Наваждение

Глава 1

Он стоит, прислонившись к дверному косяку, и даже не пытается изобразить удивление. Наоборот — кривая усмешка так и застыла на его губах, будто он ждал этого момента. Рома выглядит до неприличия довольным. Самодовольным. Сытным. И это бесит настолько, что руки чешутся подойти и стереть эту наглую ухмылку с его лица. Размазать. Убрать.

Но я не двигаюсь. Стою как вкопанная, посреди гостиной, в которой выросла, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Нет, громче. Мне кажется, этот стук слышат все — и мамины фикусы, и хрусталь в серванте, и он. Особенно он.

Роман Громов.
Дьявол во плоти.
Дьявол с самыми голубыми глазами на свете — настолько светлыми, что в них больно смотреть. И этот дьявол сейчас в моём доме. Среди папиных дипломов и запаха ванили из кухни.

Его взгляд задерживается на мне. Всего на секунду, но этого хватает, чтобы я провалилась — камнем в ледяную воду воспоминаний. Его дыхание, обжигающее шею. Моё тело, извивающееся от предвкушения — от того, что вот-вот случится. Как он прикусил край моей губы тогда, в темноте. От этого движения у меня перехватило дыхание — я до сих пор не понимала, что это было: удовольствие или боль. Граница стёрлась. Когда он кончиком пальца, а потом и членом коснулся меня там — самого сокровенного, самого запретного — я вздрогнула. Мелко, по-щенячьи. Рома тогда посмотрел на меня странно — с прищуром, с тенью сомнения, которую я так ненавидела. И спросил:

— Принцесса, скажи, что у тебя уже это было?

Я заставила себя рассмеяться. Громко. С вызовом. Хотя внутри всё тряслось — от страха, от стыда, от желания. В отличие от Громова, у меня не было ничего. Никакого опыта. Ноль. Я была пай-девочкой. Дочкой депутата. А у отца имелись чёткие ожидания относительно моей репутации — такие жёсткие, что дышать было трудно.

Никто и не пытался залезть ко мне в трусы. Серьёзно. За двадцать лет — ни один парень. Кроме Ромы. Которому плевать на правила. На папины связи. На ожидания. Ему всегда было плевать.

Неделю назад я сидела в ванной, сжимала телефон и повторяла себе: «Хватит быть синим чулком». Мне двадцать. Отец отправляет меня за границу — престижная работа, дипломатические рауты, будущее, расписанное на годы вперёд. И я точно не собираюсь уезжать с нетронутой девственностью. Как в восемнадцатом веке. Нет. Это не для меня.

Я сама написала ему первой.
Сама. Это важно.

Я помню, как он ответил через три минуты. И помню, как всё случилось.

— Скажи мне, принцесса, — его голос тогда был почти рыком, низким, с хрипотцой, от которой у меня подкашивались колени, — это ведь не в первый раз? Да?

— Конечно, нет, придурок, — соврала я, сжав челюсти так, что свело скулы. Сделала лицо каменным. Хотя пальцы дрожали. — Ты собираешься меня трахнуть или как?

Голос отца выдернул меня обратно в реальность, как холодный душ.

— Катюш, — сказал он, похлопывая Рому по плечу, как старого приятеля. — Ты знакома с Романом?

Знакома ли я с Ромой Громовым? Мои щёки полыхают так, что, наверное, это видно даже с улицы. Все в комнате, кажется, видят, что написано у меня на лице. Крупными красными буквами.

Да, папа. Я знаю его. В самом что ни на есть библейском смысле.
Знаю, какой он на вкус — горечь, соль и что-то сладкое, от чего хочется ещё.
Знаю, как он входит в меня — медленно, до хруста в позвонках, до звёзд перед глазами.
Знаю, что чувствую, когда кончаю: как впиваюсь ногтями в его плечи до крови, как цепляюсь за него, будто он — последняя ниточка между мной и реальностью. Боюсь, что если отпущу — меня просто сдует ветром.

