Замуж за Чудовище

— Воронцова! — вздрагиваю всем телом, и только сейчас понимаю, что всё это время сидела, обняв колени руками, невидящим взором упираясь в обшарпанные стены.

— Воронцова, оглохла? — женщина‑конвоир. Она единственная добрая здесь женщина. Правда, вся её доброта в том, что она дала мне мелкую расчёску с поломанными зубчиками, чтобы я смогла хоть немного привести в порядок волосы.

Мои локоны длиной почти до попы и сильно завиваются крупными кольцами, особенно к кончикам.

Почему‑то мама забыла передать мне массажную расчёску, хотя я в списке её указывала. Я понимала, мама просто могла от волнения и переживаний забыть, проглядеть, но в глубине души я в это не верила. Мама слишком щепетильна в этих моментах, а тут... Может наказать меня этим хотела?

— Я тут! — торопливо отозвалась я.

— Ну, а куда бы ты делась? Давай на выход. К тебе пришли.

— Что? — не знаю откуда только силы взялись. Я подскочила на ноги и едва ли не бегом помчалась к выходу.

— Стоять! Руки за спину.

Задать вопрос, кто именно пришёл, у меня духу так и не хватило.

Может, Марк? Он сейчас скажет, что произошла ошибка и… и… — И что? Как же этот чёртов браслет оказался в моей сумке?

Громкий щелчок замка, и передо мной открывается очередная массивная дверь.

Меня пропускают вперёд, я делаю шаг, и дверь за моей спиной тут же закрывается.

В комнате горит тусклый свет. Лампочка «Ильича» висит слишком низко, и я, пока что не вижу человека, который решил навестить меня.

Сердце в груди колотится слишком сильно, буквально до физической боли прошибает.

Я так давно не видела никого из близких…

Делаю шаг вперёд, замираю, и ещё шаг.

Снова замираю на месте, всего на пару мгновений, но уже не от волнения, а совершенно по другой причине.

Глаза обжигают слёзы, и я бросаюсь к самому дорогому для меня человеку.

Крепкие объятия, в которых хочется раствориться. Вдыхаю запах до боли родного парфюма. Так вкусно пахнет только мой папочка.

В груди всё сжимается, когда слышу приглушённый всхлип.

— Папа… — голос срывается, и я вцепляюсь в его пиджак, будто если отпущу — всё окончательно рухнет.

— У нас не слишком много времени, доченька, — внутри всё трепещет. Никогда не думала, что когда‑нибудь буду настолько счастлива услышать от папы «доченька» с прежней теплотой в голосе.

— Почему ты так долго не приходил? — этот вопрос так же мучил меня всё время, проведённое в этом месте. — Как мама?

— Дарина, я сбился с ног! — игнорирует родитель мои вопросы. — Никто не хочет браться за твоё дело. Все в голос твердят: безнадёжное!

— Папа, я не делала этого! Я клянусь.

— Я верю, Дарина. Верю! — папа попытался улыбнуться, и у него вроде бы это даже получилось, вот только почему‑то взгляд он всё же отвёл. Это короткое движение обожгло хуже пощёчины. В нём было столько невысказанного, столько бессилия, что мне захотелось закричать.

— Ты мне не веришь… — сказала очень тихо. Папа не услышал или же не захотел слышать, просто промолчал.

— Я стольким людям позвонил. Весь город поставил на ноги, и никто, дочка, никто не соглашается, — я даже дышать перестала. Вопросы есть, но перебивать папу совсем не хочется. — Пётр — важный человек в городе, и в последнее время он ещё круче развернулся. В общем, никто не хочет портить с ним отношения.

— Что значит «никто не хочет портить отношения»? Существует же закон! Так разве бывает, чтобы адвокаты отказывались защищать?

— У кого деньги, у того и власть! Минаев стал в принципиальную стойку в этом вопросе. У него, как ты знаешь, связи есть даже в парламенте. В общем, все правозащитники, которые в той или иной степени если не помочь, то хотя бы срок тебе смягчить способны, все предупреждены о последствиях. Последнее мне по секрету мой знакомый юрист подсказал! — папа старательно отводит взгляд, и мне это не нравится.

— Что случилось, папа?

— Решение нашлось.

— Что? Как? — папин голос не был весёлым, и его взгляд не нравился мне. Но меня сейчас совершенно другое волнует. — Решение — это адвокат хороший или… — замолкаю. Сглазить боюсь!

— Богданов ко мне приходил вчера утром.

