Тень и генерал

— Ваша светлость! — крикнул он с порога. — Там...

И осекся.

Калаэн лежал на походной койке, дышал ровно, глубоко, и, судя по всему, не слышал ничего. На поясе мерцал амулет. Хагерт выматерился сквозь зубы. Он знал про это заклятие. Знал, что разбудить генерала раньше времени можно только одним способом.

Он подошел к койке, опустился на колено и положил руку на плечо Калаэна. Легко сжал.

— Ваша светлость. Проснитесь.

Калаэн открыл глаза мгновенно. Без перехода, без той мутной секундной растерянности, с которой просыпаются обычные люди. Просто только что спал, и вот уже смотрит в лицо Хагерту ясным, осмысленным взглядом.

Рука его метнулась к поясу, отключая амулет.

— Что? — голос был хриплым, но командирская резкость в нем не пропала.

— Ваша светлость! — Хагерт задыхался, будто бежал через весь лагерь. В свете магического фонаря его лицо казалось бледным, как у покойника, но глаза горели лихорадочным, почти безумным огнем. — Там... там такое...

— Полковник, возьмите себя в руки и докладывайте по форме, — оборвал Калаэн, затягивая ремень на штанах. Сердце колотилось где-то в горле, но голос оставался ровным. Привычка, въевшаяся в кровь.

Хагерт сглотнул, выдохнул и выпалил на одном дыхании:

— В штабе Ахнастана. У них там... у них там всё горит, ваша светлость. Весь склад боеприпасов. Пушки. Порох. Ядра. Мы с наблюдательного поста видели, как небо белым стало. И до сих пор полыхает, зарево на полгоризонта.

Калаэн замер, не донеся вторую ногу до сапога.

— Что значит «горит»? — переспросил он медленно, будто не расслышал. — У них... у Ахнастанцев? Склад? Весь?

— Так точно, ваша светлость! — Хагерт уже немного пришел в себя, но в голосе все еще дрожали нотки потрясения. — Дозорные докладывают, что сначала была серия взрывов, один за другим, потом огонь. Сейчас там, судя по всему, детонируют остатки. Если верить нашим данным по численности их артиллерии, они лишились всего. До единого ствола.

Калаэн медленно опустился обратно на койку. Потом так же медленно натянул сапог. Потом второй. Поднялся. Прошелся до стола. Остановился.

— Наших там нет? — резко обернулся Калаэн. — Мы кого-то посылали? Разведку? Диверсантов?

— Никак нет, ваша светлость. Ни приказа, ни согласования. Я первым делом проверил. Все наши отряды на позициях, никто не выдвигался.

— Тогда что произошло?

Хагерт только развел руками. Жест был красноречивее любых слов.

Калаэн стоял посреди шатра, пытаясь осмыслить услышанное. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Враг, который завтра должен был начать наступление, лишился всей артиллерии за несколько часов до решающей битвы. Это был подарок судьбы.

Но Калаэн Глортейн не верил в подарки судьбы.

Полог шатра откинулся снова, впуская Микаэля. Полковник, в отличие от Хагерта, выглядел не потрясенным, а... задумчивым. И встревоженным.

— Ваша светлость, — начал он без предисловий. — Я только что с наблюдательного пункта. Это была не случайность. Не замыкание магического контура и не дурацкая искра от костра. Это была диверсия.

Калаэн медленно повернулся к нему.

— Почему вы так уверены?

— Потому что взрывы шли не хаотично, — Микаэль подошел к столу, ткнул пальцем в карту, где был отмечен вражеский лагерь. — Вот здесь, здесь и здесь. Три очага практически одновременно. С интервалом в секунды. Если бы загорелась одна бочка, рвануло бы цепочкой, но хаотично. А тут — серия. Кто-то заложил заряды в нескольких местах. И поджег их так, чтобы взрывы накрыли весь склад разом, но не тронули людей. Это работа профессионала. Очень высокого класса.

Калаэн смотрел на карту, и внутри у него медленно, но неумолимо закипала холодная, тяжелая ярость.

— Вы хотите сказать, что кто-то, неизвестный, проник во вражеский лагерь, миновал охрану, обошел все сигнальные заклинания, заложил взрывчатку, поджег ее и ушел незамеченным, пока лагерь не взлетел на воздух? И сделал это без нашего приказа, без нашего ведома, без какой-либо координации с нами?

