Тень и генерал

— Точно, — поддакнул первый. — Да и не может он постоянно летать. Устает, небось, как любая скотина. А у нас вона сколько пушек подтянули.

Тень аккуратно расправила очередную рубаху, прикрепляя ее к веревке прищепкой. За развешенной простынью, скрывшей сейчас ее нижнюю часть лица, мелькнула тень усмешки.

"Дети", — подумала она без злости, почти ласково. "Милые дети. Верьте в свои копья. Верьте, что дракона можно сбить, как утку".

Она видела дракона в бою, другого, несколько лет назад, когда Фернух посылал их на задание в соседнее королевство. Тот дракон не был военным, просто случайно оказался не в то время не в том месте. Но даже случайный дракон, застигнутый врасплох, превратил в пепел три отряда наемников, прежде чем улетел.

"Ну-ну", — мысленно пожелала она болтающим солдатам удачи. — "Попробуйте. Я посмотрю"

Нет, правда, что они скажут, когда Глортейн в полной боевой трансформации выйдет на поле боя?

Впрочем, это не ее забота. Ее забота найти предателя. Или, в данном случае, доказательства того, что предатель в штабе Глортейна существует. И, как не парадоксально, его следы стоит искать здесь, во вражеском штабе.

Она развесила последнюю простыню и критически оглядела результат. Ветер дул с востока, простыни полоскались, закрывая обзор на штабной шатер ровно настолько, чтобы часовые не видели, что происходит у задней стенки.

Идеально.

Она подхватила пустую корзину и, чуть ссутулившись, чтобы казаться ниже и незаметнее, побрела назад, к ручью.

Проходя мимо кухни, она уловила запах жареного мяса и чуть не споткнулась. Рот наполнился слюной, а мысли против воли оказались не здесь. Год назад этот запах заставил бы ее сердце сжаться от страха за Наллу, за то, что та голодна, что молока не хватает, что Йэфе снова пришлось разбавлять козье молоко водой. Йэфин Ян, пухлощекий карапуз с вечно мокрым подбородком, требовал молока не меньше, чем Налла. Теперь все было иначе. Теперь дети все чаще питались кашами, мясной похлебкой, вареными овощами и растолоченными фруктами. И Йэфа, улыбчивая женщина с руками, привыкшими к тяжелой работе, растила их обоих, как собственных птенцов в одном гнезде.

Тень запрещала себе думать о них, когда была на задании. Запрещала представлять, как Налла тянет ручонки к Яну, как Йэфа напевает им колыбельную, как они спят в обнимку на широкой кровати в маленьком домике за водопадом, в безопасности, в тепле, в мире, которого у Тени больше не было, но так отчаянно хотелось верить, что еще будет.

Запрещала — и все равно думала. Тревога грызла изнутри, холодная, липкая, иррациональная. Угрозы не было. Тайник был надежным. Йэфа была предана ей так, как бывают преданы только спасенные. Она не продаст, не выдаст, не сбежит. У нее тоже есть ребенок, и ради него она пойдет на что угодно. Тень проверила ее. Трижды. Со всех сторон.

Но та, которой пришлось хоронить сестру под полом лесной хижины, не верила в безопасность. Та, которая видела, как кровь Таймилы впитывается в солому, знала: спокойствие — это мираж. Оно кончается всегда. Вопрос только — когда.

Скоро. Очень скоро она вернется. Снова обнимет Наллу. Скоро она накопит достаточно, чтобы открыть лавку, продавать товары и навсегда забыть о своем прошлом. И больше никогда не оставлять племянницу, даже на попечение Йэфы.

Она опустилась на колени у ручья и снова взялась за щетку. Стирка успокаивала. Ритмичные движения позволяли думать, не отвлекаясь на внешние раздражители.

План был прост: дождаться ночи, когда сменится караул, и проскользнуть в штабной шатер в тот двенадцатиминутный промежуток, когда часовые меняются. У нее будет не больше десяти минут внутри. За это время нужно найти документы, переписку, что угодно, что укажет на источник утечек.

И не попасться.

Второй вариант — подслушать разговор генералов. Если повезет, они сами скажут, откуда берут информацию. Но генералы редко говорят такое вслух, даже в своем штабе.