На следующее утро я пробормотала неловкое «спасибо», глядя в пол, и выскользнула за дверь. Даже не обернулась. С тех пор мы не общались. Ни слова. Ни сообщения. Ничего.

Прошло две недели.
И теперь он стоит в моей гостиной. В двух метрах от моего отца.

Если и существует рейтинг неловких моментов — этот определённо в топе. В голове роятся мысли, как рассерженные осы: «Отец знает?» Нет. Точно нет. Он бы уже задушил его голыми руками, если бы узнал, что этот парень вытворял со мной той ночью. Вырвал бы глотку. От одной мысли — абсурдной, запретной, — по телу разливается жар. Пульсирует где-то в животе. И я пытаюсь его игнорировать. Правда пытаюсь.

— Да, — выдавливаю я. Голос звучит громче шёпота, но всё равно какой-то чужой, надломленный. — Я его знаю. Привет, Ром.

— Привет, принцесса, — отвечает он, и уголки его губ ползут вверх — медленно, как нож по маслу.

Перед глазами — его лицо в миллиметре от моего. Эти губы. Этот взгляд. Тот самый, от которого плавятся позвонки.

Рядом с моим консервативным отцом в безупречном пиджаке он улыбается. И подмигивает. Мне. Открыто. Нагло. При папе.

Если смерть от унижения существует — я в двух секундах от неё. Ещё чуть-чуть — и я провалюсь сквозь землю, сквозь паркет, сквозь фундамент.

— Ну конечно, вы же учились вместе в колледже, — отец улыбается добродушно и, кажется, совершенно не замечает, что я краснее помидора. Или клубники. Или красной тряпки на корриде.

— Да, пап. В колледже, — киваю я, как заводная кукла.

— И ты, наверное, знаешь его маму, — продолжает он, махнув рукой в сторону.

Я так сфокусировалась на Роме — на его скулах, на его руках, которые я помню на своём теле, — что не заметила другого человека в комнате. Милана Громова. Его мать. Лицо, которое смотрело на меня с обложек глянца с самого детства. Известная модель. Не только в России — везде.

Почему они у нас дома? Я молюсь про себя — искренне, с таким пылом, с которым не молилась никогда, — чтобы это оказался просто политический сбор средств. Просто ужин. Просто встреча.

— Здравствуй, Катюш, — Милана делает шаг ко мне, и её рука — холёная, с безупречным маникюром — ложится на мою. В её взгляде — странное, почти пугающее тепло. Какая-то умильная мягкость, которая не вяжется с образом ледяной модели. — Я так много о тебе слышала.

Не успеваю подумать, что это значит, откуда и зачем, как отец произносит сухо и официально — тем голосом, который он использует на совещаниях:

— Милана и я должны кое-что объявить. И хотим, чтобы вы услышали первыми.

Я замираю.
Даже дышать страшно.
Я смотрю, как Милана берёт отца за руку. Как накрывает его ладонь своей. Как смотрит на него — сияя, с какой-то пугающей собственнической нежностью.

Боже.
Боже мой.

Это как наблюдать за двумя поездами, которые неумолимо сближаются в замедлённой съёмке. Я начинаю догадываться, что он скажет. Я почти уверена. Но внутри всё кричит: «Нет. Этого не может быть. Это не про нас».

Я не могу в это поверить. Физически не могу.

Глава 2

КАТЯ

— Нам удалось скрыть это от прессы, но мы планируем сделать объявление в ближайшее время, — отец произносит это ровным, официальным тоном, а затем прокашливается, будто ему самому неловко.

Нет.
Нет, нет, нет.
Только не это. Только не так.

— Это может стать шоком для вас, — продолжает он, глядя на меня с какой-то дурацкой надеждой в глазах.

Шоком? Это он ещё мягко сказал. Слово «шок» тут вообще ни о чём. Для того, что творится у меня в голове, даже катастрофы мало. Апокалипсис. Коллапс. Всё, что угодно.

— Милана и я встречаемся уже некоторое время, — его голос плывёт, как в тумане. — И мы собираемся сыграть свадьбу.

