Наследница пламени

Где он? Что с ним? Жив ли? Успела ли я? А если нет? А если Зафар всё‑таки оказался врагом, а я, идиотка, повелась на тёплый чай и спокойный голос? А если…

Я отбросила одеяло и попыталась встать.

Ноги подкосились сразу. Мир качнулся, пол ушёл из‑под ног, и я вцепилась в край кровати, судорожно хватая ртом воздух. В глазах потемнело, в ушах зашумело, и несколько секунд я просто висела на краю, молясь всем богам, которых успела узнать в этом мире, чтобы не упасть.

«Тихо, тихо, тихо», — приказала я себе, заставляя дыхание выровняться. — «Ты врач. Ты знаешь, что делать при потере сознания. Голова ниже колен. Глубокий вдох. Медленный выдох».

Я послушалась собственного совета. Села обратно на кровать, опустила голову между коленей, закрыла глаза и просто дышала. Секунда. Другая. Третья.

Темнота перед глазами рассеялась. Шум в ушах стих.

Я снова подняла голову и прислушалась.

Голоса. Где‑то далеко. Приглушённые стеной и расстоянием. Я не могла разобрать слов, но слышала интонации. Мужские. Двое. Один — низкий, спокойный, тягучий. Сайхан. Второй — чуть выше, напряжённый, но родной до боли.

Каэль.

Облегчение захлестнуло меня с такой силой, что я едва не разрыдалась прямо здесь, на этой кровати, в окружении пахнущих травами стен. Жив. Он жив. Он разговаривает. Значит, очнулся. Значит, я успела. Значит, всё не зря.

Я снова встала. Медленнее на этот раз. Осторожнее. Держась за стену, за спинку кровати, за косяк двери. Каждый шаг давался с трудом, каждый мускул моего тела кричал: «Ляг обратно, дура, куда ты прёшься?» Но я упрямо шла.

Мне нужно было его увидеть. Убедиться, что это не сон. Что он действительно здесь, живой, целый.

Я вышла в коридор. Голоса стали громче. Они доносились из внутреннего дворика — того самого, где мы когда‑то пили чай и обсуждали карты. Я узнала дорогу, хотя ноги заплетались, а стены слегка покачивались перед глазами.

Свет ударил в лицо, когда я толкнула дверь во двор.

Я зажмурилась на секунду, привыкая к солнцу, а когда открыла глаза, — увидела их.

Сайхан сидел на каменной скамье под раскидистым деревом с серебристыми листьями. В руках он держал глиняную кружку, от которой поднимался пар. Напротив него, на такой же скамье, сидел Каэль.

Он был бледен. Даже со спины я видела, как осунулись его плечи, как напряжена спина. Но он сидел прямо. Разговаривал. Жил.

Их беседа оборвалась в ту же секунду, как я появилась в дверях.

Каэль обернулся так резко, будто его ударили током. Наши взгляды встретились, и я увидела в его глазах столько всего сразу — облегчение, тревогу, вину, любовь, страх, — что у меня перехватило дыхание.

А потом он сорвался с места.

— Алина!

Он бросился ко мне через весь двор с такой скоростью, с таким отчаянием, будто за ним гнались демоны. Я даже сделать шаг не успела — он уже был рядом, его руки уже обхватили меня, сжимая до хруста, прижимая к себе так крепко, будто я могла исчезнуть в любую секунду.

— Тише‑тише, — пробормотала я куда‑то в его плечо, потому что моё лицо оказалось зажато между его ключицей и тканью рубашки. — Я же не стеклянная.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо, и я увидела, как побелели его костяшки на моих плечах.

— Ты должна быть в постели, — выдохнул он. В его голосе звучала паника, которую он даже не пытался скрыть. — Тебе нельзя вставать. Сайхан сказал, что ты…

— Я в порядке, — перебила я, хотя тело вопило об обратном. — Каэль, что случилось? Как мы здесь? Сколько я…

— Три дня, — сказал он, и его пальцы сжались сильнее. — Ты спала три дня, Алина.

Три дня.

Я моргнула, пытаясь осознать это. Три дня моей жизни просто исчезли. Три дня, пока я валялась без сознания, мир продолжал существовать, враги продолжали охотиться, а Каэль…

Я посмотрела на него внимательнее. Синяки под глазами. Глубокая складка между бровей. Рубашка чистая, но чужая — видимо, Сайхан дал. И этот взгляд… этот взгляд, которым он меня сейчас пожирал, будто боялся, что я растворюсь в воздухе.