Третий вариант — найти курьера, который приносит донесения от агента. Проследить за ним, вычислить связного.

Вариантов было много. Времени, как оказалось, уже мало.

Солнце медленно ползло к горизонту. Тень стирала, полоскала, выжимала, снова стирала. Руки стерлись, но она не останавливалась. Боль была привычной. Боль была фоном.

Когда тени удлинились и лагерь начал готовиться к ужину, она поднялась с колен, собрала чистое белье и понесла его обратно к веревкам.

— Эй, красавица! — окликнул ее знакомый голос повара. — Иди сюда, ужинать будешь?

Тень обернулась, опустив глаза, и покачала головой. Она не могла говорить, но жесты «нет» и «спасибо» были понятны всем.

— Стеснительная, — хохотнул повар, обращаясь к помощнику. — Ладно, иди работай. Как проголодаешься, то заходи, нальем похлебки.

Она кивнула и пошла дальше.

К веревкам она подошла ровно в тот момент, когда западный патруль скрылся за палатками интендантской службы. До смены караула оставалось семь минут.

Она не спешила. Сначала развесила белье, аккуратно, как положено добросовестной прачке. Потом поправила простыни, создавая дополнительные заслоны. Потом, словно вспомнив о чем-то, порылась в корзине и извлекла оттуда сложенную в несколько раз тряпку — ту самую, которую «забыла» постирать.

С этой тряпкой в руках она двинулась к ручью. Короткий путь лежал как раз мимо штабного шатра.

Она шла медленно, чуть сгорбившись, глядя себе под ноги. Часовой на западной стороне уже ушел. На восточной еще не вышел. Двенадцать минут чистого времени.

Она свернула за угол штабного шатра. Ткань здесь была натянута слабее, чем спереди. Дурацкая привычка интендантов для экономии материала, которые считают, что задняя стенка никому не нужна.

Тень присела, делая вид, что поправляет обмотку на ноге, и замерла, прислушиваясь.

Тишина. Только где-то далеко звякнул котелком повар.

Она скользнула под полог быстрее, чем мышь. Один плавный, текучий перекат, и она уже внутри.

Штабной шатер пах кожей, бумагой, магией и мужским потом. В центре стоял стол, заваленный картами. Над столом висел магический светильник, питаемый от небольшого кристалла в углу. Свет был тусклым, но достаточным, чтобы читать.

Восемь минут.

Тень двинулась вдоль стола, сканируя взглядом бумаги. Донесения, приказы, списки личного состава, схемы снабжения. Ничего интересного.

Семь минут.

Она подошла к походному сейфу в углу. Магический замок, средней сложности. Двадцать секунд работы, не больше.

Шесть с половиной.

Ее пальцы коснулись замка, магия послушно потекла по каналам, находя слабые места в защите. Щелчок. Сейф открыт.

Пять минут.

Внутри лежали папки. Тень вытащила верхнюю, пролистала. Отчеты разведки за прошлый месяц. Даты, имена, перемещения войск. Ничего нового.

Четыре минуты.

Следующая папка была тоньше, но тяжелее. Она открыла ее и замерла.

Перед ней лежала схема. Подробная, точная, с пометками на полях. Схема расположения войск Глортейна на вчерашний день. С указанием численности, командиров, маршрутов передвижения.

Такие схемы не добывают шпионы. Такие схемы составляют в штабе и передают только командованию.

Три минуты.

Информация, которую держали в руках, всегда имела запах. А бумага и вовсе впитывала его, как губка, хранила дни, а иногда и недели, если повезет.

Тень закрыла глаза, отключая зрение, позволяя обонянию занять главное место. Вдох. Медленный, глубокий. Разделить запахи на слои.

Первый слой — тот, что лежал на поверхности. Резкий, терпкий, с нотками дорого табака и застарелого пота. Запах человека, который держал эту схему, изучал, водил пальцем по линиям. Она скользнула взглядом по окружающим бумагам, по стопкам карт на столе, ощущая от них тот же запах. Генерал Ахнастана. Он касался этой схемы. Возможно, совсем недавно

Второй запах заставил ее пальцы на мгновение сжаться в кулак.