Боже мой.
Боже мой, боже мой, боже мой.

Я потеряла девственность со своим будущим сводным братом.

Эта мысль врезается в череп, как пуля, и я чувствую, как желудок подкатывает к горлу. Сейчас меня вырвет. Прямо здесь. На ковёр. На их дурацкую идиллию.

Голова идёт кругом — комната плывёт, как палуба корабля в шторм. Я отстраняюсь от собственного тела, будто смотрю на себя со стороны. Вот я — стою посреди гостиной. Вот они — выстроились передо мной, как на параде: папа, Милана, и он. Рома. Все трое смотрят на меня. Ждут. Молчат.

Я чувствую, как темнеет в глазах. Ещё немного — и я рухну. В последний раз я теряла сознание в больнице, когда мама проходила очередной курс химиотерапии. Я тогда настояла — пришла, несмотря на её слёзы и уговоры. Она говорила, что мне нужно учиться, что скоро поступление, что я должна бороться за место в престижном университете. Но я-то знала. Она просто пыталась уберечь меня. Укрыть от всего этого ужаса. Спрятать правду за высокими баллами и экзаменами. Но даже тогда, даже сквозь её улыбку и папину ложь, я чувствовала нутром — она умирает.

Не отключайся, приказываю я себе. Только не сейчас. Только не перед ними. Не перед ним.

— Очевидно, что многое нужно принять, — доносится до меня голос отца, словно из ваты.

— Очевидно, — эхом повторяю я. Даже не понимая, что говорю. Просто открываю рот, и оттуда вылетают звуки.

— Рома, ты хочешь что-то сказать?

Я вскидываю голову. Щурюсь. Впиваюсь взглядом в Громова, пытаясь передать ему мысленный приказ: «Молчи. Пожалуйста. Ради всего святого, молчи». Потому что я понятия не имею, что этот непредсказуемый идиот собирается ляпнуть. А он способен на всё.

В ответ — ухмылка. Наглая, расслабленная, будто мы обсуждаем погоду, а не то, что моя жизнь только что рухнула.

Это бесит до скрежета зубов.
И тут меня накрывает новая волна тошноты, уже не физической — ментальной.

А что, если он знал?
Что, если Громов знал про их отношения раньше меня?
Что, если он спал со мной, уже зная, что наши родители…

Я не могу додумать эту мысль. Меня выворачивает наизнанку от одного намёка.

— Этот город не такой уж и большой, — лениво тянет Рома, растягивая слова. — Все всё про всех знают. Это практически инцест.

Инцест.
Слово падает в тишину, как камень в стеклянную витрину.

Лицо Миланы бледнеет мгновенно — она становится белее своей знаменитой фарфоровой кожи. Мой отец просто смотрит на Громова с недоумением, будто тот заговорил на неизвестном языке. Если бы меня не трясло от ярости, я бы, наверное, даже позабавилась. Депутат Логинов Николай — человек, перед которым даже коллеги по партии боятся лишний раз чихнуть, — сейчас выглядит так, будто его окатили ледяной водой.

Николай Логинов не привык, чтобы при нём бросались такими словами.

— Рома! — голос Миланы режет воздух, жёсткий и резкий, как удар хлыста. — Мы должны дать Катерине и её отцу минутку.

Последнее, чего я хочу, — это оставаться с отцом наедине. Я не хочу слушать его оправдания. Не хочу знать, как, чёрт возьми, ему удавалось скрывать эти отношения от всех. От прессы. От меня. От целого мира. Я не готова смотреть на его виноватое лицо и делать вид, что всё понимаю.

— Мне нужна минутка, — говорю я, чувствуя, как тело двигается само, на автомате. — Пожалуйста.

Я даже не слышу, что они отвечают. Просто разворачиваюсь и выхожу. Не иду — вылетаю из комнаты, как пробка из бутылки шампанского.