— Каэль, — я положила ладонь на его щеку, заставляя смотреть на меня. — Я в порядке. Правда. Просто… помоги мне сесть.

Он тут же подхватил меня под локоть, поддерживая, почти неся, будто я была инвалидом, который вот‑вот рухнет. Мы сделали несколько шагов к скамье, и я чувствовала себя ужасно неловко — его забота была какой‑то… чрезмерной. Липкой. Пугающей своей интенсивностью.

Что с ним?

Сайхан поднялся нам навстречу и склонил голову в лёгком поклоне.

— Алина, — его голос, как всегда, был спокоен и тёпл. — Рад видеть тебя в сознании. Как ты себя чувствуешь?

— Отлично, — соврала я, усаживаясь на скамью и стараясь не показывать, как дрожат ноги.

Сайхан посмотрел на меня с лёгкой усмешкой в уголках губ — он явно не поверил ни единому слову. Но промолчал.

Я перевела дыхание и выпалила всё разом, не давая себе времени подумать:

— Что случилось? Как мы здесь оказались? Где Зафар? Он был другом или врагом? Что в том чае было? Почему я спала три дня? Ты в порядке? — я повернулась к Каэлю. — Ты очнулся раньше? Почему? Твоя рана? Проклятие? Оно точно ушло? И мои глаза — ты видел? Сайхан видел? Что со мной?

Я замолчала, потому что закончился воздух. И потому что оба мужчины смотрели на меня с совершенно разными выражениями лиц.

Сайхан — с понимающей полуулыбкой, будто наблюдал за забавным зверьком.

Каэль — с болью. С такой откровенной, неприкрытой болью, что у меня сердце сжалось.

— Алина, — начал он, и его голос дрогнул. — Ты…

— Она задала хорошие вопросы, — мягко перебил его Сайхан, опускаясь обратно на скамью. — И заслуживает ответов. Но сначала — дыши, девочка. Ты только что очнулась после трёх дней комы, и твой организм ещё не готов к таким нагрузкам.

Я хотела возразить, но Сайхан поднял руку, останавливая меня.

— По порядку. Зафар — мой старый друг. Ему можно доверять. Чай, который он тебе дал, был не ядом, а сильнейшим снотворным, замешанным на восстанавливающих травах. Твоё тело было на грани полного истощения. Если бы ты не проспала эти три дня, ты могла бы умереть от перенапряжения. Я просил его дать тебе этот чай, если он увидит, что ты в критическом состоянии.

Я открыла рот, чтобы возмутиться — меня никто не спросил! — и закрыла. Потому что он был прав. Я чувствовала себя разбитой даже сейчас, после трёх дней сна. А что было бы, если бы я продолжала бодрствовать?

— Вас доставили сюда на второй день, — продолжил Сайхан. — Зафар организовал безопасный переход. Это было непросто — Гааль‑Нур не любит, когда из него вывозят людей без сознания. Но он справился.

— А… — я сглотнула, — а Маэлгор? Культ?

— О них пока ничего не слышно, — ответил Сайхан, и в его голосе впервые проскользнула тень тревоги. — Но это не значит, что они отступились. Скорее всего, готовятся.

Я кивнула, переваривая информацию, и перевела взгляд на Каэля.

— Ты. Ты очнулся раньше. Твоя рана…

Каэль опустил глаза.

— Я очнулся через несколько часов после того, как нас привезли сюда, — сказал он тихо. — Сайхан сказал, что я… что ты отдала мне слишком много. Что если бы не ты, я бы…

Он не договорил. Сглотнул. И я вдруг поняла, что он сейчас на грани. Что этот сильный, гордый мужчина, принц драконов, едва сдерживается, чтобы не разрыдаться прямо здесь, перед Сайханом, передо мной.

— Каэль, — я коснулась его руки. — Я же Хранитель. Это моя работа.

Он поднял на меня глаза, и в них было столько боли, что я отшатнулась.

— Твоя работа — не умирать за меня, — выдохнул он. — Твоя работа — быть рядом. А ты… ты почти…

— Но не умерла же, — перебила я, сжимая его пальцы. — Я здесь. Я жива. И ты жив. Значит, всё правильно.

