Циничная училка. Том 1

Александра Сергеевна перевела дыхание, ее огромные глаза сверкнули под тусклой вагонной лампой.

– Они сидят на полу своей тридцатиметровой конуры, делят одну сумку Шанель на двоих и запирают ее тридцать первого числа, чтобы кожа не портилась. Вы понимаете весь ужас этой детали? Это не нищета материальная, это нищета духа, возведенная в культ. Они молятся на кусок телячьей кожи со строчкой! И финал, этот финал, который вы, небось, сочли поэтичным… «Покупают швеи из Пензы и бухгалтеры из Твери, мечтающие о таком же красивом, ровном, цифровом несчастье». Это же приговор! Люди добровольно платят за право приобщиться к чужому вранью, потому что собственная серая реальность им пресна. Карпов препарировал не просто двух мошенников, он показал, что современное человечество неизлечимо больно суррогатом. Им не нужен бог, им нужен баг. И они готовы платить за этот баг в рассрочку.

Она замолчала, тяжело дыша. Мозгоедов-Епатьев испуганно смотрел на нее, боясь даже пошевелиться. Александра Сергеевна аккуратно закрыла журнал, а затем с удивительной ловкостью, обусловленной десятилетиями пребывания в таком маленьком теле, поджала ноги и уставилась в темное окно, где зажигались редкие огни провинциальных полустанков.

Байрон, Джордж Гордон

Ночь дышала сыростью провинциального среднерусского захолустья, кутая облупившиеся хрущевские пятиэтажки в саван глухого, беспросветного тумана. В крошечной кухне, где на подоконнике дремали увядшие фиалки, царил дух уединенного созерцания.

Александра Сергеевна Пушкина сидела на специально надстроенном высоком стуле – обычная мебель безжалостно поглотила бы ее хрупкое тело, едва достигавшее девяноста сантиметров в высоту. Ее маленькие, изящные ножки в кашемировых носках не доставали до пола, сиротливо покачиваясь в воздухе, но в этой крошечной женщине весом с полмешка бурака жила титаническая, пугающая мощь духа. Заслуженный учитель Российской Федерации, чей филологический ум презирал быт и препарировал классику с хирургическим хладнокровием, сегодня предавался тайной слабости.

На столе, покрытом вязаной салфеткой, высился хрустальный графин, в глубине которого тяжелым янтарным блеском переливался подлинный шотландский виски. Александра Сергеевна, чей нос едва возвышался над краем стола, благоговейно вдохнула торфяной, дымный аромат напитка, символизирующего туманные замки Альбиона.

Приподняв тяжелый для ее детской ручки бокал, она сделала глубокий глоток, совершенно позабыв, к каким причудливым ментальным изломам ведет ее соприкосновение с крепким алкоголем. Комната поплыла, стены раздвинулись, и серый провинциальный туман обратился в лондонский смог девятнадцатого столетия.

Она очнулась в роскошных, затянутых бархатом интерьерах, где на кушетке, небрежно закинув ногу на ногу, восседал он – хромоногий Аполлон, кумир европейской молодежи, лорд Джордж Гордон Байрон. Великий поэт задумчиво перебирал кудри, глядя в окно на очертания Вестминстера.

Александра Сергеевна замерла, ощущая, как сладкий трепет истинного филологического экстаза заливает ее грудь. Вот оно – паладинство духа, незабвенный гений, воспевший бездны человеческого одиночества! Ах, как прекрасен этот бунт против мещанской сытости, это великое парение Чайльд-Гарольда над серой толпой! Поэзия Байрона – это бушующий океан, где каждая волна бьется о гранит рока, это чистая, хрустальная скорбь по недостижимому идеалу, вечный траур по утраченной чистоте мира.

Сердце Александры Сергеевны, запертое в клетке маленьких ребер, забилось в такт великим ямбам. Она посмотрела на поэта с нежностью матери, обретшей свое величайшее дитя.

В этот момент лорд Байрон лениво зевнул, почесал изящную лодыжку и крикнул слуге:

– Флетчер, бездельник! Принеси мне зеркало и заставь кухарку взвесить мой утренний сухарь. Если там больше унции, я скормлю ее собакам. И не забудь подкрутить мои папильотки, вечером у леди Оксфорд я должен выглядеть смертельно бледным, но растрепанным!

