Та, которую нельзя

Кабинет Бориса был воплощением мужской власти: тёмное дерево, кожа, запах сигар и дорогого коньяка. Вика закрыла дверь на ключ и повернулась к Артуру, её глаза горели.

— Нравится? — Она провела рукой по столу отца. — Здесь он принимает все свои важные решения.

— И что мы здесь будем решать? — Артур поднял бровь, но его голос уже звучал глубже.

— Например… — она подошла вплотную, — как быстро ты сможешь снять с меня это платье.

Её губы нашли его шею, зубы слегка сжали кожу, заставляя его вздохнуть.

— Вика, мы не одни в доме…

— Тем интереснее. — Она расстегнула первую пуговицу его рубашки. — Ты же любишь риск, да?

Её руки скользнули вниз, намеренно медленно, ощупывая каждый мускул, каждую линию его тела.

— Я думала о тебе весь вечер, — прошептала она, прижимаясь к нему. — О том, как ты вошёл в меня в прошлый раз. Не буквально, конечно… но мне бы так этого хотелось.

Артур почувствовал, как кровь приливает вниз живота, но в голове мелькнул образ Эли — её испуганные глаза, дрожащие губы…

— Вика… — он попытался отстраниться, но она уже опустилась перед ним на колени, её пальцы расстёгивали его ремень.

— Не говори нет, — она посмотрела на него снизу вверх, и в её взгляде была не только похоть, но и вызов. — Ты же не хочешь расстраивать папу, правда?

Её губы обхватили его, и Артур закинул голову назад, стиснув зубы. Он ненавидел себя в этот момент — за слабость, за то, что позволил загнать себя в угол, за то, что где-то в этом доме была девушка, которая, возможно, думала о нём сейчас…

А он был здесь. И играл по чужим правилам.

"Некоторые цепи невидимы. И самые прочные из них — те, что ты надел на себя сам."

11 глава. В плену страсти

Глава 11. В плену страсти

Тени от зажжённых свечей плясали по стенам спальни Вики, превращая пространство в хаотичный калейдоскоп из золотых бликов и тёмных уголков, где прятались невысказанные желания. Воздух был густым, пропитанным ароматом дорогих духов, смешанных с чем-то — потом, кожей, дыханием.

Вика откинулась на шёлковые подушки. Её тело, залитое мерцающим светом, напоминало изваяние из мрамора — холодное, совершенное, созданное для того, чтобы им восхищались. Но сейчас в её глазах горел не холодный расчёт, а нечто дикое, ненасытное, что заставляло её пальцы впиваться в простыни, оставляя на них морщинистые следы, будто отметины бури.

Артур стоял перед кроватью, медленно расстёгивая рубашку, и каждый его жест был наполнен двойственностью — в нём было и желание, и сопротивление, словно он одновременно стремился к ней и пытался убежать. Его мышцы напрягались под кожей, как тетива лука, готового выпустить стрелу, но в глубине его глаз, в той части, куда не проникал свет свечей, оставалась тень — тень человека, который знал, что совершает ошибку, но был не в силах остановиться.

Когда он наконец прикоснулся к ней, его пальцы скользнули по её бёдрам, оставляя за собой мурашки, словно следы на песке, которые вот-вот смоет волна. Вика закинула голову назад, её губы приоткрылись в беззвучном стоне, а ногти впились в его плечи, оставляя красные полумесяцы — метки собственности, которые завтра исчезнут, но сейчас казались вечными.

Он вошёл в неё резко, без прелюдий, без нежностей, как будто пытался не столько обладать ею, сколько заглушить что-то внутри себя. Вика встретила его движение с такой же яростью, её тело изгибалось, подстраиваясь под каждый толчок, её ноги обвились вокруг его талии, словно цепи, приковывая его к себе.

Она была огнём — жгучим, ослепляющим, опасным.

Он был ветром — несущимся вперёд, не разбирая дороги.

