Путешествие по Святой земле. Жизнь, нравы, обычаи

Глядя на его черные огненные глаза и слушая его страстную речь, можно этому поверить… Его блаженство оказался знаком с моими «Очерками Крыма» и отозвался о них с большою любезностью, выразив надежду, что в Палестине я найду еще больше материалов для своих религиозных, исторических и поэтических впечатлений.

Было уже поздно; пора было отдохнуть и владыке, и мне самому, и патриарх благословил меня с особенною приветливостью, взяв с меня слово побывать у него в Иерусалиме на Троицын день.

Я возвратился в русские постройки через совсем уже темные и опустевшие переулки. У нас уж все спало мертвым сном. Но я еще целый час простоял в молчаливых думах на высоком уступе стены, над обрывом глубокой и узкой улицы, отделявшей от нас мечеть.

Высокая башня минарета смутно вырезалась над моею головою в темно-синей бездне ночи, мигавшей яркими звездами.

– Ля иляха илля Ллах! – медленно и протяжно пронизывал стихший воздух ночи голос муэдзина с поглощенного тьмой минарета.

– Ля иляха илля Ллах! – завывал этот незримый голос, десятки лет неизменный в своей интонации, как звук медного колокола, десятки лет, точный, как полуночный крик петуха.

Неспешно обходил он там наверху по утлому балкончику, поднятому к облакам, невидимый для человеческого глаза, от востока к северу, от севера к западу, от запада к югу, и к каждой стороне света по очереди взывал свою протяжную, далеко слышную молитву:

– Ля иляха илля Ллах!..

III. В стране филистимлян

Ночная встреча с бедуинами. – Новые и старые разбои. – Латрун, город разбойников. – На родине Маккавеев. – Вади-халил. – Оливковое дерево. – Долина Аялонская и Иисус Навин. – Исторический взгляд на грехи прошлого. – Древняя Сора. – Моткал Али-Мехсин. – Деревня Абу-Гош. – Пророк Иеремия. – Земля филистимлян. – Место боя Давидова. – Эммаус Евангелия. – Подъем к Иерусалиму.

Была еще совсем темная ночь, когда немец-возница постучался в дверь нашей келии. Аккуратный архитектор-француз ждал нас со своими чемоданчиками на террасе дома, на улице уже стояла совсем запряженная трясучая колесница наша. Зги не было видно в черных, узких переулочках, и мы ехали, уповая на всевидящие глаза лошадей, готовясь ежеминутно очутиться в каком-нибудь провале. В поле стало полегче. Все-таки можно было, хоть с трудом, различать очертания деревьев. Я вынул на всякий случай револьвер, но, признаюсь, ехал через эту черную филистимскую степь, населенную бедуинами, с таким же беззаботным чувством, как через поля своей родной деревни. Бедуины стали попадаться навстречу сейчас же. Они ехали верхами, поодиночке и толпою, плотно завернутые в свои плащи, и, кажется, досыпали на лошадях недоспанную ночь.

У всех качались за спиною длинные и тонкие дула их кремневых, богато отделанных винтовок. Не было никакого сомнения, что они могли устроить, если бы захотели, все, что хотели, с нашею жалкою плетущеюся каретой. Но им было ясно, с другой стороны, что двое мужчин, решившихся отправиться с женщиной в ночное путешествие мимо их шатров, не поедут безоружные, а поднимать сомнительную перестрелку из-за такого пустого дела, как чемоданы путешественников, не в нравах трусливого бедуина, который терпеть не может крови и неверной борьбы, а охотник до безопасного грабежа.

Яффские ворота и оттоманская часовая башняна почтовой открытке XIX в.

В дни Шатобриана и даже в дни Муравьева, не говоря уже о более отдаленных временах, путешествие по этой дороге было, впрочем, далеко не так просто и далеко не так дешево.

Вот как описывал Шатобриану обычные перипетии всякого значительного путешественника знаток этого дела, католический кюре Яффы:

«Вам хочется видеть агу? Так сначала нужно ему поднести подарки. Он непременно снабдит вас, хотите вы или нет, конвоем до Иерусалима. Ага Рамле увеличит этот конвой. Арабы, узнав, что богатый француз едет поклониться Святому Гробу, сорвут с вас усиленные пошлины в Каффаро или нападут на вас. У ворот Иерусалима вы наткнетесь на стан дамасского паши, прибывшего взыскать контрибуцию на отправляющийся в Мекку караван. Ваша обстановка бросится в глаза паше, и он подвергнет вас новому обирательству. В Иерусалиме с вас потребуют за конвой тысячи 3–4 пиастров. Народ, узнав о вашем приезде, станет осаждать вас так, что, если бы у вас были миллионы, вы не насытите его жадности. Улицы будут запружены при вашем проезде, и вы будете пробиваться до Святых мест с опасностью быть разорванным в клочки».