— Катин папа? — родитель кивнул, сложив перед собой руки; он явно собирался с духом.

— Он посоветовал мне обратиться к… — я сейчас точно с ума сойду. Папа из себя слова выдавливал. — К Аскарову, дочка! — сердце пропускает удар.

Повисает пауза. Я пытаюсь осознать услышанное, и когда догадки заполняют моё сознание, у меня начинают дрожать руки. Пальцы становятся ледяными, и я сжимаю их в кулаки, пытаясь удержать себя в реальности.

— Раз ты здесь, значит, он согласился помочь? — папа снова сдержанно кивает. — И что же он хочет взамен? — У Демида Аскарова есть всё: власть, деньги, связи. Чем же мы сможем отплатить этому человеку?

— Он хочет забрать у нас самое дорогое.

— Пап. Картины деда, да? Мама так гордится ими… — папа усмехнулся в свою густую бороду.

— Глупышка. Если бы ему нужны были картины, то мы бы ему отдали их, не задумываясь.

— Тогда что?

— Ему нужна ты, дочка. — Эти слова повисают в воздухе, и я чувствую, как земля уходит из‑под ног.

5 Глава

— Пап! Что ты такое говоришь? Что значит — ему я нужна? — внутри всё сжалось, голова пошла кругом, и я даже ущипнула себя, чтобы убедиться в том, что не сплю — но боль лишь подтвердила: это реальность, жуткая и беспощадная.

— Ему нужна жена. Красивая, воспитанная. Супруга, которая будет сопровождать его на важных мероприятиях, а в остальное время сидеть тихо, как мышка, и не высовываться.

— Как это? — в груди всё стянуло тугим узлом, и слова давались с огромным трудом. Но мне действительно не совсем ясно.

— Аскаров не планирует менять образ жизни, но для его статуса… Вообщем Демиду необходима законная жена. Брак, можно сказать, договорной. Его статус слишком высокий и не позволяет пользоваться даже самым элитным эскортом.

— Пусть нормальную найдёт! — произношу очевидную вещь. — Почему я?

— Потому что я предложил ему тебя!

Мой внутренний мир пошёл уродливыми трещинами. От шока я замерла и дышать перестала. Время будто остановилось, и в этой звенящей тишине каждый удар сердца звучал как молот, разбивающий остатки моего спокойствия.

— Папа, но он ведь чудовище! — произношу после паузы. Сама не понимаю, почему из глаз начинают течь слёзы. Внутренне, как мне кажется, во мне совсем никаких эмоций нет. Сплошная апатия.

— Знаю. Только он единственный, кто согласился помочь и назвал свою цену!

— Эта цена слишком высокая! — я словно рассыпаюсь на миллионы осколков, понимая, что нет другого выхода.

— Он обещает не только замять дело, но и сделает так, что про эту историю все быстро забудут. И он сдержит слово! У его близких должна быть безупречная репутация.

— Говорят, он убил свою первую жену! — теперь я игнорирую слова папы. Мой голос совершенно бесцветный, поверить не могу, что родной отец решил отдать меня такому чудовищу, как Аскаров.

— Не жену, невесту! — усмехаюсь, будто разница какая‑то есть. — И это только слухи. Никем не подтверждённые.

— На чём‑то же они основаны.

— На слухах и основаны! — папа сцепляет руки в замок, локти ставит на стол и смотрит на меня таким взглядом, что сердце готово разорваться на куски. — Доченька, я клянусь, если бы не безвыходная ситуация…

— Как Демид собирается людям рот закрыть?

— Уже закрыл!

— Что? — от услышанного я вздрогнула. — Как это?

— Не знаю, но сегодня утром мне позвонил ректор из твоего института и спросил, как долго ты ещё болеть будешь и явишься ли к сессии, — шокировано смотрю на отца, моргаю несколько раз подряд, будто это поможет перемотать время назад и снова услышать то что папа только что произнёс. — Я растерялся сначала, но потом вспомнил о словах Демида. Он сказал: «Первым делом нужно закрыть рты стервятникам». Я беседовал с ним за полночь, и утром уже даже соседи стали, как и прежде, здороваться.

— И как же он этого добился?

— Понятия не имею, Дарин. Да оно и не важно! Главное, чтобы ты на свободу вышла.

Как же мне непросто! Сменить одну клетку на другую, пусть даже на более комфортную. Я почему‑то не уверена, что идея хорошая. Отсюда есть шанс выйти. Пусть даже через много лет. А будет ли у меня возможность освободиться от Аскарова?