Их дыхание смешалось, став единым ритмом, но даже в этом единстве не было близости. Вика думала о власти, о том, как он сейчас принадлежит ей, как она заставила его забыть обо всём, даже о той жалкой служанке, которая осмелилась мечтать о нём.

Артур же видел перед собой не её, а тень — тень той, чьё имя он не мог произнести вслух, чьи губы были мягче, чьи глаза смотрели на него не с вызовом, а с доверием, которое он уже предал.

Когда волна накрыла их, Вика закричала — громко, вызывающе, как победительница, заявляющая о своей победе. Артур стиснул зубы, подавляя стон, потому что даже в этом моменте он не хотел отдаваться ей полностью.

Потом они лежали рядом, их тела ещё дрожали, но мысли уже разбегались в разные стороны. Вика провела рукой по его груди, её ноготь скользнул вокруг соска, оставляя лёгкую царапину — ещё одну метку.

— Теперь ты мой, — прошептала она, и в её голосе звучала не страсть, а обещание.

Артур закрыл глаза.

Где-то в доме, за этими стенами, была Эля. А он был здесь. И между ними теперь лежало нечто, что уже нельзя было стереть.

"Секс — это не всегда близость. Иногда это просто битва, в которой оба проигрывают, даже если один из них кричит от удовольствия."

12 глава. Возвращение к истокам

Глава 12. Возвращение к истокам

Утро в посёлке Подлипки начиналось с тишины, нарушаемой лишь редким перезвоном коровьих колокольчиков да скрипом старых колодцев, которые, казалось, стонали под тяжестью вёдер, поднимаемых дрожащими руками старушек.

Эля шла по пыльной дороге, вдыхая воздух, наполненный ароматом свежескошенной травы и дымком из печных труб – запахи детства, запахи дома, которые за последние годы стали для неё одновременно и утешением, и напоминанием о том, как далеко она ушла от этой жизни. В руках она несла пакет с объедками из кухни Зайцевых – кости, обрезки мяса, куски хлеба, которые Агафья обычно выбрасывала, но которые Эля аккуратно собирала для бездомных кошек у старой мельницы.

Первой её встретила соседка Марфа Ивановна, сидевшая на завалинке своего покосившегося дома и чистившая картошку.

— О-ой, Элька наша городская пожаловала! – крикнула она, брызгая слюной. – Уж не выгнали ли тебя, голубку, с твоей богатой службы?

— Выходной, Марфа Ивановна, — устало улыбнулась Эля, чувствуя, как от этого голоса, от этого взгляда, оценивающего её потрёпанное платье и стоптанные туфли, в груди закипает что-то горькое.

— Выходной? — фыркнула старуха. — У нас, деревенских, выходной — это когда после покоса ноги не гнутся. А вы, барские слуги, небось и в сортир на пуховых подушках ходите!

Эля не стала отвечать, только кивнула и пошла дальше, к старой мельнице, где её уже ждали. Из-под прогнивших досок выскользнули три худющие кошки. Их глаза блестели голодным блеском, но доверчивость к Эле была выработана месяцами таких визитов.

— Ну что, бедолагам, — прошептала она, рассыпая перед ними объедки, — сегодня вам достался даже фуа-гра. Хоть и объедки, но всё равно – еда миллионеров.

Коты набросились на еду с жадностью, а Эля наблюдала за ними, чувствуя странную связь между собой и этими отверженными созданиями – они тоже жили чужими подачками, тоже прятались по углам, боясь быть замеченными теми, кто считал себя хозяевами этого мира.

Дом её матери стоял на окраине, маленький, покосившийся, но уютный – с резными наличниками, которые отец когда-то вырезал своими руками, с палисадником, где упрямо цвели ромашки, несмотря на бедность почвы. Дверь, как всегда, была не заперта – в Подлипках не воровали, потому что воровать было нечего.

— Мам? — позвала Эля, входя в дом, где пахло щами и сушёной мятой.

