Наваждение

Глава 7

РОМА

Логинов швыряет газету на стол с такой силой, что дерево, кажется, трещит под ударом. Я смотрю на первую страницу, и внутри меня что-то дёргается — не то смех, не то удовлетворение.

Фотография.

Мы с Катей стоим друг напротив друга на крыльце её дома. Наши глаза прищурены, губы искривлены в гримасах, и наши средние пальцы почти соприкасаются — замерли в миллиметре друг от друга, как два ковбоя на дуэли перед выстрелом. Заголовок жирными буквами кричит с полосы:

«КАКИЕ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ДЕТЬМИ ГРОМОВОЙ И ЛОГИНОВА???»

Три вопросительных знака. Для драматизма.

Катя стоит напротив меня, и её лицо белое как мел. Буквально — ни кровинки. Она пялится на газету, будто завороженная, как кролик перед удавом. У меня возникает импульс достать телефон и сфотографировать её реакцию — это было бы эпично. Но я думаю, что это перебор. Даже для меня.

Лицо её отца — прямая противоположность. Оно почти фиолетовое. Такой багровый оттенок бывает либо при гипертоническом кризе, либо когда человек вот-вот лопнет от ярости. Логинов балансирует на грани.

— Очень классное фото получилось, — говорю я, лениво растягивая слова, и чувствую, как мама сверлит меня взглядом. — По крайней мере, я себе нравлюсь. А вот Катя подкачала.

Я лгу. На самом деле на фото она выглядит дико — зубы оскалены, глаза горят, в каждой линии тела вызов. Меня это не должно так возбуждать. Серьёзно, не должно. Но клянусь, когда я смотрю на это фото, я чувствую, как в штанах становится тесно.

Вероятно, это не лучшая ситуация, чтобы демонстрировать эрекцию на дочку этого придурка. Я делаю мысленную пометку: «Рома, держи себя в руках. Буквально».

Мама смотрит на меня, и в её взгляде — злость. Не удивление. Злость.

— Рома! — предупреждает она, и её голос звенит как натянутая струна.

— О чём, чёрт возьми, вы двое думали? — Логинов ударяет кулаком по столу — с такой силой, что бумага подпрыгивает в воздухе, а моя забытая чашка с кофе жалобно звенит.

Я смотрю на Катю. Она по-прежнему не смотрит на меня. Её взгляд приклеен к газете, как будто она надеется, что та исчезнет под действием силы воли.

— Коль… — мама делает шаг вперёд, протягивает руку, но он даже не смотрит в её сторону.

— Всё не так плохо, как кажется, пап, — голос Кати звучит мягко, почти ласково. Но я слышу в нём сталь. Она дрожит, но не ломается.

— Не так плохо, как кажется? — он снова сжимает кулак, и его лицо становится ещё багровее. Ему правда нужно заняться собой. Может, медитировать. Или покурить травки. Потому что сейчас он — ходячий кусок нервов, который взорвётся при малейшей искре. — Скажите мне! По-вашему, так должна выглядеть дочь будущего мэра на первой полосе газеты? Указывая средним пальцем на сына моей будущей жены?

Я молчу. Мысленно хвалю себя за превосходный акт самоконтроля. Потому что вертится на языке кое-что поинтереснее. Например, что было бы лучше, если бы в заголовке написали, что мы трахались? Это бы действительно подняло рейтинги продаж.

Но я не говорю. Я вообще сейчас ангел. Почти.

Катя удивляет меня. Она вдруг выпрямляется, и в её голосе появляется что-то почти насмешливое.

— Я имею в виду, ничего страшного, так как это не первая полоса. Это просто небольшая заметка…

Я пытаюсь сдержать смех. Правда пытаюсь. Но он вырывается — короткий, резкий, похожий на лай. Не смех даже, а всхлип неверия.

Логинов переводит на меня свой тяжёлый взгляд.

— Думаешь, это смешно? — спрашивает он, и в его голосе — столько холода, что мог бы консервы замораживать.

Я закатываю глаза. Потому что серьёзно?

— Это всего лишь статья в газете, — говорю я. — Это не конец света.

Он делает шаг ко мне. А потом ещё один. И ещё. И вот он уже вплотную, я чувствую запах его одеколона — дорогого, резкого, старомодного. Его рука хватает меня за воротник рубашки.

И тут я начинаю злиться.