Вряд ли! Эта мысль холодит кровь, и я обхватываю себя руками, будто могу удержать внутри то, что вот‑вот вырвется наружу — панику, ужас, отрицание.

— Какие ещё условия у него будут?

— Главное я тебе озвучил. Решение за тобой. Если ты принимаешь эти условия, то уже вечером выйдешь отсюда.

— Но должен же быть выход! — не сдаюсь я.

— Суд назначен на завтра.

— Как на завтра? — так скоро. Я не могу поверить, что это происходит со мной.

— Минаев давит на следствие. С тобой должен поговорить следователь. Если ты скажешь, куда дела остальные украшения и сдашь сообщников, то…

— Папа, перестань! Я ни в чём не виновата. Почему ты не веришь мне?

От отчаянья хочется плакать, но строгий голос отца и его последующие слова лишь в очередной раз повергают меня в шок.

— Потому что есть запись с камер, Дарина, — папа сказал это тихо, уставшим, и очень сиплым голосом, а у меня земля разверзлась под ногами…

6 Глава

Это всё неправда. Не по‑настоящему это всё!

Папа сказал, что на камере видеонаблюдения хорошо видно, как я вхожу в комнату. Быстро вскрываю сейф. Код, по версии следствия, я запомнила, когда Каролина Родионовна вводила его, чтобы показать мне украшения.

Ну а как иначе?!

Папе я ничего больше говорить не стала. Оправдываться, объяснять ничего и никому больше не буду. Хотят — пусть верят, в конце концов, это их право. Внутри всё окаменело, и даже слова теперь давались с трудом — будто каждое из них стоило мне кусочка души.

— Я принимаю условия, — застрявший колючий ком раздирает горло. Я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, даже холодно, и, кажется, это у меня получается. Только пальцы предательски дрожат, и я убираю руки под стол, чтобы папа не видел.

— Но ты должна понимать, что если ты не будешь делать то, что говорит Демид, тут же вернёшься обратно в эти стены.

— Не вернусь! Я выйду за него замуж.

— Хорошо, дочка, тогда я сейчас же свяжусь с ним и скажу, что ты согласна.

Не было никакого согласия, просто выбора другого нет! Я больше не могу тут оставаться. Эти стены, запах. Туалет, который я вынуждена делить с совершенно посторонними мне людьми, да и боюсь я этих женщин! Бессонные ночи вымотали меня. В голову лезут всякие дурные мысли, хотя и понимаю: раз уж я попала в такую ситуацию, почему другие не могут?

***

Это был самый длинный день из всех, что я провела в этом месте. Тяжёлый засов щёлкнул в 23:27 — я каждую минуту считала. Цифры на часах тянулись мучительно медленно, и каждый тик отдавался в висках, словно отсчитывая последние мгновения моей прежней жизни.

— Воронцова. С вещами на выход! — сердце замерло и, казалось, не билось ровно до того момента, пока я не вышла за калитку. Я сделала первый шаг за территорию сизо и в напряжении сильно зажмурилась. Было так страшно, что сейчас конвоир рассмеётся и скажет, что это была шутка и поволокёт меня обратно.

Меня встречал вовсе не папа. И даже не Аскаров.

За мной приехал самый обычный седан серого цвета, окна полностью тонированы, и протектор колёс слишком широкий. Не знаю, почему я обратила на это внимание, может, потому, что смотрелся автомобиль с такими колёсами как‑то необычно. Детали вдруг стали невыносимо яркими: каждая царапина на кузове, каждый отблеск тусклого фонаря — я цеплялась за них, чтобы не думать о том, куда меня везут и что теперь со мной будет.

Мужчина среднего роста, лет сорока, гладко выбритый, с крупной родинкой на щеке, забрал из моих рук сумку и небрежно бросил её в багажник, а после открыл для меня заднюю дверцу автомобиля, после чего сразу же пошёл садиться за руль.

На улице промозглый ветер, но холода я не чувствую, хотя на мне обычная тонкая кофта с нелепым принтом.

Тяжёлые свинцовые тучи, нависшие над грунтовой дорогой, по которой мы ехали со скоростью не более сорока километров в час, зеркально отражали моё настроение. Наверное, ещё два месяца назад, до того, как со мной произошёл весь этот кошмар, я бы лила слёзы, осознавая, что должна выйти замуж за человека, который способен тебя уничтожить просто потому, что у него плохое настроение.