Микаэль молчал. Молчал и Хагерт. В шатре повисла та особенная, гнетущая тишина, когда слова были уже не нужны, потому что ответ и так лежал на поверхности.

Калаэн выдохнул. Длинно. Тяжело.

— Тень, — сказал он, и это имя прозвучало как приговор.

— Похоже на то, — тихо отозвался Микаэль. — Методы... очень похожи. И главное — результат.

— Но я не отдавал такого приказа! — Калаэн рубанул воздух ладонью. — Я просил ее найти предателя. Я не просил устраивать... это!

— Ваша светлость, — Микаэль поднял на него глаза, и в них читалось то же самое недоумение, смешанное с чем-то похожим на уважение. — А вы уверены, что она подчиняется только приказам?

Калаэн замер.

В памяти всплыла она. Неподвижная фигура в углу шатра. Стопка заготовленных листков. Взгляд черных глаз, непроницаемый, спокойный, изучающий. И эти слова: «Это вам кажется, что она пришла вам в голову только что. Но это не так».

Она не просто просчитывала его ходы. Она жила в своей собственной реальности, где правила писала сама. Где решения принимала сама. Где цель оправдывала средства, даже если эти средства никто не согласовывал.

— Она действовала по своему усмотрению, — медленно проговорил Калаэн, озвучивая мысль, которая только что родилась в голове. — Увидела возможность, и воспользовалась ею.

— И сделала то, на что у нас ушли бы недели и сотни жизней, — добавил Хагерт, и в его голосе прозвучали нотки, очень похожие на восхищение. — Если бы вообще смогли.

Калаэн резко обернулся к нему.

— Вы понимаете, что это значит, полковник? — голос его звенел сталью. — Если завтра она решит, что ради «общего блага» нужно, скажем, взорвать штаб короля...

— Не взорвет, — неожиданно твердо сказал Микаэль.

Калаэн вскинул бровь.

— Откуда такая уверенность?

Микаэль помялся, но ответил:

— Взрыв был устроен так, чтобы только подорвать боеприпасы. У них есть раненные, да, но в большинстве солдаты целы. И потом, я наводил о ней справки. Те, кто имел с ней дело говорят, что она никогда не берет заказы на убийство невиновных. Никогда. Сколько бы ни платили. Она может украсть, подбросить, дискредитировать, уничтожить имущество. Но людей... Она убивает только в прямой опасности для себя. Или если это цель явный преступник, от которого страдают другие. И то не всегда.

Калаэн слушал и чувствовал, как его представление о Тени снова трещит по швам. Женщина-шпион, бывшая мекеш, которая отказывается убивать за деньги. Которая рискует жизнью, чтобы взорвать вражеские пушки и спасти тысячи незнакомых солдат.

Кто она такая, крег ее забери?

— Хорошо, — сказал он наконец, принимая реальность такой, какая она есть. — Будем считать это... инициативой на месте. Когда она появится с отчетом, я сам спрошу. А сейчас...

Он подошел к столу, склонился над картой.

— Сейчас у нас есть преимущество. Огромное преимущество, которое свалилось нам в руки совершенно бесплатно. И мы обязаны им воспользоваться.

Он поднял голову, и его глаза горели тем холодным, расчетливым огнем, который солдаты знали и боялись.

— Хагерт. Поднимайте людей. Через два часа выступаем. Враг без артиллерии — это уже не враг, это стадо, которое мы погоним до самой их столицы. Микаэль — связь с королем. Пусть знает.

— Слушаюсь, ваша светлость! — оба офицера козырнули и вышли.

Калаэн остался один.

Он стоял над картой, но не видел ее. Перед глазами стояла она. Черные глаза в прорезях маски. И этот спокойный, пугающий взгляд.

— Кто ты? — прошептал он в пустоту шатра. — И что ты сделаешь завтра?

Дракон внутри согласно рыкнул. Ему, зверю, этот запах женщины, которая только что в одиночку изменила ход войны, нравился все больше.

Где-то далеко, за лесом, все еще полыхало зарево пожара.

Калаэн смотрел на него и чувствовал то, чего не чувствовал уже давно.

Надежду.