Коридор длинный, холодный, чужой. Это не тот дом, где я выросла. Это дом, куда отец переехал после маминой смерти — пустой, стерильный, наполненный чужими запахами и чужими людьми. А меня тогда отправили учиться. Подальше. Чтобы не видела, как он учится жить заново без неё.

Я толкаю первую попавшуюся дверь в конце коридора.
Кабинет отца. Не ванная, как я надеялась. Я останавливаюсь на пороге и понимаю, что даже не могу вспомнить, где здесь туалет. Как можно не помнить, где в собственном доме ванная? Но это ведь не мой дом. Никогда не был моим.

Закрываю за собой дверь, прижимаюсь к ней спиной и медленно сползаю вниз. Позволяю тишине накрыть меня с головой, как одеялом.

Вокруг — портреты важных людей. Стены увешаны фотографиями отца с политиками, бизнесменами, иностранными делегациями. Все улыбаются. Все счастливы. Все заключают сделки и пожимают руки.

А на столе, на видном месте, будто главный трофей, — серебряная рамка. Их совместное фото. Папа и Милана Громова. Прижались друг к другу щеками, как влюблённые подростки, и глупо улыбаются в камеру, которую держат перед собой. Счастливые. Беззаботные.

У меня внутри что-то щёлкает.
Я хочу подойти. Взять эту рамку. Разбить. Со всей силы — об стену, об угол стола, об пол. Смотреть, как стекло разлетается на тысячу осколков. Как их улыбки трескаются и рассыпаются.

Но я не сделаю.
Потому что меня так воспитали.

При таком идеальном воспитании — как я могла переспать с ним? С человеком, который стал противоположностью всего, во что меня заставляли верить?

Громов приехал в наш город, как проклятие. Как торнадо, который срывает крыши и не спрашивает разрешения. Его репутация бежала впереди него, но ему было плевать. Ему всегда было плевать.

Я бы всё равно не стала с ним разговаривать, даже если бы ничего о нём не знала. От него с первого взгляда несло угрозой. Презрением ко всем правилам. Он подошёл к моей лучшей подруге Соне и сразу же предложил «частную экскурсию» к себе домой. Она отказалась, а он рассмеялся, подмигнул и повернулся ко мне: «А ты, принцесса, хочешь?» Если бы я могла закатить глаза сильнее, я бы их вывихнула.

Три года учёбы. Три года, в течение которых Громов методично подтверждал каждую статью, написанную о нём в жёлтой прессе. Курение в запрещённых местах. Алкоголь. Вечеринки, которые гремели на весь город. И ничего ему не было — мамины пожертвования закрывали любые проблемы. Он был одним из тех, кто мог очаровать кого угодно. Язык как бритва, улыбка как капкан. Через его постель прошло столько девушек, что сбиться со счёта было легко. Но главное — репутация Громова в спальне была даже громче, чем за её пределами.

И я попалась.
Как последняя дура.

Дверь за моей спиной дёргается — кто-то пытается её открыть. Я вздрагиваю, выныривая из мыслей.

Одного того, что я потеряла с ним девственность, уже достаточно для пожизненного унижения. Это была тайна, которая должна была умереть вместе со мной. Но теперь, с учётом нового уровня абсурда и драматизма, это превратилось в настоящую катастрофу. И всё это случилось всего десять дней назад. Десять дней. Это была одна из тех вещей, которые никогда не должны были произойти. И всё же произошли.

Я отхожу от двери, делаю шаг назад, выпрямляюсь. Готовлюсь к неизбежному разговору с отцом. Буду смотреть ему в глаза. Буду слушать. Буду делать вид, что я взрослая и сильная.

Дверь открывается.
Но на пороге не папа.

Громов.

Я выдыхаю — так сильно, что, кажется, из лёгких выходит весь воздух.

С ним. Мне нужно поговорить с ним. Я знаю. Но сейчас? Прямо сейчас, когда у меня в голове каша из «инцеста», «свадьбы» и «я потеряла девственность с братом»?

Что я сделала такого, чтобы заслужить этот массивный натиск кармического дерьма, который Вселенная швыряет в меня? Чем я провинилась? Где ошиблась?