Руки прочь. Это моё правило. Не трогайте меня, если не хотите потерять пальцы.

— Не конец света? — он прищуривается, его лицо в нескольких сантиметрах от моего. — Ты, заносчивый засранец. Твоя мать позволяет тебе очень многое. Ты тратишь её деньги…

Я грубо отталкиваю его руки. Резко. Так, что он делает шаг назад.

— Ты хочешь поговорить об этом? — цежу я сквозь зубы, и в моём голосе столько отвращения, что воздух вокруг, кажется, скисает.

— Прекратите!

Это Катя. Она кричит на нас. На отца. На меня. На всю эту ситуацию.

Звук её голоса — пронзительный, звонкий — настолько поразителен, что Логинов замирает. Смотрит на неё с открытым ртом. Я думал, у него челюсть отвалится.

— Что ты только что сказала? — переспрашивает он, и в его голосе — растерянность. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Особенно его идеальная доченька.

— Я думаю, нам всем здесь нужно успокоиться, — мама говорит из дальнего конца стола, и её голос звучит так, будто она уговаривает капризных детей в песочнице. — Коля, он не твой ребёнок. Он мой сын, и я буду благодарна, если ты не…

— Не надо, Мила, — я поднимаю ладонь, останавливая её. Не хочу, чтобы она за меня воевала. Тем более так.

— Я не хочу слышать, как ты называешь свою мать по имени, как будто она одна из твоих друзей, — бубнит Логинов, и его тон такой нравоучительный, что меня передёргивает.

— Тогда хорошо, что у тебя нет права голоса в этом вопросе, не так ли? — я смотрю на него сверху вниз. Я выше. И мне плевать на его авторитет.

— Коля! — мама повышает голос. — Я сказала, что это мой ребёнок. У нас с Ромой такие отношения. И ты не в праве вмешиваться и менять это.

— Твой ребёнок уже взрослый, — Логинов говорит громче, почти срываясь на крик. — Не ребёнок. И пора начать относиться к нему как к взрослому. Вы оба взрослые и…

Катя снова кричит.

На этот раз она закрывает уши руками — ладонями, как ребёнок, который не хочет слышать, как ссорятся родители. Её лицо искажено.

— Господи, да прекратите уже этот балаган! — кричит она, и в её голосе — боль. Настоящая, живая боль, от которой у меня что-то сжимается в груди.

— Екатерина, — голос Логинова становится холодным, как лёд в Антарктиде. — Ты не будешь произносить имя Господа напрасно в этом доме.

В этом доме. В котором он живёт с новой женщиной, а умершую жену даже не поминает. Ирония, блядь.

— Я просто не могу слушать больше ни секунды этого спора! — её голос срывается на фальцет, она почти плачет, но держится. — Да, мы с Ромой подставили друг друга. Да, это написано в газете. Да, это проблема перед выборами. Мне жаль, что о вашей помолвке было объявлено таким образом. Но ты не думал, что, может быть, тебе следовало предупредить меня раньше, что ты снова женишься?

Отец смотрит на неё. В его глазах — что-то вроде шока. Как будто его дочь только что ударила его его же оружием.

Я отступаю назад, скрещиваю руки на груди и даже не пытаюсь скрыть улыбку. Она расползается по моему лицу, как масло по сковороде. Я не думал, что в папиной дочке такое есть. Серьёзно. Я не ожидал. Она отчитывает его. При мне. При маме. И он — этот важный депутат, который только что хватался за мой воротник, — он не знает, что ответить.

— Я думал, что ты захочешь услышать это от нас двоих и в домашней атмосфере… — начинает он, и в его голосе появляются обороняющиеся нотки.

— Да, пап, — Катя кривит губы в подобии улыбки, но в ней нет тепла. — Я уверена, что именно так везде советуют делать во всех книгах по воспитанию.

Сарказм. У неё есть сарказм. Я почти горжусь.

— Я принял решение, которое, как мне казалось, было наиболее подходящим…

— Ты держал эти отношения в секрете! — она срывается на крик, и в этом крике — всё, что она копила годами. Все невысказанные слова. Вся боль. — Ты понимаешь, как ты себя ведёшь? Ты собирался врезать Роме посреди кухни! Ты не видишь здесь иронии? Мама возненавидела бы тебя за такие поступки, и ты это знаешь.

Мама.