Он хотел что‑то сказать, но Сайхан кашлянул, привлекая внимание.

— Алина, — сказал он мягко, — ты спросила про глаза. Я видел.

Я замерла.

Сайхан посмотрел на меня с тем же спокойным, понимающим выражением, с каким смотрел всегда. Без страха. Без отвращения. Без жадного любопытства.

— Я пока изучаю этот вопрос, — сказал он просто. — Это не проклятие и не болезнь. Это… что-то еще.

Я почувствовала, как Каэль рядом напрягся. Он знал? Они уже говорили об этом без меня? Мне казалось, что они что-то скрывают от меня.

— Что это значит? — спросила я, глядя прямо в глаза старому целителю. — Что я теперь? Человек? Дракон? Чудовище?

Сайхан покачал головой.

— Ты — Алина. Хранитель, целитель, та, кто отдала всё ради любви. А золото в твоих глазах — лишь отражение того, что у тебя внутри. Это не делает тебя монстром. Это делает тебя… другой. Не такой, как прежде.

Я сглотнула.

— И что мне теперь делать?

Сайхан переглянулся с Каэлем, и в этом взгляде было что‑то, что мне очень не понравилось. Какая‑то невысказанная правда. Какое‑то знание, которое они оба носили в себе, пока я спала.

— Сначала — поесть, — сказал Сайхан, поднимаясь со скамьи. — А потом — поговорим. У нас есть время. Небольшое, но есть.

Он ушёл во внутренние покои, оставляя нас с Каэлем наедине во дворике.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня, и в его глазах было столько всего, что я тонула.

— Каэль, — сказала я тихо. — Что ты от меня скрываешь?

Он молчал долго. Очень долго. А потом протянул руку и коснулся моего лица, проводя пальцем по скуле, останавливаясь у уголка глаза.

— Я люблю тебя, — сказал он просто. — И я никогда себе не прощу, если с тобой что‑то случится из‑за меня.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он покачал головой.

— Не сейчас. Сначала — еда. Потом — разговор. Обещаю.

Я хотела возразить. Хотела настоять на своём. Но в этот момент мой желудок издал такой жалобный звук, что даже Каэль не сдержал слабой улыбки.

— Идём, — сказал он, поднимаясь и подавая мне руку. — Сайхан прав. Ты должна восстановить силы.

Я взяла его за руку и позволила себя поднять. Тело всё ещё ныло, голова кружилась, а в глазах, в самой глубине, пульсировало золото, напоминая о том, что я больше не та Алина, которая когда‑то пила дешёвый кофе в больничной ординаторской.

Но его рука в моей была тёплой и надёжной.

И пока этого было достаточно.

Глава 4

Сайхан принёс еду сам — большой поднос, который он с какой-то отеческой гордостью водрузил на низкий каменный стол между нами.

— Ешьте, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Оба. И не вздумайте оставлять хотя бы крошку.

Я смотрела на поднос и чувствовала, как у меня сводит желудок от голода. Только сейчас, когда запах еды ударил в нос, я поняла, насколько же я пуста внутри. Лепёшки, ещё тёплые, с золотистой корочкой, миска с чем-то, напоминающим чечевичную похлёбку, сыр, нарезанный тонкими ломтями, вяленое мясо, оливки, свежие фрукты, которых я даже не узнавала, и кувшин с травяным чаем.

— Спасибо, — выдохнула я и, не дожидаясь приглашения, схватила лепёшку.

Я откусила огромный кусок, даже не прожевав как следует, и тут же потянулась за сыром. Вкус взорвался на языке — тёплый хлеб, чуть солёный сыр, пряные травы, которыми была посыпана лепёшка. Я закрыла глаза от удовольствия и поняла, что в жизни не ела ничего вкуснее.

— Я, кажется, начинаю понимать, почему ты не умирала с голоду в пустыне, — раздался рядом тихий смех.

Я открыла глаза и увидела, что Каэль смотрит на меня с лёгкой усмешкой. Он сидел, подперев голову рукой, и наблюдал за тем, как я сметаю всё с подноса с такой скоростью, будто за мной гнались.

— Что? — спросила я с набитым ртом. — Я три дня не ела.

— Я заметил, — сказал он, и в его голосе звучало такое тепло, что я на секунду замерла с лепёшкой у рта.