Громов смотрит на меня, и его губы снова изгибаются в этой его вечной полуулыбке.

Я готова его убить.
Но сначала — хочу услышать, что он скажет.

Глава 3

КАТЯ

— Привет, сестрёнка, — голос Ромы сочится ядом, последнее слово он выделяет так, будто пробует его на вкус. Дверь за ним закрывается с глухим щелчком, и он прислоняется к ней спиной, скрещивая руки на груди. Весь его вид — это вызов. Открытый, наглый, невыносимый.

— Не называй меня так, — огрызаюсь я. Голос звучит злее, чем я планировала.

— О, но ты же слышала своего отца, принцесса, — он ухмыляется, и в этой ухмылке столько довольства, что хочется выть.

— Ты дурак?

Я правда хочу это знать. Потому что у меня возникает вопрос: почему каждый раз, когда я оказываюсь рядом с этим человеком, у меня просыпается почти физическая потребность дать ему по морде? Это какая-то аллергия. Инстинктивная ненависть. Или химия, которую я принимаю за неё.

Он смеётся — коротко, гортанно, и смех этот отскакивает от стен кабинета.

— Ты расскажешь отцу, что произошло между нами? — спрашивает он, и его глаза сужаются.

— Заткнись, — шиплю я, щурясь, пытаясь прожечь в нём дыру взглядом. — Ты знал о них?

Вопрос повисает в воздухе, как бомба с выдернутой чекой.

Он делает шаг вперёд. Один. Два. И вот он уже в нескольких сантиметрах от меня. Так близко, что я чувствую, как его дыхание нагревает воздух между нами. В его глазах — насмешка и что-то ещё, что я отказываюсь распознавать.

— Что ты хочешь сказать, принцесса? — его голос понижается до полушепота.

Кровь бросается мне в голову — я буквально чувствую, как заливается краской шея, уши, щёки.

— Перестань называть меня так. Или я начну называть тебя мудаком. Публично. При всех.

Он наклоняется ближе. Его губы — в нескольких миллиметрах от моего уха. Я слышу его дыхание — тёплое, прерывистое, и это вызывает во мне такую бурю, которую я готова задушить на корню.

— Ты можешь звать меня как хочешь, — шепчет он.

Блядь.
Краска стыда заливает моё лицо с такой силой, что кажется, сейчас из ушей пойдёт пар. Я упираюсь ладонями ему в грудь — чувствую под пальцами твёрдые мышцы, биение сердца, и это только разжигает во мне ярость. Отталкиваю назад.

— Да пошёл ты.

Он отступает на шаг, смеётся, проводит рукой по своим тёмным волосам — жестом, который я помню так хорошо. Это тот самый жест, который он сделал той ночью, когда раздевал меня взглядом.

— Нет, малышка, — его голос становится хриплым, почти мурлыкающим. — Я никуда не пойду. Не могу забыть твои стоны подо мной…

Звук его голоса — пронзительный, низкий, вязкий — эхом разносится по кабинету отца, усиливаясь в замкнутом пространстве. Слова падают на тёмный паркет, на полированные столы, на фотографии на стенах. Слова, которые не должны были прозвучать здесь. Никогда.

То, что происходит дальше, не укладывается ни в один сценарий, который я писала для себя.

Я просто делаю шаг вперёд.
И бью его по щеке.

Наотмашь. Со всей дури, на которую способна.

Я не знаю, кто испугался больше — он или я. Потому что в следующую секунду я отдёргиваю руку, будто прикоснулась к оголённому проводу. В ужасе отступаю назад, впечатываясь спиной в книжный шкаф.

Я никогда — слышите, никогда — не делала ничего подобного. За всю свою двадцатилетнюю жизнь. Я не била людей. Не повышала голос на родителей. Не устраивала сцен. Я была Маленькой Мисс Совершенство, чёрт возьми.

И сейчас я потеряла контроль. На глазах у него.