Почтенный кюре, в числе множества примеров, рассказал знаменитому французскому путешественнику про одного польского епископа, любившего пышную внешность, которого за два года перед тем толпа едва не лишила жизни. Благодаря убеждениям благоразумного кюре, благородный автор «Духа христианства» решился прикрыться грубым плащом бедуина и в самой простой обстановке, со своими двумя слугами, переодетыми также в бедуинов, с двумя арабами и многоопытным патером во главе, шедшим, по примеру апостолов на собственных ходунах, отправился в Иерусалим. Но и этих предосторожностей было мало. Из Иерусалима пришлось выслать навстречу путешественнику монастырского драгомана, который заранее уговорился с шейхом-бедуином проводить в безопасности Шатобриана до ворот Святого Гроба.

Интересно, что провожатым Шатобриана был тот самый шейх Абу-Гоше, которого разбои долго потом гремели в горах Иудеи и память которого сохранилась в имени неприступного горного селения Абу-Гош, гнезде славного разбойника.

Оттого-то, верно, Абу-Гош и ударил без оглядки от Шатобриана, как только увидел под стенами Иерусалима шатры грозного паши, который имел обычай без жалости дуть по пяткам удалых промышленников пустыни…

Американец Диксон странствовал по Палестине уже шестьдесят лет спустя после Шатобриана, незадолго перед нами, однако и ему пришлось видеть на дороге под Иерусалимом, хотя и с другой стороны, трупы убитых, и даже в самом Рамле он должен был выслушать печальную повесть о только что зарезанном арабами монастырском враче при Гробе Господнем.

Все эти воспоминания и соображения не особенно способны успокоить путешественника робкого десятка, когда он двигается в глубокой темноте ночи через пустыню, которой каждая лощинка и каждый холм прославлены давними и недавними разбоями.

Первые лучи зари осветили тянувшуюся направо от дороги хмурую цепь Филистимских холмов и впереди глубокую синеву Иудейских гор. На пригорках по-прежнему вырезаются суровые сторожевые башни, из которых выезжают конные патрули. Чем-то враждебным и неприютным глядит на нас в полусумраке рассвета вся эта страна воинственных воспоминаний и воинственных нравов. Она делается с каждым шагом все гористее, подъемы делаются все труднее.

Вот и Латрун, вечный притон разбойников, что дало повод приурочить к нему кстати и двух разбойников Евангелия. У дороги стоит довольно большая гостиница, которую содержит европеец, но в которой нам посоветовали не останавливаться. Дальше и деревня Латрун, вся в кактусах. На холме развалины Никополиса, густо заросшие колючими кустами. Мы не утерпели и вскарабкались на холм полюбоваться разбитыми сводами, массивными стенами и остатками водопровода. В темноте засиделись, и хотелось размять усталые члены на утреннем солнышке.

Большинство путешественников считают Латрун древним Модином – прославленною родиной Маккавеев. На гостинице, мимо которой проехали мы, даже красуется внушительная надпись: «Hôtel des tombeaux des Массаbees».

Диксон смело окрещивает «поездкой в Модин» свой путь до Латруна…

Но, кто знаком с историей Модина, никогда не поверит, чтобы эта основная твердыня иудейского патриотизма, так славно боровшаяся против сирийских и всяких других царей, могла быть тем ничтожным холмом, который мы только что посетили.

Шатобриану указывали на «замок Маккавеев», уже проехавши долину Уади-Али, на один из тех высоких горных конусов, которые во множестве господствуют над этою горною страною и на которых стоят развалины всех сколько-нибудь известных древних крепостей Иудеи.