Александра Сергеевна моргнула. Наваждение возвышенного экстаза лопнуло, как дешевый презерватив. В ее глазах, секунду назад лучившихся филологической любовью, зажегся холодный, циничный блеск умудренного опытом педагога, который тридцать лет созерцал пубертатные истерики старшеклассников.

Она спрыгнула с кресла, глухо стукнув маленькими туфлями о деревянные половицы, расправила блузку с жабо и подошла к кушетке. Из-за своего роста она едва доставала лорду до пояса, но ее взгляд сверху вниз заставил бы вжать голову в плечи даже директора департамента образования.

– Так, Милорд, – отчеканила Александра Сергеевна голосом, от которого у одиннадцатых классов обычно случался спазм сфинктера. – Снимите этот трагический фэйс. Перед кем вы тут ломаетесь? Передо мной? Женщиной, которая наизусть помнит все косяки вашей метрики?

Байрон вздрогнул и вылупился на говорящую кроху:

– Кто вы, прекрасный карлик? Дух моих стихов?

– Дух твоей немытой совести, Жора, – отрезала она, запрыгивая на соседний стул и закидывая ногу на ногу. – Давайте снимем покровы с этого вашего «байронизма», пока у меня шотландский торф из головы не выветрился. Весь ваш великий романтизм – это просто затянувшийся пубертатный эгоцентризм, скрещенный с тяжелым нарциссизмом и хроническим бездельем. Вы же не поэт бунта, вы – первый в истории инфлюенсер-хайпожор, продававший малолеткам депрессию в красивой обертке.

– Как вы смеете?! – вскочил поэт, театрально прижав руку к груди. – Моя скорбь по вселенскому несовершенству…

– Ваша скорбь – от того, что вам маменька в детстве недодала ремня, а папенька оставил кучу долгов и титул, который не на что было содержать! – Александра Сергеевна презрительно фыркнула. – Давайте разберем ваш главный хит – «Паломничество Чайльд-Гарольда». Что там происходит? Молодой мажор из хорошей семьи, перетрахав половину Лондона и поймав экзистенциальную скуку (а скорее всего, банальный триппер), отправляется в евротур. И вместо того чтобы нормально смотреть достопримечательности, он три тома ноет, как ему душно, как мир его не понимает и какие все вокруг ничтожества. Это не философия, Жорочка. Это блог обиженного хипстера, которого не пустили в приличный клуб.

Байрон побледнел еще сильнее, на этот раз без помощи пудры.

– Но мой герой выше общества! Он презирает законы толпы!

– Ваш герой просто не умеет строить здоровые социальные связи, – жестоко резюмировала учительница. – Вы придумали «байронического героя» – мрачного, загадочного, с тайным прошлым. А суть этого архетипа проста как три рубля: это идеальное оправдание для обыкновенного мудачества. «Я отношусь к людям как к дерьму не потому, что я хамло, а потому, что моя душа изранена мировой скорбью!» Гениально! Мои двоечники этой вашей отмазкой пользуются, когда домашку по русскому языку не сдают. «Александра Сергеевна, я не выучил деепричастия, потому что тлен и бездна поглотили мой разум».

Она прошлась по комнате, заложив маленькие руки за спину. Ее крошечная фигура в этот момент казалась монументом абсолютного, безжалостного знания.

– Вы ведь панически боялись стать смешным или обычным. Ваша хромота – вот истинный двигатель вашего гения. Вы так стеснялись своей больной ноги, что решили: раз я не могу ходить как все, я буду летать, а вы все будете ползать у моих ног. Вы превратили физический изъян в бренд. Посмотрите на меня – девяносто сантиметров чистой ненависти к человеческой глупости! И я не плачу в стихах о том, что стулья слишком высокие. Я просто беру и сажусь на них. А вы? Вы же жрали одну вымоченную в уксусе сырую картошку, чтобы не растолстеть, потому что жирный романтический поэт – это коммерческий провал! Вы продавали пубертатным барышням свой профиль и загадочное молчание.

– Я умер за свободу Греции! – выкрикнул Байрон последнюю карту.