— В кухне, дочка!

Мать, Анна Семёновна, стояла у печи. Её руки, покрытые сетью морщин и старческих пятен, мешали что-то в чугунке. Она повернулась, и Эля, как всегда, поразилась, как много старения может вместить одно лицо – морщины, словно трещины на высохшей земле, седина, пробивающаяся сквозь когда-то чёрные как смоль волосы. Но глаза – всё те же, тёплые, живые, наполненные бездонной нежностью.

— Ну, давай обниматься, — раскинула руки мать, и Эля прижалась к её тощему плечу, вдыхая знакомый запах – дёготь, лук, дешёвое мыло.

— Привезла тебе, — сказала Эля, доставая из сумки конверт с деньгами.

Анна Семёновна вздохнула, но взяла конверт – гордость гордостью, а лекарства покупать надо было.

— Опять отрываешь от себя.

— Да мне хватает.

— Врёшь, — мать ткнула её ложкой в лоб. — Вон, как худая стала. Тебя там кормят-то хоть?

— Кормят, мам. У них там повар – бывший мишленовский, — усмехнулась Эля.

— Мишле... что?

— Неважно. Главное – вкусно.

Они сели за стол, и пока мать разливала щи, Эля рассказывала о своей службе. Конечно, не всю правду, не унижения, не боль, не то, как Вика смотрела на неё, как на грязь под ногами. Она говорила о красоте особняка, о саде, о книгах в библиотеке – как будто была не служанкой, а гостьей в этом мире роскоши.

— А парень у тебя есть? — вдруг спросила мать, и ложка в руке Эли дрогнула.

— Нет... То есть... — она почувствовала, как лицо горит.

— О-о-ой, — протянула Анна Семёновна, — значит, есть.

Эля опустила глаза в тарелку, где жирные капли щей образовывали причудливые узоры.

— Он... он не совсем... Мы не можем...

— Женат? — мать нахмурилась.

— Нет!

— Тогда в чём дело?

Эля глубоко вдохнула.

— Он... Артур Терехов.

Тишина. Даже часы на стене, обычно громко тикающие, будто замерли.

— Терехов... — медленно проговорила мать. — Этот... миллиардер?

Эля кивнула.

— Ты... ты с ума сошла?! — Анна Семёновна вскочила, опрокидывая табурет. — Да ты понимаешь, что это за люди?! Для них мы – мусор!

— Он не такой...

— Все они такие! — Мать схватила её за плечи. — Ты думаешь, если он на тебя посмотрел, значит, полюбил? Да он тебя использовать хочет, как тряпку, и выбросить!

— Мам...

— Нет, ты послушай! — голос матери дрожал. — Я теряла всё – мужа, здоровье, молодость – но не достоинство. А ты что делаешь? Мечтаешь, что принц тебя полюбит? Да он тебя даже за человека не считает!

Эля закрыла лицо руками – слова матери жгли, как раскалённые угли, потому что она знала: это правда. Всё, что было между ней и Артуром – поцелуй в библиотеке, взгляды, намёки – это была игра для него. Игра, в которой у неё не было ни единого шанса.

— Я не могу его забыть, — прошептала она.

Мать обняла её, и в этом объятии была вся боль мира – боль женщины, которая прожила тяжёлую жизнь и видела, как её дочь идёт к такой же пропасти.

— Дочка моя бедная... — прошептала она. — Сердце-то у тебя большое... Вот только большие сердца чаще всего и разбиваются.

За окном закатное солнце окрашивало посёлок в кровавые тона, и Эля понимала, что завтра ей снова придётся вернуться в дом Зайцевых – к унижениям, к боли, к нему. Но сейчас она просто плакала на плече у матери, как маленькая девочка, которая ещё верит, что сказки бывают.