«Замок Маккавеев» Шатобриана был, конечно, не что иное, как поднятый к облакам Соба, отлично видный нам с дороги, в котором еще в XVI столетии были найдены древние гробницы и который долго считался за Модин. Но теперь открыт, по-видимому, истинный Модин в селении Эль-Медиа, недалеко от Лидды. Та или другая горная вершина скрывает в своих недрах прах иудейских героев, все-таки несомненно, что мы теперь в стране их жизни, их подвигов. Маккавеи, вожди евреев, – кажется, в этом воспоминании не должно быть ничего особенно близкого русскому сердцу. А между тем и англичанин, и русский, и араб через целых 2000 лет переполняются сочувственным волнением при воспоминании об этих чуждых им подвигах, как будто подвиги эти составляют их общее драгоценное наследие. Такова сила человеческой доблести. Она принадлежит всем, она роднит, как узы крови, самые далекие века и самые противоположные народы.

В то время Антиох Епифан покорил и рассорил Израиль. «Вострепетала земля за обитающих на ней, и весь дом Иакова облекся стыдом».

«Святилище его запустело как пустыня, праздники его обратились в плач, суббота его – в поношение». Царь приказал обращать всех силою в язычество. Везде ставились жертвенники идолам. У кого находили книги древнего еврейского закона, тех казнили смертью. Матерей, обрезавших своих детей, убивали.

В те дни восстал Маттафия, священник из сынов Иоарива из Иерусалима. Жил он в Модине». «Для чего нам еще жить?» – сказал он. «И разодрал Маттафия и сыновья его одежды свои, и облеклись во вретище и горько плакали». Пришли посланные от царя Антиоха в Модин принуждать к отступничеству иудеев. И многие из Израиля пристали к ним, подходили к идолам и приносили жертвы.

Увидев это, Маттафия возревновал, и затрепетала внутренность его, и воспламенилась ярость его по закону». Царский посол был убит, убиты отступники, жертвенник разрушен. Верный Израиль ушел в пустыню вслед за Маттафией и сыновьями его. К ним собралось множество народу. Тогда Маттафия выступил с грозным ополчением и стал отбивать израильские города. Но он скоро умер и торжественно похоронен в Модине.

И восстал вместо его Иуда, называемый Маккавей, сын его. Он облекался бронею как исполин, он уподоблялся льву в делах своих. Прошел по городам Иудеи и истребил в ней нечестивых».

Иерусалим был опять возвращен, и восстановлено Царство Израильское, и началась многолетняя эпоха непрерывных боевых подвигов, непрерывного геройства. Иуда – «Лев Израиля» – пал, как следовало льву. Войско его почти все разбежалось, испуганное грозною ратью царя Дмитрия.

«Но Иуда сказал: нет, да не будет этого со мною, чтобы бежать от них; а если пришел час нам, то умрем мужественно за братьев наших!» Иуда пал в жестокой битве. «Пал сильный, спасавший Израиля! И взяли Ионафан и Симон Иуду, брата своего, и похоронили его во гробе отцов его, в Модине».

Вот какою геройскою памятью запечатлены камни неведомого теперь Модина.

Левее дороги, тоже на холмике, бедная арабская деревушка, в которой так странно звучит священное с детства название – Эммауса. Однако и об Эммаусе Евангелия столько же споров, сколько о Модине. Эммаус отыскивают и в Кубабе, по дороге в Рамле, и еще с большим вероятием в том живописном селении Колония, в котором нам предстоит обедать и откуда начинается последний подъем на горы Иудейские.

Колесница наша въезжает в долину, поросшую деревьями, Вади-халил. Кучка арабов с верблюдами и овцами сбилась вокруг громадной каменной трубы, глубоко идущей в каменистую почву. Это Бир-Эюб – колодезь Иова, из которого не упустит напоить свой скот ни один туземец. Сейчас же в стороне, на склоне скалы, развалины монастыря Иова.

Теперь мы совсем забираемся в горные теснины. Вади-халил – тенистый и узкий проход, в котором немного лет тому назад разбойники чаще всего останавливали купцов и богомольцев. Впрочем, теснина эта прозвана не по имени разбойника, а по имени благочестивого отшельника Имама-Али, мимо фонтана и рощ которого пришлось нам потом проезжать. Почти у самого входа в теснину два-три домика «Ворот Долины» – «Баб-эль-Вади».

Тут тоже маленькая таверна, и, так как ее держит еврей, а не англичанин, то наш немец предпочел ее Латруну, чтобы дать немножко передохнуть и нам, и утомленным лошадкам своим.

Наши три итальянца обогнали нас и уже хозяйничали в трактире. Но, кроме яиц всмятку и самого невозможного залежавшегося сыра, не нашлось ничего в нечистоплотных шкафах нечистоплотного еврея, несомненного потомка по прямой линии одного из распинателей Христа.