– Ой, я умоляю, не смешите мои тапочки, – Александра Сергеевна махнула маленькой ладошкой. – Вы поехали в Миссолунги, потому что в Англии вас уже готовы были линчевать за инцест с сестрой и долги, а в Италии вам наскучило. Вам нужен был грандиозный финал для пиар-кампании. Вы приехали туда, накупили кучу красивой формы, наняли личную гвардию из албанцев, которая вас же и грабила, и умерли… от чего? От болотной лихорадки и того, что тупые эскулапы пустили вам кровь грязными ланцетами! Романтично? Обоссаться как романтично. Обычная медицинская халатность на почве антисанитарии. Но зато как продалось!

Байрон медленно опустился на кушетку, глядя на это грозное филологическое величество ростом с комнатную собачку.

– Значит… все зря? И «Дон Жуан»?

– Ну, «Дон Жуан» – неплохая сатира, – смилостивилась Александра Сергеевна, поправляя воротничок. – Там вы хотя бы поржали над собой. Ладно, Жора, не кисни. Стихи у тебя складные, метафоры сочные, Лермонтов на тебе всю карьеру построил, дурачок. Но человечишко ты был говенный. Эгоист, позер и бабник с комплексом бога. Впрочем, литература таких и любит. Ладно, бывай. У меня завтра в девять утра открытый урок по Гоголю, надо успеть выспаться.

Она сделала шаг назад, споткнулась о край тяжелого ковра, мир снова крутанулся безумным калейдоскопом, лондонский смог втянулся внутрь хрустального графина, и Александра Сергеевна Пушкина ощутила под собой жесткое сиденье своего надстроенного стула на кухне в провинциальном городе N.

В окно стучал все тот же унылый июньский дождь XXI века. Графин с виски был пуст на треть.

Александра Сергеевна вздохнула, аккуратно слезла со стула, бережно помыла бокал и, шлепая маленькими шагами по линолеуму, пошла спать. Мир оставался прежним – глупым, эгоистичным и завернутым в красивую обертку возвышенных иллюзий. И только она знала всему этому истинную цену.

«Баллада о любви», В. Высоцкий

Майский полдень выползал на пыльную брусчатку провинциального города N с ленивой грацией сытого питона. Воздух, густой и маслянистый, дрожал над раскаленным шифером гаражного кооператива, где в тени единственного выжившего карагача творилось таинство.

Александра Сергеевна Пушкина восседала на перевернутом пластиковом ящике из-под крымских томатов. Положение ее тела в пространстве – ровно девяносто сантиметров от подошв лакированных туфель до макушки строгого седого пучка – являло собой абсолют геометрической гармонии. В ее крошечных фарфоровых руках, лишенных малейшего тремора, покоился томик Владимира Семеновича Высоцкого.

Перед ней, на засаленном капоте вишневой «девятки», сидел Юрочка Пистаков – местный автомеханик и по совместительству бывший двоечник 9-го «Г», чья голова была забита карбюраторами и экзистенциальным ужасом перед бывшей классной руководительницей.

– Ты вслушайся, Юрочка, в этот ландшафт, – заговорила Александра Сергеевна, и голос ее, густой и бархатный, словно виолончель в пустом соборе, заставил Пистакова выпустить из рук гаечный ключ. – Какая акварельная, средневековая высь! «Когда вода Всемирного потопа вернулась вновь в границы берегов...» Это же чистейший генезис духа, Юрочка. Поэзия, вышедшая из первозданного хаоса, чтобы зафиксировать величайшую мистерию человечества – Любовь. Автор возводит над нашей серой, сирой реальностью хрустальный купол рыцарского мифа. «И с рыцарей своих – для испытаний – все строже станет спрашивать она...» Боже мой, какой полет, какая сакральная нежность, какая тоска по недостижимому идеалу, где двое растворяются в вечности, презирая тлен и земное притяжение!

Юрочка Пистаков шмыгнул носом, завороженный этой филологической симфонией. Ему показалось, что от старого ящика из-под помидоров исходит сияние, а сама Александра Сергеевна, несмотря на свою комплекцию воспитанника детсада, сейчас закроет собой все душное небо над кооперативом.

В этот момент с соседнего бокса с грохотом сорвалась ржавая петля, и пьяный жестянщик Михалыч громко, с оттяжкой выматерился на весь переулок, поминая чью-то мать и неподатливый глушитель.

Александра Сергеевна даже не вздрогнула. Она медленно повернула голову, и ее огромные навыкате мертвенно-умные глаза филологического коршуна сфокусировались на Пистакове. Музыка испарилась. Купол треснул.