Фралн.

Она узнала бы эту сладковатую, приторную ноту хоть через десять лет, хоть сквозь стену горящего дома. Фралн, которого Фернух держал при себе за одно-единственное умение — заговаривать зубы. Красивый, с кукольным личиком, гладкий, скользкий, с голосом, от которого у дам подкашивались колени. Мекеш, который никогда не блистал в бою, но мог войти в любой особняк под видом дальнего родственника и выйти оттуда с семейными тайнами, запертыми в его хорошенькой голове.

Фернух держал его для связи. Для переговоров с теми, кто считал себя слишком важным, чтобы разговаривать с «простыми убийцами». Фралн улыбался, Фралн льстил, Фралн обещал звезду с неба и доставал ее, если цена была соответствующей. И Фралн, судя по запаху на карте, был здесь. Прикасался к этому листу, возможно лично показывая генералу, где именно ударит Глортейн.

Две минуты.

Третий запах был чужим.

Она втянула воздух глубже, закрыв глаза, позволяя обонянию работать за зрение. Незнакомый мужчина. Дорогое мыло. Хороший табак, но не тот крепкий, солдатский, что курят в окопах, а изящная смесь с нотками сухофруктов. Такие предпочитают штабные, у которых есть время на церемонии.

Офицер.

Интуиция, та самая, что спасала ей жизнь дюжину раз, когда логика уже не работала, завопила внутри ледяным колоколом. Этот третий — именно тот, кто передает Фралну информацию. Предатель.

Именно этого человека она должна найти.

Тень выдохнула, успокаивая бешено колотящееся сердце. Полторы минуты.

Она приняла решение мгновенно. Карту нужно забрать. Рискованно. Опасно. Но других вариантов нет. Ей нужен этот запах, чтобы найти иголку в стоге сена.

Она свернула карту в тугой рулон и сунула под одежду, в специальный нашитый внутренний карман, у бедра. Там, где даже если обыщут, то не сразу найдут.

Одна минута.

Закрыть сейф. Двадцать секунд. Замок встал на место с едва слышным щелчком, заглушённым её собственным дыханием.

Сорок секунд.

Она скользнула к задней стенке шатра, припала к ткани, слушая. Снаружи было тихо. Восточный патруль еще не вернулся. Она вытекла наружу так же бесшумно, как втекла внутрь, и в ту же секунду, пригибаясь, юркнула за ближайшие кусты, к ручью.

Там, не меняя позы, опустилась на колени, сунула руки в ледяную воду и схватила щетку. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо было спокойным, как у статуи.

Через минуту мимо, в двадцати шагах, прошел восточный патруль. Солдаты зевали, перешучивались, один сплюнул в ручей чуть выше по течению. Тень даже не подняла головы.

Она сидела у ручья, пока лагерь не начал затихать.

Костры гасли один за другим. Солдаты заползали в палатки, перебрасываясь ленивыми, сонными фразами. Часовые на постах менялись с той же механической точностью, что и днем. Двенадцать минут разрыва.

Она ждала. Тело затекло от долгого сидения на холодной земле, но она не позволяла себе шевелиться, сливаясь с тенями, становясь частью ночи. Карта грела бок через ткань одежды, напоминая о найденном доказательстве. Фралн. Значит, Фернух действительно взял заказ. Это меняло все.

Когда последний костер погас и лагерь погрузился в глубокий сон, Тень бесшумно поднялась.

Пора уходить.

Она скользнула вдоль ручья, держась в тени, обходя палатки спящих солдат. Путь был знаком. Она продумала его еще в первый день, наметила три маршрута отхода, два запасных и один аварийный. Сейчас она шла основным, вдоль воды, мимо интендантских складов, через старую осушительную канаву, а там уйдет в лес.

Тишина.

Только хруст гравия под чужими сапогами где-то далеко, да уханье ночной птицы.

Она почти миновала складскую зону, когда ноги сами собой остановились.

Перед ней, в двадцати шагах, темнели очертания больших шатров — склад боеприпасов и орудийный парк. Тяжелые магические копья с кристаллами, прикрытые брезентом. Ряды ядер, аккуратно сложенных пирамидами. Бочки с порохом, составленные в несколько рядов под навесом.