Сейчас же во мне что‑то сломалось. Я не уверена, что смогу впредь доверять людям. Не уверена, что смогу и дальше учить философию. Что‑то как‑то мудрости народные совершенно не вяжутся у меня с происходящим.

Погрузившись в сумбурные размышления, я смотрела в окно. Начался мелкий дождь, и я с безразличием наблюдала за струящимися по стеклу ручейками. Чувства опустошения, одиночества, тоски. Ненавижу осень!

Серая, мокрая, холодная и одинокая. Такая же, как и я...

Интересно, почему я решила, что меня везут прямиком на встречу к Аскарову? Я думала, что вот‑вот окажусь в лапах чудовища и была рада тому, что ехали мы не слишком быстро. Как бы то ни было, но всё же мне хотелось оттянуть этот момент. Каждая лишняя минута казалась маленьким подарком, крошечной отсрочкой перед тем, как моя жизнь окончательно перестанет принадлежать мне.

Машина затормозила у мотеля в два этажа. Особого приглашения мне было не нужно. Я сама вышла из машины.

Водитель сразу же направился к багажнику и, вытащив мою сумку, он двинулся… Нет, не в сторону входа. Мужчина понёс мои вещи к мусорным бакам и без каких‑либо колебаний просто зашвырнул сумку туда.

— Что вы делаете?! — в секундном порыве я ринулась к переполненному контейнеру, но мужчина остановил меня коротким касанием за локоть. Сделал он это как‑то мимолётно, словно боялся меня касаться или же брезговал, что вероятнее всего. Но всё же мне удалось почувствовать холод и твёрдость его руки. Резкое отторжение поднялось откуда-то из глубины. Я не хочу, чтобы этот человек меня касался. Даже таким едва ощутимым движением.

— В номере у вас будет во что переодеться. Не волнуйтесь! Старые вещи вам больше не понадобятся.

— Они не старые! — мужчина полностью игнорирует мои слова и молча идёт к зданию.

Не думаю, что данное действие является собственной инициативой мужчины. Он работает на Аскарова, а значит, именно он приказал выбросить мои вещи. Эта мысль кольнула где‑то под рёбрами. Я ещё не стала его женой, а он уже мной распоряжается.

— У вас час времени на то, чтобы полностью привести себя в порядок! — сообщил мужчина и тут же удалился, протянув мне ключ от семнадцатой комнаты.

Поднявшись на второй этаж, нахожу нужную мне дверь. Самая обычная, деревянная, с довольно хлипким замком. Вставляю ключ, делаю два оборота.

Стандартный номер. Кровать‑полуторка застелена чистым белоснежным бельём. Тумба, на ней телевизор. Угловой шкаф и стол. На столе стоит несколько пакетов. Заглядываю в каждый, нахожу туалетные принадлежности, нижнее бельё, джинсы, пуловер и очень мягкое на ощупь белоснежное пальто. На полу две коробки, очевидно, в них обувь, но пока что не заглядываю туда.

Прихватив с собой пакет с шампунями и кондиционерами, иду в тамбур. Две двери: туалет и ванная комната.

Несмотря на то, что мне было велено за час привести себя в порядок, я стою под тугими горячими струями в комфортной душевой кабине не меньше сорока минут. Ещё десять минут у меня уходит на то, чтобы как следует высушить волосы. Я успела надеть только нижнее бельё, когда в дверь постучали. Это точно не тот мужчина, что привёз меня сюда. Он пару минут назад куда‑то уехал. Я видела в окно.

На то, чтобы одеться, времени нет. Я снова набрасываю на себя халат, иду к двери. Сердце тревожно бьётся от осознания того, что я одна нахожусь в совершенно незнакомом мне месте. Ладони стали влажными, и я несколько раз вытерла их о халат. Приличные девушки так не делают, но пошло всё к чёрту…

7 Глава

На пороге стояла пожилая женщина лет пятидесяти. Выразительные скулы, тонкие губы и острый, чуть длинноватый нос. Если бы у неё в руках был не чемоданчик, а чёрная сумочка с крысой, то она практически ничем бы не отличалась от Шапокляк.

— Добрый вечер! Меня прислали осмотреть вас.

— Что, простите?

— Я врач, и я…

— Ах, ну да, — усмехаюсь, хотя мне совершенно не весело. — Проходите.

Женщина неодобрительно на меня посмотрела, возможно, потому, что я перебила её. В её взгляде читалось привычное раздражение человека, которому приходится иметь дело с «проблемными» пациентами, — и от этого мне стало ещё неуютнее, будто я уже заранее в чём‑то виновата.