– Короче, Юра, клади ключ и слушай сюда, потому что в седьмом классе вам вместо великой песни подсовывают путеводитель по клинике тяжелых психиатрических расстройств, – отчеканила она сухим, звенящим, как скальпель, тоном. – Начнем с того, что этот ваш Высоцкий, при всем моем искреннем трепете перед его надрывом, написал гениальный манифест созависимости, сектантского мышления и латентного фашизма. «Свежий ветер избранных пьянил» – это что за деление людей на сорта? Это гимн кастовой исключительности на почве гормонального всплеска!

Она захлопнула книгу с сухим щелчком, похожим на выстрел.

– Давай препарируем текст, Юрочка. Ты вообще вдумывался в эту жуть? «Потребует разлук и расстояний, лишит покоя, отдыха и сна... Но вспять безумцев не поворотить». Это не любовь, Юра, это тяжелый психоз и добровольный мазохизм. Нормальные, психически здоровые люди от чувств получают радость, растят детей и покупают путевки в Геленджик. Но местным «безумцам» нужен тотальный дефицит сна и разрушение базовых потребностей. Они выстраивают внутри своей головы «Страну Любви», объявляют себя «избранными», а всех остальных, кто просто дышит воздухом, автоматически записывают в биомусор, который «не жил и не дышал». Это же чистой воды нарциссизм, завернутый в красивую обертку из рыцарских доспехов!

Александра Сергеевна встала на ящике во весь свой крошечный рост. Юрочка Пистаков инстинктивно вжал голову в плечи – сейчас она казалась ему многометровым титаном.

– А дальше начинается настоящий некрофилический культ! «Многих захлебнувшихся любовью не докричишься... погибших от невиданной любви». Автор предлагает нам ставить им свечи в изголовье и умиляться тому, что их душам «дано бродить в цветах». Юра, это пропаганда суицидального романтизма среди несовершеннолетних! Вместо того чтобы отправить этих захлебнувшихся к хорошему психиатру на медикаментозную терапию, их объявляют святыми. А финальный аккорд? «Я поля влюбленным постелю – пусть поют во сне и наяву!» Ты представляешь себе этот уровень аграрного и социального терроризма? Они займут все поля, Юра! Им плевать, что на этих полях людям нужно сеять рожь и собирать турнепс, чтобы не сдохнуть с голоду в нашей провинциальной дыре. Нет, им подавай персональный сеновал вселенского масштаба для круглосуточного караоке!

Она легко, как кошка, спрыгнула с ящика на асфальт, аккуратно заправила томик в маленькую кожаную сумочку и посмотрела на ошарашенного автомеханика.

– Поэтически – это шедевр, Юра. Психологически – инструкция по саморазрушению для малолетних дегенератов, которые путают любовь с токсичной зависимостью. Завтра седьмому «Г» так и скажу. Пусть поплачут над двойками.

Она развернулась и пошла прочь по пыльной дорожке между гаражами. Ее маленькие ножки шагали твердо и ритмично, и вся серая, унылая промзона, казалось, послушно расступалась перед этой крошечной женщиной, несущей в сумочке ядерный заряд абсолютного, неистребимого рацио.

«Барышня-крестьянка», А. Пушкин

Майское солнце вползало в класс сквозь немытые трехметровые окна, щедро золотя заскорузлую замазку на рамах и пыльные макушки тридцати оболтусов. В этой сонной, удушливой тишине, нарушаемой лишь плотоядным жужжанием мухи у доски, вершилось таинство.

На учительском стуле, подложив под себя три тома Большого энциклопедического словаря, восседала Александра Сергеевна Пушкина. Ее крошечные ножки в лакированных туфельках двадцать четвертого размера, не доставая до пола, мерно покачивались в воздухе, словно маятник самой вечности. Природа, обделив ее ростом – всего девяносто сантиметров от каблуков до седого шиньона, – с лихвой компенсировала это величием духа. Однофамилица гения и Заслуженный учитель страны несла свое имя как боевое знамя.

– Вы только вслушайтесь в эту хрустальную, родниковую чистоту пушкинского слога, – вывела Александра Сергеевна, и ее глубокий, бархатный альт, никак не вяжущийся с кукольным телом, заставил вздрогнуть даже закоренелого двоечника Овнешвили. – «Барышня-крестьянка»… Какая пастораль! Какая упоительная поэзия русской усадебной жизни, где враждующие отцы примиряются в благородном порыве, а чистая, непорочная юность находит дорогу к сердцу сквозь условности сословий. Лиза Муромская, эта чувствительная, воспитанная на французских романах девица, и черноокий Алексей Берестов, чей романтизм подернут дымкой байронического сплина… Это гимн торжествующей искренности, господа шестой «Г». Великий поэт учит нас, что любовь сбрасывает любые маски.