13 глава. Морские глубины

Глава 13. Морские глубины

"Иногда нужно отплыть от берега, чтобы наконец увидеть себя настоящего"

Телефон зазвонил в тот момент, когда Эля, стоя на коленях, вытирала пол в прихожей, а её мать, кряхтя, пыталась достать с верхней полки старую вазу, покрытую слоем пыли. Незнакомый номер. Сердце Эли бешено заколотилось — она знала, кто это, знала ещё до того, как поднесла трубку к уху.

— Алло? — её голос прозвучал неуверенно, словно она боялась, что её услышат не только на другом конце провода, но и во всём посёлке.

— Эля. — Его голос был тёплым, глухим, будто он говорил, прижав телефон к губам. — Это Артур.

Она замерла, чувствуя, как ладони мгновенно покрываются липкой влагой. Мать перестала возиться с вазой и уставилась на неё, брови подняты до линии роста волос.

— Я… я слушаю.

— Мне нужно тебя видеть.

Простые слова. Пять слогов. И от них перехватило дыхание.

— Это невозможно.

— Возможно всё. — В его голосе появились стальные нотки, те самые, что, вероятно, помогли ему построить империю. — Сегодня. В семь. Причал номер двенадцать.

— Нет.

— Я буду ждать.

Он положил трубку, оставив её с ощущением, будто её только что сбила машина.

— Ну и? — Мать скрестила руки на груди. — Это Он?

Эля кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— И что Он хочет?

— Встретиться.

Анна Семёновна тяжело вздохнула, потёрла переносицу, затем неожиданно ткнула пальцем в сторону шкафа:

— Надевай то синее платье.

— Мам?!

— А что? — мать развела руками. — Ты думаешь, я не вижу, как ты мучаешься? Сходи. Посмотри в глаза. Пойми, кто Он такой. И если Он действительно… — она замялась, — если Он действительно считает тебя просто игрушкой, ты сама это поймёшь. А если нет…

— Если нет?

— Тогда хотя бы попробуй быть счастливой, дурочка.

Она пришла на причал ровно в семь, встревоженная, с большим багажом претензий, рвущихся из груди.

Яхта Артура белела среди других судов, как лебедь среди уток — длинная, изящная, с полированными перилами, которые блестели в лучах заходящего солнца. Сам он стоял на палубе, опираясь на поручни, в простой белой рубашке, расстёгнутой на пару пуговиц, и светлых брюках. Без галстука, без часов, без всего этого барского лоска — почти обычный человек.

Эля подошла, сжимая сумку так, что пальцы побелели. Она надела это синее платье — то самое, что он подарил, — но чувствовала себя в нём нелепо, как актриса, играющая не свою роль.

— Ты пришла, — он улыбнулся, и в его глазах вспыхнуло что-то настоящее, не то, что она видела на тех званых ужинах.

— Чтобы сказать тебе, что это бессмысленно.

— Тогда зачем платье? — он спрыгнул с трапа, подошёл ближе.

— Чтобы ты запомнил меня красивой, когда я уйду.

Артур замер, его лицо стало серьёзным.

— Садись на яхту, Эля.

— Нет.

— Садись на яхту, — он протянул руку, — и скажи мне всё это, когда мы будем в море. Если после этого ты захочешь, я сам отвезу тебя обратно.

Она не знала, почему согласилась. Может, из-за его глаз. Может, из-за того, как дрогнул его голос. А может, просто потому, что где-то глубоко внутри всё ещё жила надежда.

Яхта плавно скользила по воде, оставляя за собой пенную дорожку. Берег давно исчез из виду, растворившись в вечерней дымке. Эля стояла у борта, чувствуя, как солёный ветер треплет её волосы, забирается под платье, целует кожу.

— Почему я здесь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Потому что я не могу перестать думать о тебе.

— Это секс.

— Нет. — Он подошёл ближе, но не прикасался к ней. — С Викой — это секс. С тобой…

— Не надо, — она резко обернулась. — Не надо красивых слов. Ты знаешь, что между нами ничего не может быть. Ты обручён с ней если не официально, то в глазах её отца, в глазах всего вашего мира.