«Проходи мимо, — приказал рассудок. Голос внутри был холодным, расчетливым, тем самым, что помогал ей выживать все эти годы. — Ты получила, что хотела. Карта у тебя. Уходи, пока цела».

Она сделала шаг. Один. Второй.

И остановилась снова.

«Завтра наступление», — шепнуло что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. То самое, что заставляло ее когда-то, рискуя жизнью, вытаскивать с тонущего корабля трех чужих детей, пока остальные мекеши выполняли приказ и искали документы.

«Тысячи солдат пойдут в атаку на эти пушки, — продолжал шепот. — Молодых. Глупых. Которые сейчас спят и видят во сне свои дома. Которые верят, что их генерал приведет их к победе».

«Они все равно умрут! — рявкнул рассудок. — Рано или поздно. Солдаты всегда умирают. Это их работа. Ты что, забыла? Ты сама была разменной монетой! Тебя учили, что люди — это ресурс!»

Да. Учили. Фернух вбивал это в них с детства, розгами и голодом, примерами и наказаниями. «Вы — инструмент. Ваша жизнь не принадлежит вам. Вы — вещь. Вещи не чувствуют. Вещи не выбирают».

«Но я больше не вещь», — подумала она.

И эта мысль ударила под дых сильнее, чем удар дубины Дауры.

Она — не вещь. Она выбрала. Она сбежала. Она растит Наллу, заботится об Йэфе и Яне, платит за дрова и еду. Она — человек. Со своей волей, со своим выбором, со своей...

...совестью?

Глупое слово. Опасное слово. От совести умирают.

«Тысяча солдат Глотрейна, — напомнил внутренний голос. — Тоже молодые. Тоже глупые. Тоже спят сейчас и видят сны. Если эти пушки и припасы не уничтожить, то завтра они встретят их в чистом поле».

«Мне плевать на его солдат, — отрезал рассудок. — Я работаю на него за деньги. Моя задача найти предателя. Я нашла след. Карта у меня. Миссия выполнена. Все остальное — не мое дело».

«Фернух обещал королю Ахнастана легкую победу, — напомнил шепот. — Обещал, что генерал Глортейн будет разбит. А если все припасы и пушки взлетят на воздух прямо сейчас? Если враг останется без оружия и боеприпасов перед самым наступлением?»

«Это не моя война».

«Фернух заработает на этом деньги. Станет еще сильнее. Купит новых мекешей. Будет мучить новых детей».

«Не мои дети».

«Налла могла бы быть среди них».

Рассудок заткнулся.

Тень стояла в темноте, глядя на темные силуэты пушек, и чувствовала, как внутри разворачивается что-то большое, тяжелое, неудобное. То, что она полтора года назад, сбежав от Фернуха, считала похороненным навсегда.

Человечность.

Она выжила потому, что умела отключать ее. Потому, что могла смотреть на смерть и не моргать. Потому, что для нее чужая боль была просто информацией, статистикой, фоном.

А теперь она стояла здесь и считала бочки с порохом. Двадцать три. Если поджечь крайнюю, рванет так, что от лагеря останется воронка. Направить взрыв правильно, и возможно даже никто не пострадает. Часовые у склада — двое. Сменяются через... она глянула на небо, прикидывая время. Через час. Значит, у нее есть час, чтобы...

«Ты сошла с ума! — заорал рассудок, обретая голос. — Ты! Одна! Против целого лагеря! Если тебя поймают, то Фернух узнает. Он поймет, кто ты. Он найдет тебя. Найдет Наллу! Ты готова рискнуть ее жизнью ради каких-то солдат, которых даже не знаешь?!»

Нет.

Нет, не готова.

Налла — все. Налла — смысл. Ради сестры и Наллы она пережила то, что пережила. Ради Наллы она будет жить дальше, прятаться, красть, убивать, если понадобится.

«Тогда уходи. Сейчас. Не оглядываясь».

Она сделала шаг.

Потом еще один.