Он протянул руку и вытер крошку с моей щеки. Движение было таким естественным, таким привычным, что у меня перехватило дыхание.

— Ешь, — сказал он мягко. — Я не тороплю.

Я посмотрела на его тарелку — он почти ничего не тронул.

— Ты тоже ешь, — приказала я, стараясь придать голосу твёрдости. — Тебе нужно восстанавливаться не меньше, чем мне.

— Я уже поел, пока ты спала, — ответил он, но всё же взял лепёшку и отломил кусочек, чтобы меня успокоить.

Мы ели в тишине. Не в той напряжённой тишине, когда не знаешь, о чём говорить, а в той удивительной, почти забытой тишине, когда слова просто не нужны.

Ветер дул с востока, тёплый, сухой, пахнущий пустыней и пряностями. Он шевелил серебристые листья дерева над нашими головами, и они тихо шуршали, создавая музыку, которой не было у нас в Гааль-Нуре. Солнце клонилось к закату, раскрашивая стены Ихастана в розовые и золотые тона. Где-то вдалеке кричали птицы — резко, гортанно, но этот звук не нарушал покоя, а, наоборот, подчёркивал его.

Я откинулась на спинку скамьи, держа в руках кружку с чаем, и вдруг поняла, что впервые за… за сколько? За месяцы? — я чувствую себя в безопасности.

Сайхан где-то в доме, шуршит своими травами. Каэль сидит рядом, живой, тёплый, почти здоровый. Солнце садится. Вкус хлеба и сыра всё ещё на губах.

И внутри меня, сквозь усталость, сквозь боль, сквозь страх, пробивается что-то маленькое, хрупкое, но невероятно яркое.

Счастье.

Я сжала кружку пальцами и улыбнулась своим мыслям. Как же давно я не чувствовала ничего подобного. В моём мире счастье было простым — горячий кофе в ординаторской, удачная операция, выходной, когда можно выспаться. А здесь, в Эларионе, счастье стало таким острым, таким драгоценным, потому что за него всегда приходилось платить.

— О чём ты думаешь? — спросил Каэль, и я почувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу.

— О том, что я счастлива, — ответила я честно и тут же почувствовала, как краснею.

Он не засмеялся. Не сказал ничего банального. Просто улыбнулся той своей редкой улыбкой, которую я видела всего несколько раз, — тёплой, немного грустной, настоящей.

— Я тоже, — сказал он тихо. — Несмотря ни на что.

Мы помолчали ещё немного. Ветер стих, и стало совсем тихо, только наши дыхания и далёкий крик птиц.

— Каэль, — я отставила кружку и повернулась к нему. — Расскажи мне подробнее, как ты себя чувствуешь. По-настоящему.

Он поморщился, будто я задала неприятный вопрос, но я смотрела на него в упор, давая понять, что врать бесполезно.

— Проклятия больше нет, — сказал он после паузы. — Это я чувствую точно. Тот холод, который сидел во мне годами, исчез. Дышать стало легче. Словно… сняли оковы, о которых я даже не подозревал.

— Но?

— Но я слаб, — признал он. — Твоя жертва восстановила мою сущность, но моё тело ещё не привыкло к тому, что теперь внутри нет постоянной борьбы. Сайхан говорит, что это пройдёт. Нужно время.

— Сколько?

— Неделя. Может, две. — Он пожал плечами. — Я не собираюсь ждать две недели, если ты об этом.

— Я не об этом, — ответила я и поймала себя на том, что машинально касаюсь собственной груди, туда, где под рёбрами пульсировало чужое тепло. — Я о том, что твоё восстановление важнее всего. Если мы пойдём в бой раньше времени…

— Мы не пойдём в бой, — перебил он. — Во всяком случае, я не поведу тебя в бой, пока ты сама едва стоишь на ногах.

— Я стою, — обиделась я.

— Ты шатаешься, — парировал он, но без злости, скорее с беспокойством. — И мы оба это знаем.

Я хотела возразить, но он был прав. Мои руки до сих пор дрожали, когда я подносила кружку ко рту. Ноги гудели после короткого пути от кровати до дворика. Я была пустой оболочкой, которую наполнили чужим огнём, и этот огонь жёг меня изнутри.