Громов подносит руку к щеке — там медленно расплывается красное пятно, отпечаток моей ладони. Он поднимает брови — сначала одну, потом вторую — и смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Да, милая, — говорит он тихо, почти спокойно. — Это я полный мудак.

Я не верю своим ушам. Он признал это? Он, который никогда ни перед кем не извиняется?

Но я не даю себе расслабиться. Я всё ещё зла. Всё ещё напугана. И мне нужно знать правду.

— Ты знал о том, что наши родители хотят пожениться? — переспрашиваю я, чеканя каждое слово. — До того, как…?

— До того, как ты написала мне и умоляла переспать с тобой? — заканчивает он за меня, и в его голосе снова проскальзывает насмешка.

— Мне необязательно было просить, — отрезаю я, стискивая зубы так, что сводит челюсть. — Ты раздаёшь свой член как конфетку. Каждой, кто попросит.

Он молчит секунду. А потом его губы растягиваются в медленной, опасной улыбке.

— Конфетку, которую ты сосала.

Я чувствую, как жар поднимается от груди к шее, от шеи к лицу. Я сейчас загорюсь. Реально. Превращусь в пепел от стыда и ярости.

— Что, принцесса? — его взгляд падает на мои губы. Задерживается. — Ты хочешь сказать, что не помнишь?

— Я даже не собираюсь отвечать на твой долбаный вопрос, — выдыхаю я, и мой голос дрожит, потому что я помню. О, как же я помню. Каждое прикосновение. Каждое движение. Каждое слово, которое он шептал мне в темноте. — Это было временное помешательство. То, что между нами было, — это ошибка.

Самая большая ошибка в моей жизни. Которая теперь будет преследовать меня до гроба.

— Не волнуйтесь, принцесса, — он подмигивает и продолжает с лёгкостью, от которой меня тошнит. — Наша маленькая грязная тайна в безопасности. Я уже это забыл. Ты всё равно мне не запомнилась.

Удар под дых. Холодный, точный, жестокий.

Я ощетиниваюсь, как кошка, которой наступили на хвост. Внутри всё закипает — я уже открываю рот, чтобы высказать ему всё, что я о нём думаю, чтобы разорвать его в клочья словами, если не получается руками…

Но в этот момент за его спиной распахивается дверь.

Рома отступает в сторону, делая шаг назад, и я вижу их. Отец и Милана стоят на пороге. Молчат. Смотрят на нас.

Моё сердце замирает, пропускает удар, а потом начинает колотиться с удвоенной силой.

Они слышали?
Сколько они стояли?
Что именно они слышали?

— Ты здесь? — отец хмурится, и в его голосе смесь облегчения и раздражения. — Я уж подумал, что ты ушла из дома.

— Я уверена, что для них на сегодня слишком много новостей, — Милана говорит приторным, сладким голосом, который так не вяжется с ситуацией. Она кладёт руку на плечо отца — собственническим жестом, от которого у меня дёргается глаз. — Я думаю, вам нужно какое-то время, чтобы это принять.

Принять.
Конечно.
Просто принять, что моя жизнь только что превратилась в мыльную оперу с низким рейтингом.

Громов смеётся — резко, громко, безжалостно.

— Да, верно. Я провёл здесь много времени с Маленькой Мисс Совершенство, — он проходит мимо них своей развязной походкой, и на его лице — заносчивая улыбка, которую так и хочется разбить.

— Рома! — голос Миланы становится резче. — Не будь грубым.

— Грубый? — он останавливается, поворачивает голову — только голову, даже не разворачиваясь. — Вы тут стоите и выслуживаетесь перед нами. Вам разве нужно наше мнение или одобрение? Не смешите.

Морщина на лбу отца углубляется — верный признак того, что он на грани. Его голос становится ледяным, командирским:

— Я не потерплю…

Я вижу, как он сжимает челюсть. Думаю, он ещё не осознаёт, в кого ввязался. Отец привык, что любую проблему можно решить дисциплиной и физической подготовкой. Отжиманиями, спринтами, строевой ходьбой. Если бы Громову было одиннадцать — без вопросов, отец заставил бы его бегать до тех пор, пока он не перестанет дерзить.