При упоминании её матери воздух высасывается из комнаты. Физически. Становится трудно дышать. Цвет стекает с лица Логинова, как вода из опрокинутого кувшина. Он бледнеет так быстро, что я почти вижу, как кровь отливает от его щёк.

Но Катя не останавливается.

Она уже набрала скорость, её голос звенит, как натянутый трос, который вот-вот лопнет.

— Ты привёл их… — она не смотрит на меня, просто указывает рукой в мою сторону и в сторону мамы, словно мы экспонаты в музее ужасов. — К нам домой! К ней домой.

— Она мертва! — Логинов взрывается. Его голос гремит, как гром. — Твоя мать мертва уже четыре года!

Тишина.

Мёртвая, звенящая тишина.

Катя смотрит на отца. Её глаза блестят — кажется, ещё секунда, и слёзы польются. Но она держится. Она сглатывает, поджимает губы и говорит почти шёпотом:

— Я не хочу об этом говорить.

Она проходит мимо меня. Даже не взглянув. Даже не повернув головы. Просто идёт к выходу, и её шаги по паркету звучат как удары метронома, отсчитывающие последние секунды чего-то, что уже умерло.

Я стою на месте минуту. Может, больше. Тишина в комнате становится осязаемой — тяжёлой, липкой, как патока.

Логинов наклоняется над столом. Обе ладони вытянуты, пальцы упираются в полированную поверхность. Голова опущена. Он похож на человека, которого только что переехал поезд.

И я чувствую странную вещь. То, чего не должен чувствовать по отношению к дочери этого мудака.

Мне жаль Катю.

По-настоящему. Не так, как жалеют прохожих на улице. А так, как будто что-то внутри переворачивается и просится наружу.

Мама смотрит на меня. В её глазах — боль. Боль за меня? За Катю? За эту ситуацию? Я не знаю. И не хочу знать.

— Рома… — начинает она.

Я прерываю её, прежде чем она успевает сказать ещё хоть слово. Потому что если она скажет сейчас что-то правильное, взрослое, разумное — я, кажется, взорвусь.

— К чёрту это дерьмо, — говорю я, и в моём голосе — брезгливость, но она прикрывает что-то другое. Что-то, что я не хочу в себе признавать. — Я ухожу.

Я разворачиваюсь и выхожу из кухни, не оглядываясь. Не хочу видеть их лица. Не хочу думать о том, что только что произошло.

На крыльце я достаю сигареты и закуриваю трясущимися пальцами.

Впервые за долгое время мои руки дрожат.

Я затягиваюсь глубоко, смотрю на газету, которую кто-то оставил на ступеньках. На первой странице — мы с Катей. Два идиота, показывающие друг другу средние пальцы. И подпись: «Какие отношения между детьми Громовой и Логинова?»

Какие отношения, блядь?

Я не знаю. Сам не знаю.

Но я хочу это выяснить. Даже если это меня уничтожит.

Глава 8

РОМА

Я поднимаюсь по лестнице в спальню, но, честно говоря, мои мысли не здесь. Я думаю о ней. Ушла ли Катя? Сбежала ли в свою комнату, чтобы там развалиться на куски? Или она сейчас стоит у окна, смотрит на этот дурацкий идеальный газон и ненавидит весь мир?

Захожу к себе, хватаю пачку сигарет с тумбочки и собираюсь выйти обратно в коридор, когда замечаю её дверь. Приоткрыта. Совсем немного. Тонкая полоска света падает на половицы, и я замираю.

Стою там несколько секунд, как идиот, решая — хочу ли я что-то сказать? Нужно ли? Имею ли я право?

А потом дверь распахивается.

Она смотрит на меня с удивлением — таким искренним, что я почти чувствую себя виноватым. Почти.

Катя громко вздыхает, качает головой, и в этом жесте — вся усталость, которую она накопила за последние сутки.

— Серьёзно? — её голос звучит устало, раздражённо, обречённо. — Громов, мне не нужна твоя чушь прямо сейчас. Я не в настроении. Я ухожу.

— Хочешь, составлю компанию?

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать. И я сам удивляюсь себе.

Её идеальная бровь приподнимается — так высоко, что, кажется, может улететь в стратосферу.

— Ты, блядь, шутишь?

— Нет… Правда, — я поднимаю руки в жесте капитуляции и чувствую себя идиотом. Потому что я правда не шучу. В ней есть что-то такое, что выводит меня из себя. Переключает какие-то рычаги, о существовании которых я не подозревал.