Дорогие читатели! Спасибо всем, кто поставил звездочки! Я понимаю, что история вам нравится, а это мотивирует!!! Автор вам очень вам признательна!

Глава 4. Улыбка и предатель

Она спала всего два часа. Меньше, чем хотелось бы, но ровно столько, сколько могла себе позволить.

Налла сопела под боком, уткнувшись носом в ее плечо, и этот тихий, ритмичный звук был лучше любого снотворного зелья. Тень лежала неподвижно, боялась пошевелиться, впитывала тепло маленького тельца, его запах — молоко, сон, чистые пеленки, та особенная, неуловимая сладость, которой пахнут только здоровые, счастливые младенцы.

Йэфа, увидев ее на пороге дома, всплеснула руками и немедленно усадила за стол ужинать. Ян, пухлощекий карапуз, молочный брат Наллы, тут же потребовал внимания, уселся на колени и принялся деловито тыкать пальцем ей в лицо, изучая тетю, которая иногда исчезает, но всегда возвращается. Налла, завидев это, возмущенно закряхтела и попыталась отпихнуть конкурента. Пришлось брать обоих.

А потом была ночь и тишина, прерываемая только детским дыханием. И возможность просто закрыть глаза, зная, что за дверью спит Йэфа, что вокруг лес, что портал, спрятанный в скалах за водопадом, надежно замаскирован, и никто в этом мире ее не найдет.

Два часа. Целых два часа покоя.

Этого хватило.

Теперь она снова была здесь, среди сосен, на опушке леса, откуда открывался вид на армию Глортейна, расположившуюся на привал у широкой, мелководной реки.

Солнце клонилось к закату, золотило воду, верхушки деревьев, лица людей. Тень сидела на корточках в тени старого дуба, слившись с ним в одно целое, и просто смотрела.

«Не дурак», — подумала она с чем-то вроде уважения.

Генерал не стал дожидаться рассвета. Воспользовался моментом, поднял людей через два часа после взрыва и погнал врага, не давая опомниться. Ахнастанцы, лишившись артиллерии и складов, откатывались так быстро, что их арьергард даже не успевал принимать бой. Глортейн бил точечно, мобильными группами, не давая закрепиться ни на одном рубеже.

За сутки они прошли столько, сколько обычно проходили за три-четыре дня.

И сейчас армия отдыхала.

Тень смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри, там, где обычно было холодно и пусто, разворачивается что-то теплое, почти забытое.

Солдаты плескались в реке, как мальчишки.

Кто-то скинул рубаху и нырял с разбегу, поднимая тучу брызг. Кто-то боролся по пояс в воде, хохоча и окатывая друг друга водой. Группа молодых пехотинцев, сговорившись, подкралась к повозке сестер милосердия и, несмотря на визг и смешанные с руганью протесты, подхватила на руки двух девушек в белых передниках.

— С ума сошли! — кричала одна, молотя ухватившего ее солдата кулачками по спине. — Форма намокнет! Крег с вами!

— Искупаетесь, сестричка, заодно и отстирается! — ржал солдат, таща ее к воде.

— Не смей! Я главной сестре скажу! Она тебе...

Договорить она не успела. Солдаты с победным улюлюканьем зашвырнули обеих девушек в самую глубокую часть, где вода доходила взрослому мужчине до пояса. Девушки вынырнули, отплевываясь, мокрые волосы облепили лица, юбки обвисли, но в глазах у обеих, Тень готова была поклясться, плясали смешинки.

— Ну все, дождались! — заорала та, что была бойчее, и рванула в погоню за обидчиком, на ходу зачерпывая воду ладонями и окатывая всех подряд.

Через минуту в водной баталии участвовало уже человек пятьдесят.

Тень смотрела и не могла отвести взгляда.

Где-то на берегу, у костров, пахло кашей. Гречневой, с мясом, с тушенкой, с луком. Этот запах разносился над лагерем, дразнил, обещал сытость и тепло. Повара орали на солдат, требуя, чтобы те не лезли в воду с полными животами, но их никто не слушал.

А потом кто-то достал гитару.

Звук родился не сразу. Сначала просто перебор струн, настройка, несколько неуверенных аккордов. Потом полилась мелодия, простая, грустная, про дом, про мать, про девушку, которая ждет. К гитаристу подсели другие, кто-то подпевал вполголоса, кто-то просто слушал, глядя в огонь.