И вдруг перед глазами встало лицо. Молодой солдат из лагеря Калаэна, которого она видела позавчера, когда пробиралась к штабу. Он сидел у костра и неумело чинил порванный мундир, смешно тыкая иголкой в сукно. Рядом с ним лежало письмо, зачитанное до дыр, и он то и дело поглядывал на него, улыбаясь чему-то своему, далекому, домашнему.

Девушка, наверное. Или мать.

Завтра, если она ничего не сделает, этот мальчик пойдет в атаку. На эти пушки. И, скорее всего, не вернется. Письмо, которое он так бережно хранит, полетит в общую яму вместе с его телом. А где-то далеко, в деревне, будет ждать та, что его писала, и не дождется никогда.

«Я не могу спасти всех, — подумала Тень. — Я вообще никого не могу спасти. Я даже сестру не спасла».

Таймила.

Ее лицо, спокойное и страшное в смерти. Ее рука, все еще тянущаяся к ребенку. Ее последний вздох.

«Они все умрут, — сказала тогда Таймила. — Все, кого мы любим. Это не значит, что не надо пытаться их спасти».

Сестра была глупой. Сентиментальной. Слабой.

Сестра была права.

Тень зарычала — беззвучно, сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри все разрывается от этой проклятой, ненужной, невозможной дилеммы.

«Ты размякла, — с ненавистью подумала она о себе. — Год нормальной жизни, с детьми, с Йэфой, с теплом и крышей над головой, превратил тебя в тряпку. Ты больше не мекеш. Ты — дура, которая сейчас подохнет здесь из-за того, что ей стало жалко чужих солдат!»

Но ноги уже не слушались приказов уйти.

Она развернулась и двинулась к складу.

Час. У нее есть час, пока не сменится караул.

План родился мгновенно, пока она скользила от палатки к палатке, держась в тени. Не поджигать крайнюю бочку. Это слишком очевидно, могут успеть потушить. Нужно заложить несколько зарядов в разных местах, соединить их запальными шнурами, рассчитать время так, чтобы рвануло одновременно, когда она уже будет далеко.

У нее есть магия. У нее есть навыки. У нее есть два кинжала и веревка.

Этого достаточно.

Часовые у склада стояли лениво, опершись на копья и переговариваясь вполголоса. Они не ждали опасности. Кому придет в голову взрывать собственный склад?

Тень обошла их с подветренной стороны, прижимаясь к земле, двигаясь по-пластунски в высокой траве. Запах пота и дешевого табака ударил в ноздри, когда она проползала в десяти шагах. Часовой чихнул, его напарник хохотнул.

Она замерла, превратившись в камень.

— Простынешь, — сказал один.

— Да ну, тепло же, — ответил второй.

— Тепло у тебя в койке будет, когда сменимся. А здесь — сырость.

— Заткнись, а?

Она двинулась дальше, как только их голоса стихли.

Первая бочка. Крайняя, в тени, закрытая от прямого взгляда часовых брезентом. Тень прижалась к ней спиной, прислушиваясь. Тишина.

Руки в перчатках работали быстро, уверенно. Из-за пояса появился небольшой кожаный мешочек с готовыми зарядами. Она готовила их сама, на всякий случай, никогда не зная, когда пригодится умение взрывать тихо и эффективно. Небольшие холщовые кульки, туго набитые порохом собственного изготовления, горючим, как смола. К каждому приделан короткий отрезок фитиля — ровно настолько, чтобы успеть отбежать.

Она достала один такой кулек, прижала его к днищу бочки, там, где дерево уже рассохлось от времени и сырости. Фитиль свесился вниз, на землю. Тонкая нитка, почти незаметная в темноте.

Вторая бочка. Третья.

У каждой — по заряду. У каждого заряда — фитиль.

Теперь — соединить.

Из другого кармана она извлекла моток тонкого, просмоленного шнура. Горит медленно, но верно, и даже если ветер переменится, не погаснет. Она протянула шнур от фитиля первой бочки ко второй, от второй — к третьей. Короткие отрезки, связанные намертво, так, что огонь пойдет по всем направлениям сразу.

Один конец она оставила свободным — длинный хвост, уходящий в темноту, к тому месту, где она будет поджигать.