Выручил нас ничем не заменимый русский самовар, в котором жена приготовила нам свой русский чай совсем по-русски, да столь же неизбежный турецкий кофе, которого не успел вконец испортить даже еврей. Мы весело проболтали часа полтора в этой неожиданной молодой компании и, ободренные ярким солнышком еще более, чем русским чаем, вместе двинулись далее на приступ Иудейских гор. Утро было восхитительное, подъемы и спуски ужасные. Бесконечная каменоломня, которую здесь величают большою дорогою, выбивала из сил и лошадей и пассажиров, и нужно было изумляться, как десять раз не рассыпались колеса немецкого фургона и сам он не перевернулся вверх дном. Все мы то и дело вылезали и шли целые версты пешком. Самый тряский осел на подобной дороге был бы гораздо покойнее невыносимого экипажа, и нельзя было сомневаться, что человек, привыкший, подобно мне, много ходить, дошел бы до Иерусалима пешком гораздо скорее, чем дотащат нас до него по этим нескончаемым горам и по этим безобразным обвалам камней истощенные лошаденки… Тем не менее на душе было беззаботно и радостно; цветущая и зеленеющая долина, облитая жарким утренним солнцем, словно расстилала свои яркие ковры и в моем упоенном сердце.

Густая зелень рожковых деревьев, держидерева и одичавших олив провожала нас везде. Следы обширных террас, засаженных оливковыми садами и виноградом, попадались на каждом шагу. Несомненно, что эта долина, соседняя со столицею Иудеи, была в древности густо населена деятельными садоводами и виноделами. Нельзя не залюбоваться здешними многовековыми маслинами, которые целыми рощами еще покрывают склоны холмов… Стволы их кажутся свитыми из бесчисленного множества серых железных канатов, между которыми просвечивают черные гнезда пустого дупла. Листва их тоже какая-то сине-серая, будто пылью пропитанная, и дает самую скудную тень. Это дерево каменистых пустынь и солнечного зноя приготовляет в своих сухих недрах вместо кислой или сладкой влаги плода, утоляющего жажду, густую струю горячего масла.

Огромные серые ящерицы то и дело снуют по этим серым стволам, ныряя сквозь бесчисленные лазейки в черную пустоту этих древних нерукотворных башен своих, быстро скользя, как проворная рыбка в воде, под кучами таких серых камней. Эти ящерицы не похожи на наших: они тоже кажутся словно железными, как и деревья, в которых они живут. Когда такие крупные жирные ящерицы перебегают во множестве дорогу, задрав высоко хвост и головы, на своих довольно высоких ногах, издали кажется, что это стаи каких-то странных серых птиц спасаются в свои каменные норы от грома наших колес. Маленькие змейки почти так же часто выскакивают из-под ног, без оглядки улепетывая в те же спасительные камни.

На самой дороге мы миновали так называемые «дерева имама Али», тенистую рощицу, олив и смоковниц, приосеняющих старый фонтан и невдалеке развалины старой мечети. В этих угрюмых каменных теснинах, где воду можно найти только в редкие месяцы дождей, устроить колодезь с водою есть поистине подвиг святого, достойный благословения потомства.

Вид местности вблизи Эммауса. С гравюры XIX в.

От тысячелетней истории прошлого уцелели еще в этой стороне гор не одни только древние маслины. Нет никакого сомнения, что местность, по которой теперь мирно плетутся немецкие рыдваны с русскими, французскими и итальянскими туристами, есть именно поле тех жестоких и бесчисленных битв, которыми древний кочующий Израиль очистил себе место среди воинственных и цивилизованных народов, густо населявших тогда страну Ханаанскую. Очень может быть, что даже эта Вади-халил есть не что иное, как пресловутая долина Аиалонская, над которою, по сказаниям Библии, совершилось известное чудо Иисуса Навина.

«И сказал Иисус пред Израильтянами: “Стой солнце над Гаваоном, и луна над долиною Аилонскою!” И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим». По крайней мере сейчас над долиною Али, в горах ее северного берега, до сих пор стоит деревушка Яло, а несколько верст восточнее нее другая деревушка Гиб, или Джиб, которой положение и имя невольно напоминают Гаваон, когда-то один из важнейших городов Хананейского союза, единственный город, избежавший хитростью кровавой участи Иерихона, Гая и других ханаанских городов, завоеванных Иисусом Навином.