— Ты хочешь, чтобы мы сблизились по-братски? — она произносит это с такой иронией, что можно резать ножом.

— Я просто хочу выбраться отсюда, — отвечаю уклончиво. Не вру, но и не говорю всей правды.

Катя смотрит на меня несколько секунд, будто взвешивает. Потом резко кивает, перекидывает сумку через плечо и проходит мимо меня в коридор.

Я следую за ней — на полшага позади, так, чтобы видеть, как её волосы падают на спину, как она сжимает ремень сумки.

На этот раз у главных ворот стоит трое фотографов. Они курят, слоняются без дела, обсуждают что-то своё. Но как только мы выходим из дома, они оживают — подскакивают, будто их кнопкой включили, и направляют объективы на нас.

Вспышки. Щелчки. Этот знакомый, ненавистный звук.

Катя тихо ругается — я слышу, как она шипит сквозь зубы:

— Неужели им больше нечего делать?

— Роман, Екатерина! — кричит один из них, перекрикивая шум улицы. — Вы действительно ненавидите друг друга? У вас есть для нас комментарий?

— Занимайся своими делами, — бросает Катя, даже не поворачиваясь. А потом, не знаю, что на неё находит, она останавливается и говорит: — Серьёзно? Это всё, что вы хотите знать? Тогда можете сфоткать нас вместе. Будто мы друзья.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. И в её глазах — вызов.

Я кладу руку ей на плечо. Осторожно, почти невесомо. Но она не отстраняется.

— Улыбайся в камеру, — говорю я, ухмыляясь.

Я поднимаю большой палец вверх. Катя тоже улыбается — не той своей натянутой, дежурной улыбкой, а настоящей, почти хищной. Она кладёт руку на моё плечо и повторяет мой жест. Большой палец вверх. Лучшие друзья, блядь.

Фотографы разочарованно закатывают глаза — я буквально вижу, как их плечи опускаются. Им нужен был скандал. А получили двух идиотов с большими пальцами.

Мы быстро уходим, не сбавляя шага, и я чувствую её ладонь на своём плече ещё несколько мгновений после того, как она убирает руку.

Мы проходим достаточно далеко, прежде чем кто-либо из нас произносит слово.

А потом Катя смеётся.

Звук лёгкий, мелодичный, такой чистый, что у меня перехватывает дыхание. Я смотрю на неё, потому что не помню, чтобы раньше слышал её смех. В колледже она никогда не смеялась. Только улыбалась — той правильной, выверенной улыбкой. А сейчас она запрокидывает голову, закрывает глаза, и смеётся так, будто с неё слетели все цепи.

Когда она наконец останавливается, её глаза блестят, щёки розовые, и она смотрит на меня с лёгким смущением.

— Что? — спрашивает она.

— Ты смеёшься как сумасшедшая, — говорю я.

Она пожимает плечами, и в этом жесте — столько небрежной, непривычной лёгкости, что я почти ей завидую.

Я вытаскиваю пачку сигарет, привычным движением достаю одну.

— Хочешь? — спрашиваю, протягивая.

Катя качает головой. Отрицательно. Но без того отвращения, которое было раньше. Просто — нет, спасибо.

Мы идём дальше, и я чувствую, как тишина между нами становится другой. Не враждебной. Не напряжённой. А… почти comfortable.

— Я так понимаю, вы тоже едете в летний дом? — спрашивает она, — Почему ты слушаешь свою мать? Мог бы поехать куда-нибудь отдыхать.

— Милана открыла счёт, — я делаю паузу, подбирая слова. Это звучит мерзко даже для меня. — Если я буду послушным мальчиком, она переоформит его на моё имя.

Катя не комментирует. Только смотрит прямо перед собой.

— А правда, — спрашиваю я, и сам не знаю, зачем мне это знать, — что тот дом принадлежал твоей матери?

Она пожимает плечами, но я вижу, как её лицо меняется. Становится закрытым, отстранённым.

— Это было её любимое место, — говорит она тихо. — Когда я была ребёнком, мы с мамой отдыхали там каждое лето.

— И он везёт туда Милу, — я не спрашиваю. Я констатирую факт. — Это хуёво с его стороны.

— Ничего страшного, — отвечает она, но я вижу, что Катя лжёт. Это читается в том, как дёргается её уголок губ, как она сжимает лямку сумки. — Твоя мама кажется неплохой женщиной. Но мне тоже странно, что ты называешь её по имени.