Но Громову двадцать два. Он не мальчик. И он не боится.

Громов останавливается, медленно поворачивается и смотрит на отца в упор.

— Итак, давайте проясним кое-что прямо сейчас, — его голос спокойный, но в нём чувствуется сталь. — Если вы хотите выставлять напоказ свою собственную дочь перед камерами, как будто она какой-то свадебный трофей, — это между вами и ней. Но я не буду притворяться, что мы стали одной большой дружной семьёй.

Я задерживаю дыхание.
Секунда. Другая. Третья.

Я жду реакции отца. Гнев у него вспыхивает редко, но когда это случается — лучше держаться подальше. Эвакуировать здание. Прятаться в подвал.

Но знаете что? Несмотря на моё тотальное, абсолютное, всепоглощающее отвращение к Громову, я чувствую маленький, крошечный, болезненный укол самодовольного удовлетворения. Он говорит с отцом так, как никто не смеет. Так, как я сама никогда не посмею.

Мне почти кажется, что он заступается за меня.

Но я знаю, что это не так. Он заступается только за себя.

— Рома, — голос Миланы дрожит, и я впервые вижу её такой — растерянной, почти жалкой. — Нам нужно поговорить об этом. Я знаю, что ты расстроен, но…

Он перебивает её. Даже не смотрит в её сторону. Только на отца.

— Ах, да. У мамы не самая лучшая репутация, — он ухмыляется, и в этой ухмылке столько горечи, что мне почти становится страшно. — Подумайте об этом.

Он уходит. Не оглядывается. Через несколько секунд я слышу, как хлопает входная дверь — громко, на весь дом.

Тишина.
Гулкая, тяжёлая, давящая.

Милана смотрит на меня, потом на отца. Её веки начинают часто-часто моргать — так делают люди, которые отчаянно пытаются не заплакать. Она выглядит такой потерянной, что мне становится почти жаль её.

Почти.

Мне неловко. Очень неловко. Я ломаю голову, пытаясь придумать, что сказать, чтобы сделать ситуацию менее неудобной. Как будто это, блядь, возможно в принципе. Как будто есть слова, которые могут превратить этот цирк в нормальный разговор.

Я прокашливаюсь.

— Уверена… он просто расстроен, — мой голос звучит напряжённо, неестественно. — И всё будет хорошо.

Почему я утешаю их? Двоих взрослых людей, которые только что обрушили на головы своих детей новость о свадьбе, как обухом по затылку, и ожидают, что мы будем прыгать от счастья?

Ненавижу это признавать, но Громов прав. Чёрт бы его побрал.

— Я в свою комнату, — бормочу я и протискиваюсь мимо них, не дожидаясь ответа. Поднимаюсь по лестнице — ступенька за ступенькой, как на эшафот.

В спальне я закрываю за собой дверь, прислоняюсь к ней лбом, стою так несколько секунд, а потом просто плюхаюсь на кровать.

Комната старинная, выдержанная в одном стиле со всем домом. Фотографии на стенах — каждый кадр выверен, каждый момент отобран вручную. Здесь нет места случайностям. Только самые яркие моменты моей жизни: дипломы, награды, достижения. Всё то, что отец считает важным.

Я никогда не могла позволить себе разочаровать его.
Я жила затворнической жизнью — дочь депутата, частная школа, лучший колледж страны. И работа, которая будет под стать.

Скоро выборы мэра. Отец баллотируется. Будут встречи. Фотосессии. Пафосные приёмы. А теперь ещё и свадьба. И презентация новой «семьи».

Я закрываю лицо руками, утыкаюсь в подушку и тихо скулю — как раненый зверёк, который забился в угол и не понимает, как так вышло.

Как я оказалась здесь?
Как я оказалась в этом доме, с этим будущим, с этим кошмаром?

И почему человек, которого я ненавижу больше всех на свете, только что сказал вслух то, что я боялась признать даже себе?