— Ладно, — сдалась я. — Допустим. Но что дальше? Маэлгор не отступится. Ты сам говорил, он выследил нас по всплеску магии во время ритуала. Если он узнает, что ты свободен от проклятия…

— Он узнает, — кивнул Каэль, и его лицо стало жёстче. — Рано или поздно. Скорее рано. У него везде глаза и уши.

— И что тогда?

Каэль замолчал. Он смотрел куда-то в сторону, на стены Ихастана, на тени, которые становились всё длиннее, на багровое закатное небо.

— Нам нужно вернуться в королевство, — сказал он наконец. — Я должен понять, что происходит там. Пока мы бегали за артефактами, пока я был отравлен, Маэлгор укреплял свою власть. Двор, армия, знать — я не знаю, кто остался на моей стороне. Если вообще кто-то остался.

В его голосе проскользнула горечь, и я сжала его руку.

— Ты думаешь, война неизбежна?

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ответ, которого боялась.

— Маэлгор не остановится. Он хочет не просто трон, Алина. Он хочет то, что внутри меня. То, что теперь отчасти и внутри тебя. — Его пальцы сжали мои. — И он пойдёт на всё, чтобы это получить. Если для этого нужно будет развязать войну — он её развяжет.

Я вспомнила лицо Маэлгора в Гааль-Нуре. Его улыбку, когда он предлагал мне сделку. Его ярость, когда культ отозвал его.

— Он сказал, что вернётся, — прошептала я. — Когда Великая Тень восстанет.

— Да, — кивнул Каэль. — И мы должны быть готовы.

Я посмотрела на наши сплетённые пальцы. Его рука была тёплой, сильной, живой. Совсем не такой, какой я её чувствовала там, в Гааль-Нуре, когда из него утекала жизнь.

— Значит, будем готовиться, — сказала я просто.

Каэль поднял бровь.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — честно ответила я. — До ужаса. Но я не для того тебя спасала, чтобы потом сидеть сложа руки и ждать, пока твой брат придёт и прикончит нас обоих.

Он усмехнулся. Невесело, но искренне.

— Ты невыносима, знаешь?

— Врач, — пожала я плечами. — Профессиональная привычка. Доводить дело до конца.

Мы сидели рядом, глядя на закат, и я чувствовала, как тьма сгущается не только за стенами Ихастана, но и внутри меня — золотая, тёплая, живая. И эта тьма больше не пугала меня.

— Каэль, — спросила я тихо. — А если мы вернёмся, и окажется, что весь двор на стороне Маэлгора? Что тогда?

Он помолчал, и в его молчании было столько тяжести, что я пожалела о вопросе.

— Тогда нам придётся найти тех, кто остался верен, — ответил он наконец. — И начать войну. Не за трон. За жизнь.

— За жизнь, — повторила я, пробуя слово на вкус.

Солнце село. Дворик погрузился в синие сумерки. Где-то зажгли светильники — их мягкий свет пробивался сквозь резные ставни, рисуя на камне причудливые узоры.

— Идём, — сказал Каэль, поднимаясь. — Тебе нужно отдыхать.

— А тебе? — спросила я, позволяя ему помочь мне встать.

— Я посижу ещё немного, — ответил он, но не отпустил мою руку.

Я смотрела на его профиль в сумерках — твёрдый, сосредоточенный, но в уголках губ затаилась какая-то странная нежность. И я поняла, что не хочу уходить. Не сейчас. Не в этот вечер, когда я впервые за долгое время почувствовала себя живой.

— Я посижу с тобой, — сказала я, опускаясь обратно на скамью.

— Алина…

— Каэль, — передразнила я. — Я три дня проспала. Если я сейчас пойду в кровать, то буду ворочаться до утра. А здесь тепло, тихо и ты рядом.

Он вздохнул, и в этом вздохе было столько всего — и раздражение на моё упрямство, и благодарность, и что-то ещё, чему я не смела дать имя.

— Упрямая, — сказал он, садясь рядом.

— Знаю, — улыбнулась я и придвинулась ближе, чтобы плечом чувствовать его плечо.

Мы сидели в темноте, слушая, как шуршит дерево и кричат далёкие птицы, и смотрели на звёзды, которые зажигались одна за другой над пустыней. И в этом моменте, среди всей этой бесконечной, изматывающей войны, была такая глубокая, такая уязвимая тишина, что я почти поверила — всё будет хорошо.

Почти.