Жутко читать в Библии вдохновенную, смертоносную эпопею этого завоевания. От суровой фигуры могучего вождя израильского, который в каком-то религиозном восторге, с какою-то фанатическою неумолимостью жреца, совершающего заклание перед жертвенником своего грозного Иеговы, безостановочно «предает концу копия» царей, города, народы, веет смертным холодом, как от крыльев какого-нибудь беспощадного ангела-истребителя апокалипсических видений.

«Вывели к нему из пещеры пятерых царей тех: царя Иерусалимского, царя Хевронского, царя Иармуфского, царя Лахисского и царя Еглонского. Поразил их Иисус и убил их, и повесил на пяти древах». В тот же день взял Иисус Макед и поразил мечом царя его и предал заключению их и все дышащее, что находилось в нем, никого не оставил, кто бы уцелел!»

После Македа он идет в Ливну (вероятно, теперешняя деревня Лифта около самого Иерусалима).

«И предал Господь и ее в руки Израиля, и царя, и истребил ее Иисус мечом и все дышащее, что находилось в ней, никого не оставив в ней, кто бы уцелел!»

За Ливной следует Лахис.

«И предал Господь Лахис в руки Израиля, и взял он его на другой день и поразил его мечом, и все дышащее, что было в нем, и истребил его так, как поступил с Ливною».

За Лахисом Еглон, за Еглоном Хеврон, за Хевроном Давир, и дальше и дальше, бесконечно развивающимся роковым свитком, чередуются один за другим в тех же немногих суровых и коротких словах приговоры истребления и смерти целым царствам.

И поразил Иисус всю землю нагорную и полуденную и низменные места, и землю, лежащую у гор, и всех царей их. Никого не оставил, кто уцелел бы, и все дышащее предал заклятию, как повелел Господь Бог Израилев!»

Наступает новый ряд битв, с другой стороны Палестины, с царем Асорским, собравшим против Израиля подвластных ему царей.

«Асор же прежде был главою всех царств сих». Опять те же поражения, то же истребление «всего дышащего».

И поступил Иисус с ними так, как сказал ему Господь: коням их перерезал жилы и колесницы их сжег огнем». «Взял Асор и царя его убил мечом. И побили все дышащее, что было в нем, мечом, предав заклятию; не осталось ни одной души, а Асор сжег он огнем. И все города царей сих, и всех царей сих взял Иисус и побил их мечом, предав их заклятию, как повелел Моисей, раб Господень! Не отступил ни от одного слова во всем, что повелел Господь Моисею».

В приливе горделивого упоения строгим исполнением священного долга поет свой однообразный ужасный припев этот беспощадный жрец смерти.

Было бы в высшей степени несправедливо видеть в этой неумолимости вождя израильского только возмутительную жесткость. Невозможно судить тысячелетнюю древность по кодексу нашей теперешней нравственности. Вероятно, мир должен был поглотить много крови, пока насытился, пока пресытился ею и ощутил наконец к ней теперешнее неодолимое отвращение.

В древние века человечество проливало свою кровь просто, смело и щедро потому, что везде царил закон крови. Израиль вынес из Египта, вытерпел в пустыне, нашел в земле Ханаанской те же обычаи крови, вкусы крови. С такою же беспощадностью, как он истреблял нечестивых хананейцев, истребляли фараоны Египта его первенцев, и амаликитяне пустыни – его мужей.

Ужас был тогда основою закона, общества, царства, основою международных отношений. Или сам испытывай ужас и покоряйся, страдай, или внуши ужас другому и владычествуй над ним, повелевай ему.

Когда первые соглядатаи Израиля вернулись из окрестностей Хеврона в пустыню Фаран, они рассказывали: «Народ, живущий на земле той, силен, и города укрепленные, весьма большие. Там видели мы исполинов, сынов Енаковых, от исполинского рода, и мы были в глазах наших пред ними, как саранча». И подняло все общество вопль, и плакал народ во всю ту ночь: «О, если бы мы умерли в земле Египетской или умерли бы в пустыне сей!»

Ужас перед сынами Енаковыми, овладевший евреями, был так велик, что они предпочли лучше вернуться в пустыню и странствовать в ней несколько лет, пока решились наконец пробраться в Обетованную землю далеким обходом, из-за Мертвого моря, через земли моавитян и аммонитян, к Иордану и Иерихону, откуда уже началось кровавое победное шествие Иисуса Навина.