Тень поймала себя на том, что улыбается.

Губы разъехались сами собой, непроизвольно, и она замерла, испугавшись этого ощущения. Когда она улыбалась в последний раз? По-настоящему, не для маскировки, не для задания, а просто оттого, что на душе тепло?

Она не помнила.

Наверное, тогда, в детстве, когда еще были живы родители, когда они с Тайми бегали по саду, а мать смеялась, глядя на них, и называла своими маленькими волчицами.

Потом была только школа Фернуха. Улыбка там означала слабость. За улыбку наказывали. Улыбку выбивали розгами, голодом, холодом, изощренными пытками, после которых хотелось только выть, а не улыбаться.

А сейчас стояла, вжавшись спиной в дуб, и чувствовала, как мышцы лица сокращаются в непривычном, забытом ритме, а в глазах защипало.

Она моргнула. Несколько раз. Резко.

Слезы? Сейчас? Здесь?

Нет. Только не это.

Она заставила себя дышать глубже, ровнее, вернула лицу привычное, непроницаемое выражение. Но улыбка не желала уходить до конца. Спряталась в уголках губ, затаилась в глубине глаз, но осталась.

«Сентиментальная дура», — привычно обозвала она себя.

Но в этот раз голос рассудка звучал как-то неубедительно.

Она перевела взгляд туда, где, чуть поодаль от основной массы, стояла группа офицеров. Калаэн был среди них. Она узнала его сразу, даже на таком расстоянии, по осанке, по манере держать голову, по тому, как остальные невольно подстраивались под него.

Он не плескался в воде. Он стоял на берегу, скрестив руки на груди, и смотрел на своих людей с выражением, которое Тень не могла прочесть с такого расстояния. Хагерт, стоявший рядом, что-то сказал, ткнул пальцем в сторону резвящихся солдат. Калаэн ответил, коротко, и вдруг — Тень не видела, но готова была поклясться — уголок его губ дрогнул в усмешке.

«Не дурак», — повторила она про себя.

Умный полководец воюет. Гениальный знает, когда остановиться и дать солдатам отдохнуть. Калаэн, кажется, был из вторых.

Гитара заиграла что-то новое, плясовое. Несколько солдат, выбравшись из воды, пустились вприсядку прямо на траве, босиком, в мокрых портках, и это выглядело так нелепо и так искренне, что Тень снова поймала себя на улыбке.

Она позволила себе эту роскошь. На минуту. На две. Просто стоять в тени, наблюдать за жизнью, которая била ключом там, внизу, и чувствовать себя частью этого мира. Не тенью, не оружием, не инструментом, а просто... человеком.

Солнце садилось. Каша была готова. Солдаты, накупавшись, выбирались на берег, хватали котелки, выстраивались в очередь. Гитарист продолжал играть, теперь уже что-то тихое, лирическое.

Тень глубоко вздохнула, напоследок вбирая в себя этот запах счастья. Потом бесшумно отделилась от дерева и скользнула глубже в лес, чтобы обойти реку ниже и пробраться в лагерь незамечанной.

Она двигалась быстро, но осторожно, держась в тени. Лагерь гудел, жил своей жизнью, и это было ей на руку. В таком гаме, в таком движении гораздо легче затеряться, стать очередной тенью, мелькнувшей между палаток.

Обогнув реку по мелководью в двухстах шагах ниже по течению, где берег густо зарос ивняком, она бесшумно выбралась на сушу и замерла, прислушиваясь. Справа, за палатками интендантской службы, кто-то громко спорил о порциях. Слева, у коновязи, конюхи перекрикивались, заканчивая вечернюю смену. Впереди, в самом сердце лагеря, горели костры, пахло ужином, слышались смех и обрывки песен.

Идеально.

Тень скользнула вперед, держась затененной стороны палаток, используя каждую складку местности. Ее одежда делала ее невидимкой в сумерках. Она не была солдатом, не была офицером, она была никем. Просто тень.

Первая палатка была офицерская, судя по размерам и добротному брезенту. Тень присела у задней стенки, достала из-за пазухи схему, развернула, поднесла к лицу. Тот самый запах — дорогое мыло, хороший табак с нотками сухофруктов. Она вдохнула глубоко, закрыв глаза, вбивая этот аромат в память, делая его частью себя. Нет, здесь не тот.