— А что насчёт моего мира? — его голос стал жёстче. — Ты думаешь, я хочу этого?

— Ты спишь с ней! — вырвалось у Эли.

Тишина. Только крики чаек и плеск волн.

— Да, — наконец сказал Артур. — Потому что я слаб. Потому что иногда проще сделать то, что от тебя ждут, чем бороться. Но когда я с тобой… — Он сделал шаг вперёд, осторожно взял её за руку. — Когда я с тобой, я чувствую, каким мог бы быть. Настоящим. Не тем, кого создали деньги и статус.

Эля хотела вырваться, хотела кричать, что он лжёт, но его пальцы, обхватившие её запястье, были тёплыми, живыми, и где-то в глубине души она понимала — он говорит правду.

— Мы не можем, — прошептала она, но уже без прежней уверенности.

— Мы уже не можем не быть, — он притянул её к себе, и их губы встретились — нежно, осторожно, как будто они боялись разбить то хрупкое, что только что возникло между ними.

Яхта покачивалась на волнах, солнце садилось, окрашивая воду в кроваво-золотые тона, и в этот момент Эля поняла — она уже не сможет уйти. Не потому, что он её не отпустит. А потому, что она сама больше не хочет.

14 глава. Разрывая круги

Глава 14. Разрывая круги

Море. Полночь. Луна висела над водой, превращая волны в ртутное полотно, по которому скользила яхта, будто призрачный корабль из древних легенд.

Эля лежала на палубе. Её обнажённое тело было покрыто лёгким слоем соли и пота, а волосы растрепал ветер, смешавшийся с горячим дыханием Артура. Он прижимался к ней, его губы скользили по её шее, оставляя следы, которые завтра исчезнут, но сейчас казались вечными.

— Ты понимаешь, что мы сошли с ума? — прошептала она, но её руки обнимали его крепче, пальцы впивались в спину, будто боялись, что он растворится, как морская пена.

— Я сошёл с ума в тот момент, когда увидел тебя впервые, — он откинулся, чтобы посмотреть ей в глаза, и в его взгляде было столько нежности, что Эля почувствовала — её сердце, такое уставшее, такое израненное, всё ещё способно трепетать. — Ты стояла у окна, держала поднос, и я подумал: "Боже, она похожа на тех женщин, которых писали старые мастера". Не тех, что позировали в шелках и жемчугах, а тех, что оставались за кадром — настоящих, живых.

Она засмеялась, но смех её был немного грустным.

— А я подумала: "Он никогда не посмотрит на меня по-настоящему".

— Я смотрю, — он провёл пальцем по её губам. — И буду смотреть всегда.

Они снова слились в поцелуе, и море вокруг казалось лишь фоном для их безумия — безумия, в котором не было места ни Борису, ни Вике, ни тем правилам, что диктовал им мир.

Он ввалился в особняк почти в три ночи. Дверь гостиной с грохотом распахнулась, и Артур, только что вернувшийся, замер на пороге. На диване, обхватив колени, сидела Вика. Пустая бутылка вина валялась на полу, её платье было помято, а тушь размазалась, оставив чёрные следы под глазами.

— Ну, наконец-то, — её голос звучал хрипло, как будто она кричала до этого. — Где тебя носило, дорогой?

Артур медленно закрыл дверь, чувствуя, как в груди сжимается холодный комок.

— Дела.

— Какие дела могут быть в два часа ночи? — она поднялась, шатаясь. — Не говори, что опять эти твои контракты, акции, переговоры…

— Вика, ты пьяна.

— О, как наблюдательно! — она засмеялась, но в её глазах не было веселья — только боль и злость. — А знаешь, что ещё я наблюдаю? Что ты отдаляешься. Что ты всё чаще где-то пропадаешь. Что когда мы занимаемся любовью, ты закрываешь глаза, будто представляешь кого-то другого!