В этот момент тишину беспардонно разорвал утробный звук. Овнешвили, спрятавшись за спину соседа, смачно откусил половину шаурмы, густо заправленной чесночным соусом. Запах дешевого общепита мгновенно убил дух дворянского гнезда.

Александра Сергеевна замолчала. Глаза ее, огромные и цепкие, сузились до размеров пулеметных амбразур. Она медленно сползла со словарей, ступила на паркет и, чеканя шаг, направилась к задней парте. Физически она едва доставала Овнешвили до пупка, но ментально в эту секунду над классом возвышался титан.

– Жрешь, Овнешвили? – тихо, но отчетливо спросила она, и казенный пафос слетел с нее, как сухая шелуха. – Жри, жри. Тебе надо расти, чтобы эффективнее удобрять собой геополитическое пространство. А пока ты перевариваешь этот собачий хвост в лаваше, я сниму с твоих ушей лапшу, которую вам десятилетиями вешают авторы школьных учебников.

Она оперлась крошечной ручкой о край парты и обвела класс леденящим взглядом.

– Вы, стадо будущих потребителей микрозаймов, конечно, видите в этой повести сопливую сказку со счастливым концом. А на самом деле Александр Сергеевич – циник почище меня – написал блестящее клиническое исследование на тему «Как два зажравшихся провинциальных клана развлекаются в условиях тотального безделья и экзистенциальной пустоты».

Александра Сергеевна резко крутанулась на каблуках, отчего ее седой шиньон качнулся, как маятник. Тридцать пар глаз синхронно вильнули за ней. Она хищно оперлась ладонями о первую парту, нависая над съежившейся отличницей.

– Давайте препарируем эту вашу Лизоньку. Нам ее подают как невинное дитя природы. Ага, держи карман шире. Девке семнадцать лет, она заперта в глуши с англичанкой-гувернанткой и откровенно воет от скуки. И тут в соседнее поместье приезжает молодой, породистый кобель Алексей, который в гробу видал отцовские поля и строит из себя лондонского денди. Что делает наша «чистая» Лиза? Она включает режим матерого политтехнолога и мастера маскировки. Заметьте, она не идет знакомиться как равная. Почему? Да потому что она прекрасно знает психологию мужчин своего круга. Если она выйдет к нему в накрахмаленном платье, он зевнет и занесет ее в список «очередных провинциальных дур». Ей нужен крючок. И она устраивает изощренную ролевую игру.

Учительница сделала паузу, театрально вскинув тонкую бровь. В классе было так тихо, что стало слышно, как на улице за окном заводится чей-то мотоцикл. Александра Сергеевна загнула первый крошечный палец на руке:

– Напяливает толстую рубаху, мажется белилами и сурьмой, чтобы скрыть холеную кожу, и включает режим «я у мамы дурочка, коров пасу». Это же чистый БДСМ-карнавал в декорациях Тульской губернии!

Она метнула быстрый взгляд на заднюю парту. Овнешвили замер с открытым ртом, так и не донеся шаурму до зубов; капля чесночного соуса предательски повисла на его подбородке. Александра Сергеевна брезгливо поморщилась и продолжила:

– А что наш байронический герой, этот великий страдалец Алексей? Пушкин прямым текстом стебется над ним! Помните деталь? Алексей пишет письма своей «Акулине» каракулями с мещанскими росчерками, искренне полагая, что для деревенских мозгов это вершина каллиграфии. Уровень IQ этого дворянина – как у твоего соуса, Овнешвили. Он с восторгом заглатывает наживку.

По классу прокатился нервный смешок, который тут же захлебнулся под ледяным взором пушкинской однофамилицы. Она снова двинулась по проходу, шурша юбкой о деревянные стенки парт.

– Почему он влюбляется? Да потому что Акулина для него – безопасный тренажер для эго. Перед барышней надо держать осанку, ухаживать по протоколу, нести ответственность перед ее папенькой. А тут – бесправное деревенское мясо, перед которым можно безнаказанно распускать хвост и читать романтические стихи. Он тешит свое кастовое превосходство, думая, какой он великодушный Робин Гуд, снизошедший до лаптей.