Потом убрала схему, бесшумно отползла и двинулась дальше.

Вторая палатка. Запах — дешевый табак, пот, казарменное мыло. Не то.

Третья. Еще один офицер. Пахнет мазями от ревматизма и чем-то кислым. Тоже не то.

Четвертая. Пятая. Шестая.

Тень работала методично, как часы. Подходила, приседала, вдыхала, уходила. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего звука. Солдаты сновали мимо, иногда в двух шагах, но никто не обращал внимания на тень, скользнувшую за палатку, на сгорбленную фигуру, присевшую у задней стенки. Она была невидима. Она была частью пейзажа.

Одиннадцатая палатка.

Тень присела, вдохнула. И замерла.

Вот он.

Дорогое мыло. Хороший табак с нотками сухофруктов. Тот самый, третий запах, что остался на схеме.

Она сидела неподвижно, позволяя обонянию работать, раскладывая запах на составляющие. Да, это точно он. Никаких сомнений.

Значит, этот офицер был тем, кто встречался с Фралном. Тем, кто передавал информацию. Тем, кто продал третий полк.

Тень поднялась, скользнула в тень соседней палатки и замерла, ожидая.

Офицер был внутри. Она слышала его дыхание, его шаги, его негромкое покашливание. Он не спал. Ждал чего-то. Или кого-то.

«Сегодня, — подумала Тень. — Он пойдет сегодня. После того, что случилось с лагерем, после взрыва, Фралн захочет знать, что произошло. И этот человек — единственный, кто может ему рассказать».

Она прижалась спиной к брезенту, сливаясь с тканью, становясь тенью тени.

Ждать она умела.

* * *

Время тянулось медленно.

Солнце село окончательно, сумерки сгустились в темноту, и лагерь начал затихать. Костры гасли один за другим. Солдаты расходились по палаткам. Смех стихал, гитара умолкла, только где-то далеко еще перекликались часовые да фыркали лошади на коновязи.

Тень ждала.

Она сидела в тени, поджав ноги, и слушала. Слушала каждое движение внутри палатки. Офицер не ложился. Ходил из угла в угол, иногда останавливался, иногда что-то бормотал себе под нос. Нервничал.

«Бойся, — подумала Тень без злости. — Бойся. Это правильно. Сегодня есть чего бояться».

Когда лагерь погрузился в предрассветную тишину, когда даже часовые стали клевать носами на постах, офицер внутри палатки наконец замер. Тень услышала, как он надевает сапоги, как застегивает ремень, как осторожно, стараясь не шуметь, откидывает полог.

Он вышел.

Невысокий, чуть полноватый, с аккуратной бородкой и быстрыми, нервными движениями. В темноте Тень не могла разглядеть его лица, но запомнила походку, осанку, манеру держать голову. Этого было достаточно.

Он оглянулся, проверяя, не следит ли кто, и быстрым шагом направился к восточной окраине лагеря, туда, где лес подступал почти к самым палаткам.

Тень скользнула следом.

Она двигалась параллельно, держась в тени, используя каждый куст, каждое дерево как укрытие. Офицер шел быстро, но неуклюже. Штабная крыса, не привыкшая к ночным вылазкам. Он то и дело спотыкался, оглядывался, замирал, прислушиваясь, и Тени приходилось каждый раз замирать вместе с ним, превращаясь в камень.

Минут через десять они достигли опушки. Офицер остановился, оглянулся в последний раз и нырнул в лес.

Тень — за ним.

В лесу было темно, хоть глаз выколи. Луна еще не взошла, только звезды слабо мерцали сквозь кроны. Но Тень видела в темноте лучше, чем любой обычный человек. Мекешей учили и этому.

Офицер шел на восток, держась вдоль старой, заросшей тропы. Тень следовала за ним, бесшумная, как призрак, ступая след в след, чтобы не хрустнуть веткой.

Минут через двадцать ходьбы, когда лагерь остался далеко позади, офицер вышел на небольшую поляну.

В центре поляны на старом пне сидел Фралн.

Тень узнала его сразу. Даже в темноте, даже со спины. Эта плавная, текучая походка, эта манера держать руки слегка в стороны, будто он постоянно готовится к объятиям. Красивое, кукольное лицо, на котором даже сейчас, в лесу, в ночи, играла легкая, располагающая улыбка.