Глава 5

Закат в Ихастане оказался таким, каким я его запомнила в первый раз — невероятным. Небо полыхало багрянцем и золотом, облака превратились в расплавленный металл, и даже стены из песчаника, казалось, впитали в себя этот свет, светясь изнутри тёплым, медовым сиянием.

Мы сидели всё в том же дворике, но теперь Сайхан принёс нам кувшин с вином и две глиняные чашки. Вино оказалось густым, янтарным, сладким и тягучим, с привкусом, который я не могла определить, но Сайхан что-то пробормотал про фрукты, растущие в оазисах.

— Абрикосы, — сказала я, сделав глоток. — Похоже на абрикосы.

— На что? — переспросил Каэль, и я на секунду задумалась — есть ли в этом мире абрикосы.

— Фрукты, — ответила я уклончиво. — В моём мире такие есть.

Он не стал расспрашивать дальше. Просто кивнул и сделал глоток из своей чашки, глядя на закат.

Птицы — те самые, что кричали днём — теперь пели иначе. Тихо, меланхолично, как будто прощались с уходящим днём. Их песня была такой же тягучей, как это вино, и такой же тёплой.

Я сидела на скамье, привалившись к Каэлю плечом, чувствуя, как его дыхание поднимает маленькие пряди моих волос. А потом он подвинулся, устраиваясь удобнее, и лёгенько потянул меня за плечо.

— Ложись, — сказал он тихо.

Я послушалась. Опустила голову ему на колени, поджала ноги, свернувшись клубочком на каменной скамье, и закрыла глаза. Его пальцы тут же запутались в моих волосах, перебирая пряди, распутывая колтуны, которые накопились за три дня беспамятства. Движения были медленными, осторожными, почти невесомыми.

Солнце садилось, и его последние лучи скользили по моему лицу — тёплые, ласковые, как прикосновение. Я чувствовала тепло его ладоней сквозь волосы, чувствовала, как расслабляется тело, как уходит напряжение из плеч, из шеи, из каждой мышцы, которая ещё минуту назад ныла и болела.

— Хорошо, — выдохнула я, даже не заметив, как сказала это вслух.

Пальцы на секунду замерли, а потом продолжили своё дело.

Я лежала, слушала птиц, пила вино маленькими глотками, смотрела на небо, которое постепенно темнело, переходя от золота к меди, от меди к пурпуре, и чувствовала себя почти счастливой.

Почти.

Потому что внутри, под рёбрами, пульсировало чужое тепло, и в глубине зрачков тлел золотой огонь, и тишина вокруг была слишком хрупкой, слишком обманчивой, чтобы быть настоящей.

— Каэль, — сказала я, не открывая глаз.

— Ммм?

— Что Сайхан сказал на самом деле? О том, что со мной случилось?

Пальцы в моих волосах замерли.

Наступила тишина. Та самая тишина, которая бывает перед грозой — тяжёлая, наэлектризованная, когда воздух буквально звенит от напряжения. Птицы замолчали. Даже ветер стих.

— Каэль, — я открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. — Не молчи. Я вижу, что вы что-то скрываете. Ты и Сайхан. Я не маленькая, я справлюсь.

Он смотрел куда-то вдаль, на тёмные стены Ихастана, на последнюю полоску заката, и лицо его было спокойным — слишком спокойным. Слишком контролируемым.

— Ты знаешь, что я чувствую связь, — сказала я тихо. — Я чувствую твою тревогу. Ты боишься за меня. Не просто боишься, а… чего-то боишься. Чего-то, что ты знаешь, а я нет.

Он выдохнул. Долго, тяжело, как будто выпускал из себя что-то, что сжимало грудь.

— Сайхан осматривал тебя, пока ты спала, — начал он медленно, подбирая слова. — Он видел твои глаза. Провёл несколько обрядов, чтобы понять, что именно изменилось в тебе. И он… он нашёл кое-что.

Я ждала. Сердце колотилось где-то в горле.

— Что?

Каэль опустил взгляд, посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то странное. Не страх. Не жалость. Скорее… неуверенность. Словно он боялся не моей реакции, а того, что я перестану быть той, кого он знал.

— Алина, — сказал он тихо. — Что ты знаешь о своих родителях? В твоём мире.

Вопрос застал меня врасплох. Я нахмурилась, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Ничего, — ответила я. — После аварии, ну, несчастного случая, меня определили в детский дом. Я не помню ничего совсем.