Мы останавливаемся у входа в метро. Вокруг люди, спешащие по своим делам, никто не обращает на нас внимания.

— Ты имеешь в виду — вместо «мамочки»? — ухмыляюсь я, пытаясь сбить напряжение.

Она не улыбается.

— А куда мы вообще идём? — спрашиваю я, доставая сигарету. Мне хочется курить. Хотя прошло всего десять минут с последней затяжки. Но Катя заставляет меня нервничать. Или, скорее, я чувствую раздражение из-за того, каково было видеть её, стоящую рядом со мной, с рукой, небрежно перекинутой через моё плечо перед камерами. А может быть, я раздражён, потому что не трахался уже десять дней? Это рекорд. Позорный рекорд.

— Я не знаю, — говорит она, и в её голосе — усталость и облегчение одновременно. — У меня не было никаких планов.

— Ты не похожа на легкомысленную девушку, — замечаю я. И добавляю после паузы, потому что не знаю, зачем это говорю: — И я могу не ехать в этот летний дом, если тебя это беспокоит.

Она смотрит на меня. Долго. Потом отводит взгляд.

— Поехали, — говорит просто. И спускается в метро.

Мы едем чёрт знает куда. Я не слежу за станциями, не запоминаю названия. Мы говорим об обычных вещах — ничего серьёзного. Кажется, теперь она меньше раздражается. Она даже смеётся — пару раз, искренне, когда я рассказываю о некоторых маминых друзьях, голливудских знаменитостях, которые вели себя так, будто сценарии их жизни писал сумасшедший. Я рассказываю о скандалах, которые реально были, и она слушает с открытым ртом.

Я говорю ей, что наша маленькая фотография со средними пальцами — это мелочь по сравнению с тем, что творится в мире маминого шоу-бизнеса.

Она смеётся, и это мило. По-настоящему мило.

— А сейчас куда? — спрашиваю я, когда мы выходим на очередной станции.

— Никаких планов, — Катя пожимает плечами, и в этом жесте — вызов и свобода, которых я в ней раньше не замечал. — Просто не хочу находиться даже рядом с домом. У тебя есть предложение получше?

Я поднимаю руки в притворной капитуляции:

— Как хочешь, принцесса.

Она игнорирует прозвище — впервые за всё время. Не огрызается, не закатывает глаза. Просто идёт дальше, и я следую за ней.

Мы идём не спеша, пока не добираемся до парка. Деревья, скамейки, редкие прохожие. Спокойно. Тихо.

— Ты не так уж плоха, — говорю я, нарушая молчание. — Я имею в виду, для высокомерной суки.

Она смеётся. Не обижается. Смеётся!

— Не могу поверить, что ты только что меня так назвал, — качает она головой, но в голосе — веселье.

— Сучка? — уточняю я.

— Люди думают, что я стерва? — спрашивает она, и в её голосе вдруг появляется неуверенность. Я никогда не слышал её неуверенной.

Честный ответ — да. Но я пожимаю плечами:

— Кого волнует, что они думают?

Она смотрит на меня долго и пристально. Изучает, будто видит впервые.

— Лучше, чем быть избалованным мудаком, — говорит она тихо.

Я ухмыляюсь. Потому что она права.

— Как скажешь, заучка.

Мы молчим несколько минут. Хорошо молчим. Я не хочу нарушать тишину, которая установилась между нами, словно какое-то заклинание.

— А ты? — спрашиваю я.

— А что я? — она поворачивается ко мне.

— Чем ты хотела бы заняться по жизни? Или твоя жизнь уже расписана твоим отцом?

Она горько смеётся. В этом смехе — столько боли, что мне хочется взять её за руку. Но я не делаю этого.

— Неважно, чем я занимаюсь, — говорит она. — Как ты правильно заметил, всё идёт по плану отца.

Мы подходим к скамейке и садимся плечом к плечу. Я осознаю нашу близость — почти касание. Моё плечо чувствует тепло её плеча через ткань одежды. Она ничего не говорит, и я ничего не говорю. Мы просто сидим тихо, смотрим на деревья, на небо, на людей, которые проходят мимо и не знают, кто мы.

Потом мы встаём, чтобы уйти.

Я тянусь к её руке, чтобы помочь подняться — машинально, не думая. Она спотыкается на ровном месте, хватается за меня, и мы замираем.