— Вы опоздали, капитан, — сказал Фралн, и его голос, мягкий, обволакивающий, прозвучал в тишине поляны как приговор. — Я уже начал волноваться.

— Я не мог раньше, — выдохнул офицер, подходя ближе. Голос у него дрожал. — Вы слышали? Вы знаете, что случилось?

— Склад? — Фралн изящно повел плечом. — Да, мы знаем. Потеря неприятная, но не фатальная. Генерал недоволен, но... — он сделал паузу, — ...это всего лишь оружие. Оружие можно восстановить.

— Это не просто оружие! — офицер почти выкрикнул, но тут же осекся, оглянулся. — Это катастрофа! Вы лишились всей артиллерии! Завтра... сегодня... мы пойдем в наступление, и вам нечем будет ответить!

— Тише, капитан, тише, — Фралн шагнул к нему, положил руку на плечо. Жест был почти отеческим. — Вы слишком нервничаете. Это вредно для здоровья. Мы все учли. Да, сегодняшняя ночь была... неожиданной. Но это не меняет главного.

— Чего? — офицер поднял на него глаза.

Фралн улыбнулся. Шире. Ярче. И в этой улыбке Тень, замершая в кустах в двадцати шагах, прочла то, что знала давно: Фралн никогда не говорит всей правды. Даже своим.

— Главное, что у нас есть вы, капитан, — мягко сказал Фралн. — Вы и ваша информация. Генерал Глортейн может выиграть битву. Может выиграть две. Но пока у нас есть доступ к его планам, мы выиграем войну. Склад лишь досадная случайность. Мы поставим новые пушки. А вот если мы потеряем вас...

Он многозначительно замолчал.

Капитан шумно выдохнул, плечи его чуть опустились.

— У меня есть новые данные, — сказал он уже спокойнее. — Завтра... то есть уже сегодня, на рассвете, Глортейн двинет основные силы вдоль тракта, к переправе. Он планирует ударить во фланг, пока ваш арьергард не отошел за реку.

— Отлично, — Фралн кивнул, и в глазах его мелькнул холодный, расчетливый огонек. — Это очень ценно. Генерал будет благодарен.

— Мне нужны деньги, — капитан шагнул ближе, голос его зазвучал требовательно. — Вчерашний взрыв не был случайностью. Кто-то из ваших прокололся. Если Глортейн узнает, если меня вычислят... мне нужно будет исчезнуть. Быстро. И далеко.

— Разумеется, капитан, разумеется, — Фралн достал из-за пазухи увесистый кошель, протянул офицеру. — Здесь достаточно, чтобы жить припеваючи года два. А когда война закончится, вас ждет гораздо больше. Генерал ценит преданных людей.

Капитан схватил кошель, спрятал под мундир.

— Мне пора, — сказал он, оглядываясь. — Если меня хватятся...

— Ступайте, ступайте, — Фралн сделал приглашающий жест. — И помните, капитан: мы на вас рассчитываем.

Офицер кивнул и быстро, почти бегом, скрылся в лесу, в той стороне, откуда пришел.

Тень не двинулась с места.

Фралн остался на поляне один. Он постоял минуту, глядя вслед удаляющемуся офицеру, и вдруг улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Тени когда-то, в школе Фернуха, холодела спина.

— Выходи, — сказал он негромко, в пространство. — Я знаю, что ты здесь.

Тень замерла, превратившись в камень.

— Не глупи, Аса, — добавил Фралн, и имя, произнесенное вслух, ударило сильнее пощечины. — Я тебя чувствую. Выходи, поговорим.

В кустах стало тихо-тихо. Даже ветер стих.

Тень медленно, очень медленно поднялась. Шагнула вперед, выходя из тени на поляну, и остановилась в десяти шагах от Фрална, держа руки на виду, но так, чтобы до кинжалов оставалось одно движение.

Фралн оглядел ее с ног до головы, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— А ты изменилась, — сказал он задумчиво. — Возмужала. Похудела. Это что на рукаве? Детская каша? — он наморщил нос, и вдруг рассмеялся. — Неужели ты оставила себе ребенка? Аса, гроза Фернуха, с пеленками? Вот уж не думал.