Панический ужас Израиля перед сынами Енака ему теперь необходимо было заменить таким же паническим ужасом этих, некогда страшных сынов Енака, перед торжествующим народом Господним. Места для обоих не было; народу Господню необходимо было взять наследие Авраама и Иакова, издревле обещанное ему его Богом, или лечь костьми.

Перед этою роковою задачею жизни и смерти целого народа должны были отступить назад все другие человеческие соображения и человеческие чувства, и неумолимый истребитель врагов неминуемо должен был стать священнейшим героем народа, вернейшим исполнителем завета Божия.

Долина Вади-халил кончается и местность делается еще гористее, но уже гораздо открытее. С высоты одного крутого подъема мы вдруг неожиданно увидели голубую, нежную, как сон, равнину моря. Как чудная, миниатюрная акварель, вырезывались на его фоне белые домики Яффы. Ближе виднелась Рамле со своими садами пальм. Вся долина Саронская была видна нам с птичьего полета. Но уже теперь видна не одна долина, а и весь рельеф горных высот. Города и замки, запечатленные именами глубокой древности, торчат на неприступных вершинах, владычествующих над окрестностью. Это старый Сорис, Кастель, Соба, Кариат, Эль-Энаб, но всех дальше и всех выше поднимается отовсюду видный Неби-Самуил.

Сорис – это, конечно, древний Сора или Цора Библии, родина Самсона.

Сора находилась на рубеже Филистимской земли, и несомненно, что филистимляне легко смешивались в этих местностях с иудеями. Очень может быть, что и богатырь Самсон был от крови какого-нибудь исполина, из племени сынов Енаковых, хотя ему еще при рождении предсказано: «От самого чрева младенец сей будет Назорей Божий и он начнет спасать Израиля от руки Филистимлян». Недаром так по вкусу ему приходились необрезанные филистимлянки, и недаром он всю жизнь свою странствовал по их городам и селам, то в Фимнафе, где взял жену у филистимлянина, то в Аскалоне, то в Газе у блудницы, то в долине Сорек у Далилы. Словом, жил и умер среди филистимлян.

На вершине перевала громадная куча белых камней у края дороги носит название «Моктал-Али-Мехсин» – «Убийство Али Мехсина»!

Это одно из самых пригодных, самых внушительных названий для этой разбойничьей местности. Отсюда дорога круто сбегает теперь в узкую, заросшую деревьями долинку и тянется под грозными домами-замками Кариет-эль-Энаба, библейского Кариаф-Иарима. У Кариаф-Иарима (горы лесов), который еще раньше назывался Кариаф-Ваал (гора Ваала), или просто Ваал, сходились пределы Иуды и Вениамина, и почти тут же был рубеж Филистимской земли. Это положение делало неприступное ущелье Ваала очень важным пунктом древности.

Когда ковчег Завета, отнятый у недостойных сынов Илия, переходил из одного филистимского города в другой, из Азота в Геф, из Гефа в Аскалон, поражая везде язычников смертью и болезнями, то филистимляне запрягли наконец двух чистых тельцов в колесницу ковчега и пустили их по воле.

Тельцы привезли ковчег в пограничный иудейский город Вефсамису. Но тут 50 000 народа были поражены смертью, за то, что дерзнули заглянуть в святыню. Тогда послали в соседний Кариаф-Иарим с просьбою взять от них ковчег.

«Пришли жители Кариаф-Иарима и взяли Ковчег Господа и принесли его в дом Аминодава на холм». Там 20 лет пребывала эта Святыня Израиля.

Теперь это местечко зовется попросту Абу-Гош, в память того смелого разбойника-шейха, который охранял некогда паломничество Шатобриана, останавливал нашего Муравьева и который долго гнездился в этих неприступных землях, наводя ужас на окрестности со своими шестью братьями и чуть не целою сотнею детей их, как истинный наследник древних патриархов Иудеи. Абу-Гош очень живописен и очень характерен. Он так и просится под карандаш художника. Внизу его скал, близко от дороги, прекрасно сохранившиеся развалины обширного готического храма времен Крестовых походов, на стенах которого еще уцелели остатки фресок и мозаик – это старая церковь пророка Иеремии, принадлежащая теперь французскому правительству. Ниже ее в чаще деревьев и ключ грозного пророка. Во время Шатобриана вся долина эта и самая деревня носили имя Иеремии, который, по преданию, родился здесь. В этой узкой теснине арабы собирали тогда и пошлины с путников.