Четвертая бочка стояла отдельно, под навесом с ядрами. Тень замерла, оценивая расстояние. Если рванет здесь, ядра разлетятся как картечь, перебьют половину лагеря. Хорошо. Или плохо? Плохо. Она не Фернух! Она не будет, как Фернух!

Она отступила от четвертой бочки, оставив ее нетронутой. Только боеприпасы. Только то, что завтра убивало бы солдат. Без лишней крови.

Теперь — время.

Часовые все еще переговаривались. До смены было минут сорок. Если она подожжет сейчас, фитили будут гореть пятнадцать-двадцать минут. К тому моменту, когда пламя доберется до зарядов, а от них — до бочек...

«Если ты это сделаешь, обратной дороги нет. Ты станешь диверсантом. Они будут искать тебя с утроенной силой».

«Фернух все равно ищет».

«Но теперь — с другой стороны».

«Какая разница?»

Она чиркнула огнивом.

Искра упала на кончик запального шнура, тот зашипел, задымился, и тонкий огонек побежал в темноту, уходя к бочкам, к зарядам, к смерти, которая ждала своего часа.

Тень рванула прочь.

Она бежала, пригибаясь, перекатываясь, снова бежала, используя каждый куст, каждую палатку, каждую тень. Сзади, за спиной, разгоралось пламя, пока маленькое, незаметное, но она знала, что через минуту...

Проклятая жалость. Проклятая человечность.

Она влетела в осушительную канаву за мгновение до того, как земля вздрогнула.

Взрыв был таким, что заложило уши. Даже здесь, в сотне шагов, ударная волна швырнула ее лицом в грязь, засыпала землей и травой. Второй взрыв. Третий. Четвертый был такой силы, что небо на мгновение стало белым.

Она подняла голову, отплевываясь, и увидела, как над лагерем встает гриб пламени, освещая все вокруг, как днем. Крики. Паника. Бегущие люди. И над всем этим черный дым, поднимающийся к звездам, жирный, маслянистый, пахнущий порохом.

Она смотрела на это и не чувствовала ничего.

Ни гордости. Ни радости. Ни сожаления.

Только усталость. Глубокую, до костей, до самого дна души, выжженную усталость.

«Дура, — сказала она себе, поднимаясь и отряхиваясь. — Дура, каких свет не видывал. Налла чуть не осталась сиротой из-за того, что тебе стало жалко чужих мальчиков».

Но в глубине, там, где жила та самая человечность, которую она так старалась убить, что-то довольно вздохнуло и свернулось клубочком, согревая изнутри.

Тень развернулась и побежала к лесу, растворяясь в ночи, пока за ее спиной горел лагерь.

Завтра враг не наступит.

Завтра у них нечем будет наступать.

А у Глортейна будет время. День. Может, два. Достаточно, чтобы перегруппироваться. Достаточно, чтобы найти предателя. Достаточно, чтобы выиграть эту проклятую войну.

Она бежала, и ветер свистел в ушах, и где-то далеко, за лесом, ее ждала Налла.

Ради этого стоило рискнуть.

Даже если рассудок до сих пор орал, что она идиотка.

* * *

Он не спал по-настоящему уже третьи сутки. Только проваливался в тяжелое, липкое забытье, из которого его выдергивал каждый шорох, каждый отдаленный крик часовых, каждый скрип седла за пологом шатра.

К вечеру третьего дня Калаэн принял решение, которое далось ему нелегко. Он снял с пояса небольшой магический амулет — подарок придворного мага еще в начале кампании — и активировал заклятие заглушения. Глубокий, безысходный сон без сновидений, без возможности проснуться от случайного звука. Четыре часа. Ровно столько, чтобы голова снова стала ясной, а тело перестало дрожать от усталости.

Где-то далеко, за лесом, ухнуло. Глухо, низко, так, что дрожь прошла по земле. Потом еще раз. И еще. Небо на востоке полыхнуло белым, потом багровым, и зарево пожара встало над горизонтом.

Калаэн спал. Амулет на его поясе слабо мерцал голубым, отсекая все звуки внешнего мира.

В лагере началось движение. Солдаты высыпали из палаток, офицеры бежали к наблюдательным постам, голоса сливались в тревожный гул.

Хагерт ворвался в генеральский шатер без стука.