Александра Сергеевна прошлась между рядами. Подростки, затаив дыхание, провожали глазами маленькую женщину, чьи слова резали воздух, как скальпель.

– Но самый цимес – это финал, – усмехнулась учительница. – Отец Алексея приказывает ему жениться на богатой наследнице Муромской. Наш герой, весь такой мятежный и верный своей Акулине, бьет себя копытом в грудь: «Ни за что! Умру, но не предам любовь!» Приезжает устраивать скандал, влетает в комнату… а там сидит Лиза. В своем настоящем обличье. И что происходит? «Ах, это вы!» – и занавес, все счастливы, свадьба, ура.

Она брезгливо вырвала из рук опешившего Овнешвили остаток шаурмы, швырнула его в открытое окно и резко развернулась к притихшей аудитории.

– Вы хоть понимаете всю глубину этого фарса? Алексей ни на секунду не задумался о том, что его жестоко, цинично обманывали несколько месяцев. Его не стошнило от того, что любимая девушка держала его за клинического идиота. Почему? Да потому что облегчение перевесило гордость! Ему больше не нужно выбирать между сытой жизнью помещика и романтическим побегом в шалаш с неграмотной бабой. Пушкин показывает нам абсолютный триумф соглашательства и конформизма. Приспособленчество победило гордость, а социальный статус навел идеальный макияж на откровенную ложь. Пронесло! И волки сыты, и Акулина – дворянка. Какая мерзость…

Александра Сергеевна остановилась у стола, легко, одним прыжком, вернулась на свое возвышение из энциклопедий и посмотрела на замершего Овнешвили. У того в руке сиротливо блестела промасленная салфетка.

– Вот вам и вся любовь, господа дегенераты. Обычный сословный договор, упакованный в фантик из березок и сарафанов. Записываем домашнее задание: эссе на тему «Симулякры и суррогаты чувств в повести Пушкина». И не дай бог кто-то напишет мне про «светлую любовь» – лично скормлю ваши тетради нашему Овнешвили вместо обеда. Звонок через минуту, валите на свежий воздух, пока я не задохнулась от вашего интеллектуального бессилия.

Басни Эзопа

Майский полдень тянулся над провинциальным городом N сладкой, липкой лентой, сонной и душной, как недоеденный чак-чак в учительской. Воздух казался взвесью чистейшего петербургского сплина, занесенного в наши широты случайным сквозняком истории. В кабинете русского языка и литературы стояла та благоговейная, почти храмовая тишина, какая случается лишь в моменты, когда человеческий дух соприкасается с вечностью.

На высоком, специально модернизированном дубовом стуле, напоминавшем судейскую кафедру в миниатюре, восседала Александра Сергеевна Пушкина. Заслуженный учитель страны, чья грудь едва вмещала тяжелый металл государственной медали, казалась деталью изысканного барочного гарнитура. Девяносто сантиметров абсолютного, концентрированного интеллекта. Ее крошечные ножки в лаковых туфлях двадцать четвертого размера не доставали до пола, но ментальная тень, отбрасываемая этой женщиной, накрывала кабинет, коридор и, казалось, всю близлежащую промзону.

Перед ней, оцепенев, сидел шестой «Г». Сборище малолетних гуннов, чьи гормональные бури обычно разносили школу в щепки, сегодня замерло. Александра Сергеевна держала в крошечных фарфоровых пальцах томик Эзопа.

– Вы только вслушайтесь в этот слог, господа, – ее голос, неожиданно глубокий, бархатный альт, вибрировал под потолком. – Шестой век до нашей эры. Заря человеческой мысли. Эллада, омываемая лазурными волнами Эгейского моря, рождает гения, сумевшего закодировать всю сложность космического порядка в простые, кристально чистые притчи. Какой трепет, какая звенящая нежность к заблудшему человечеству! Эзоп не просто слагал – он врачевал наши души через аллегории; его басни – это симфония духа, где каждый волк и каждая овечка суть метафоры божественного поиска гармонии...

В этот момент на третьей парте Степка Ерьмоделов, страдающий хроническим гайморитом и полным отсутствием коры головного мозга, громко, с хлюпаньем втянул носом сопли.