Мой взгляд падает на её грудь. Потом поднимается к губам. Катя вздыхает — глубоко, прерывисто, — и я зацикливаюсь на её нижней губе. На том, как она приоткрывается в замедленной съёмке. Как её язык — медленно, будто невзначай — проводит по губе, увлажняя её.

Я представляю, как эти губы могут быть нежными на ощупь. Какими они были той ночью.

В штанах мгновенно становится тесно.

Я не думаю. Я просто наклоняюсь и впиваюсь в её губы — резко, жадно, словно умирал без этого.

Она издаёт томный вздох — этот звук вплавляется в мой мозг, как клеймо. Её язык встречается с моим, и это не поцелуй, это битва. Она сжимает мою рубашку в кулак, притягивает меня ближе, выгибает спину так, что её бёдра прижимаются к моему стояку, и я чувствую, как схожу с ума.

Мои руки хватают её ягодицы — грубо, требовательно. Мне плевать, где мы. В парке. На скамейке. При людях. Я хочу сорвать с неё одежду и трахнуть прямо здесь, посреди бела дня, не обращая внимания ни на что.

А потом — так же внезапно, как началось — всё заканчивается.

Она упирается ладонями в мою грудь и толкает. Сильно. Я отступаю назад, и в моей голове — туман. Она вытирает рот рукой, будто я прокажённый, от которого не терпится избавиться.

Я смотрю на неё, пытаясь понять, какого чёрта она здесь играет. Но в моём мозгу не осталось крови — вся ушла вниз. Всё, что я знаю сейчас, это то, что член взорвётся, если я не сделаю хоть что-то. А она выглядит так, будто съела тухлое яблоко.

— Не надо, Рома… — Катя поднимает руку в знак протеста. Ладонь между нами, как баррикада. Как будто я, блять, схватил её и поцеловал против воли. Как будто она не стонала в мои губы буквально секунду назад. Как будто она не тёрлась о мой член, как о волшебную лампу, загадывая желание.

— Что не так, принцесса? — спрашиваю я горько. Голос хриплый, чужой.

Катя качает головой. Её пальцы всё ещё прижаты к губам. Губы распухли, кожа вокруг них покраснела от моего поцелуя, и это самое сексуальное зрелище, которое я видел за последние десять дней.

— Этого больше не произойдёт, — говорит она, но её голос дрожит.

— Не волнуйся, — выплёвываю я, и в моих словах — злость, разочарование, желание и ещё что-то, чему я не знаю названия. — То, что я хотел быстро трахнуться, ничего не значит.

Она смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать. Может быть, это разочарование. Может быть, обида. Может быть, она сама не знает, что чувствует.

— Просто… — она запинается. Сглатывает. — Просто не прикасайся больше ко мне.

Я не могу сдержать смех. Он вырывается злым, рваным, неуместным.

— Не прикасаться? — переспрашиваю я, и в моём голосе — издевка. — Не волнуйся, принцесса, твоя киска не волшебная. Мне не составит труда держать мой член подальше от тебя.

Она прищуривает глаза. Сжимает челюсти так, что я вижу, как играют желваки.

— Хорошо, — говорит она ледяным тоном. — Я рада это слышать. Мы должны быть взрослыми. Друзьями. Мы должны вести себя прилично.

Очевидно, у моего члена ужасный вкус на женщин. Катастрофический.

— Вернёмся домой? — она спрашивает почти шёпотом. В голосе — надежда и страх одновременно.

Я пожимаю плечами. Достаю из заднего кармана пачку сигарет.

— Нет, — говорю я. — Я думаю, что просто собираюсь кого-нибудь трахнуть. Нет смысла иметь эрекцию и не иметь возможности её использовать.

Я говорю это только для того, чтобы причинить ей боль. И это работает. Она моргает несколько раз — быстро-быстро, как будто пытается сдержать слёзы. Стоит, сжав руки в кулаки.

— Хорошо, — её голос — как лёд. — Веселись.

Она разворачивается и уходит. Я смотрю, как её фигура удаляется по аллее, как волосы падают на спину, как она поднимает голову и не оборачивается.

Может быть, она и была хорошей подстилкой. Но таких девочек — пруд пруди. Она мне не нужна.

Я глубоко затягиваюсь, выпускаю дым в небо и повторяю это снова и снова.

Она мне не нужна.

Чёрт возьми.

Она мне не нужна.