим открытый лист на пару лошадей; но так как Владимир Осипович совестится просить еще открытых листов, то я решился просить его сам лично. Демфер позвонил в колокольчик, вошел чиновник, и он приказал ему тотчас же выдать мне открытый лист, прибавя: «Я этот лист не поставлю в счет взятых штабом подвод, а вы продиктуйте сами чиновнику, что нужно прописать, чтобы вам нигде не было ни малейшей задержки».

Вечером я пошел откланяться к Гурко.

– Ну, почтеннейший! Как же вы едете?

– С открытым листом, я выпросил его у губернатора, и этот лист не будет поставлен в счет подвод, взятых штабом.

– И прекрасно! Желаю вам счастливого пути; в Пскове увидимся.

Возвратясь на квартиру, я нашел у себя одного из родственников, Александра Петровича Савурского. Он принял поселенную роту, чтобы иметь более удобства для жизни, и как человек семейный, отказывался от честолюбивых замыслов. Мы любили друг друга искренно; это был человек и с умом, и с душою; с грустью он прощался со мною, думая, что я, может быть, уже не возвращусь более; наше свидание действительно было последнее, но я остался жив, а он сделался жертвою бунта поселян.

Вечером я объехал некоторых добрых знакомых, простился с ними, а наутро перекрестился, сел в сани и с каким-то радостным чувством выехал в Псковскую заставу.

С штабом ехал только дежурный штаб-офицер и адъютанты по дежурству; все другие отправились прямо в Псков. С подполковником Родионовым я сошелся несколько ближе, он рассыпался в похвалах мне и позволил, расписав квартиры по станциям, со станции Борович отправиться также прямо в Псков. В Пскове я остановился в гостинице Вельса; туда же вскоре приехали и мои товарищи по штабу. По улицам беспрестанно звенели колокольчики; Псков казался и оживленным, и многолюдным. Офицеры Генерального штаба, назначенные состоять при главной квартире, неслись из Петербурга в Динабург, и останавливаясь, большею частью, только в гостинице Вельса, знакомились с нами, говорили о предстоящей кампании, и все были одушевлены самыми занимательными мечтами. В Пскове квартиры для князя, Гурко и всего штаба были уже отведены по распоряжению начальника 3-й гренадерской дивизии, генерал-лейтенанта Набокова, и мне оставалось только осмотреть их. Квартира полковнику Зедделеру назначена была в доме у губернского предводителя дворянства, Яхонтова. Это мне доставило случай с ним познакомиться, и я нашел в нем человека и доброго, и приветливого. 22 декабря вечером приехал в Псков главнокомандующий граф Дибич и, пробыв в городе часа два, отправился в Динабург. Толпы народа теснились на улице перед его квартирой, и каждый нетерпеливо желал взглянуть на забалканского героя, который спешил на новое поле брани, чтобы увенчать себя новыми лаврами. Все имели полную веру в его высокие военные дарования, и псковитяне, припоминая, что он находился в 1812 году у Витгенштейна, рассказывали друг другу, что он уже и тогда был одним из первых советников Витгенштейна, и что Псков обязан и ему своим спасением от грозного нашествия французов. «Что же, видели графа?» – спросил я у расходившейся по его отъезде толпы. «Видели, как же! Неуклюжий, да маленькой, а голова должно быть».

23-го числа были уже в Пскове князь и Гурко; Гурко встретил меня ласковее и просил 24-го же снова отправиться вперед. Обывательские лошади попались мне предурные, и я выехал из Пскова в 11 часов утра, поспел в Остров только в 12 часов ночи, утомленный и измерзший. В Острове я едва отыскал себе квартиру. Мой хозяин, купец, весьма был недоволен постоем, в особенности на Рождество, и желая от меня избавиться, показал мне комнату нетопленную. Как мне ни досадна была подобная негостеприимность, но, не видя возможности отыскивать в такое позднее время новую квартиру, начал ложиться спать в холодной комнате, не сказав хозяину ни малейшего упрека за его невнимание. Это, казалось, его растрогало, он предложил мне комнату потеплее, а на другой день был до того обязателен, что дал лучшую свою комнату и угощал меня, чем только мог.

Витебская губерния представила для меня картину новую и грустную. Местоположение было более волнообразно; между холмами, довольно высокими, частью покрытыми лесом, виднелись обширные озера; снег застилал поверхность земли самым тонким слоем; и из-под него высовывались огромные каменья, которыми были усеяны все поля. Деревни были более бедные и часто состояли из дымных лачужек с небольшими двориками. Крестьяне, с унылыми и грустными лицами, некрасивые наружностью, прикрытые одними лохмотьями, показывали ясно всю бедность этой страны и тяготившую их нищету. Местечки и города были многолюднее наших великороссийских городов, но вообще отличались нечистотою. Большая часть жителей состояла из евреев, которые, в своем длинном наряде, с ермолками на головах и босиком, толкались по улицам и суетились, как будто занятые какими-то важными хлопотами. В городе Люцене сходились на дневку два полка. Городок этот бедный, нечистый, и потому я был в большом затруднении отыскать сколько-нибудь годные квартиры для князя и Гурко. Исправник предложил мне отправиться за шесть верст на мызу графа Шадурского, уверяя, что у графа великолепный дворец, и он не откажется принять у себя князя и корпусный штаб, тем более что он сам служит губернским предводителем. Я согласился, оставил человека в Люцене, и уже вечером поехал вместе с исправником к графу Шадурскому. Великолепный дом был ярко освещен, гремела музыка, в окнах мелькали танцующие пары, у графа был бал. Исправник, вместо того чтобы идти со мной прямо к графу, провел меня по узенькой и грязной лестнице в какую-то контору и пошел доложить графу, оставив меня в конторе, как будто бы для того, чтобы быть свидетелем участи бедных крестьян, принадлежащих польским магнатам. Граф пировал и веселился, а его приказчик отнимал у нищих почти людей последний рубль, пытая их розгами и побоями. Через полчаса возвратился исправник и попросил меня следовать за собою; мы прошли несколько темных коридоров и вступили в освещенные залы; исправник хотел меня взять под руку, чтобы представить графу, но я отказался от этой излишней учтивости и пошел опять за ним. Миновав обширные залы, мы вошли в большую гостиную, наполненную ломберными столами, за которыми сидели играющие. В стороне от гостиной была бильярдная и там раздавались удары киями, катанье шаров и смех. Мы остановились перед одним из столов, и исправник с подобострастными и униженными ужимками показал мне на графа Шадурского. Это был человек небольшого роста, с серыми и тусклыми глазами, худенький, с незначительной наружностью и с надменной миною. При моем приближении граф было привстал, но потом опять опустился, не пригласив меня сесть на близ стоящее незанятое кресло, и, выслушав мою просьбу рассеянно, продолжал играть.