С другой стороны, чего время на разъяснения тратить! И так всё более чем ясно. Богатенький дядя решил удостовериться в стерильности своей игрушки.

Впрочем, глупо обижаться.

Я же тоже раньше думала, что следственный изолятор — это рассадник клопов, тараканов и всякого рода инфекций. Но, как оказалось, моё представление было ошибочным.

Да, обшарпанные стены, чуть проржавевший кран и унитаз без сидушки, ещё и течёт постоянно. Но в камере, в которой я находилась, было сухо и чисто. Никакого затхлого запаха, и никакой плесени на стенах.

— Вшей искать будете? — приличные леди так не разговаривают с незнакомыми людьми, но опять же, я не хамлю, просто интересуюсь.

— Я всё буду делать! — а женщина с зубками. — И вшей искать, и на наличие половых инфекций проверю.

— Я не живу половой жизнью! — хмурюсь я. Что‑то как‑то резко неприятно стало. И как‑то даже острить перехотелось. Внутри всё сжалось, и я невольно обхватила плечи руками, будто это могло защитить меня от этих грубых, бесцеремонных слов.

— Прекрасно. Тогда ещё и в попу залезу! — произнесла она абсолютно невозмутимо, подняв указательный палец кверху, натянула латексную перчатку и с громким хлопком зафиксировала резинку на запястье. Я дёрнулась от этого жеста, по телу пробежал озноб. Кажется, я вообще лишилась способности говорить. — Боже, да я пошутила! Чего так побледнела?!

Из раскрытой укладки женщина дастаёт какие‑то колбочки. Похоже, анализы какие‑то всё же намерена у меня взять.

— Вы просто так серьёзно сказали, — уже не так уверенно говорю.

— Ты первая огрызаться начала!

— Ну да, — признаю, опускаясь на край кровати, — простите.

— Половой жизнью правда не живёшь?

— Правда! Марк… мой парень… бывший. Он не торопил меня. Мы после помолвки хотели…

Тут я немного лукавлю и, скорее по привычке, оправдываю Марка. На самом же деле он не просто поскорее хотел переступить черту; однажды он приехал ко мне после вечеринки. Я так и не поняла, что именно Марк отмечал с друзьями. Только он настолько был настойчивым тогда, что в какой‑то момент мне показалось, он силой возьмёт то, что хочет. Тогда меня спас телефонный звонок. Мама тоже настойчивая, когда ей что‑то нужно. Но сейчас я не хотела об этом думать — эти воспоминания были слишком тяжёлыми, слишком неприятными, и я старательно прятала их за привычными оправданиями.

— Я верю, но проверю. Уж прости, но Аскаров точно не тот человек, с которым шутить можно!

И вот это уже если и слухи, то проверенные! Она же работает на Демида и поэтому знать должна наверняка, можно с ним шутить или нет.

Осмотр прошёл быстро. У меня взяли кровь из вены, но, как пояснила Майя Андреевна, не для проверки на половые инфекции, а для более обширной картины моего здоровья. В СИЗО действительно витаминами не кормят! Игла вошла почти безболезненно, но я всё равно зажмурилась, стараясь не смотреть на тонкую струйку тёмной крови, наполняющую пробирку, — будто если не видеть этого, то всё происходящее станет чуть менее реальным.

Времени было почти час ночи, когда в дверь снова постучали. На этот раз пришёл водитель, что и привёз меня сюда.

— Ты какого хрена не одета ещё?

— Вы не…

— Бегом давай! — оттого, как рявкнул этот худощавый индюк, я вздрогнула всем телом. — Через пять минут чтобы вышла ко мне сюда уже!

Со мной никогда в подобном тоне не разговаривали.

Сначала стало дико неприятно. Потом я успокоилась, оделась и даже в туалет успела сходить. В общем, я решила, что обращать внимание на быдлоподобных не стану. Поберегу собственные нервы! Но руки всё равно слегка дрожали, когда я застёгивала пуговицы, и я несколько раз глубоко вздохнула, чтобы унять эту дрожь — не из‑за спешки, а из‑за того, что этот крик прозвучал как окончательный приговор: моя прежняя жизнь закончилась, и теперь всё будет по чужим хотелкам.

***

До нужного нам места ехали мы около часа. Дороги вполне свободные, и на светофорах практически нигде не стояли. Мужчина с родинкой на щеке совершенно спокойно нарушал ПДД. Да и вообще, он был полностью уверен в своей безнаказанности и время от времени набирал просто немыслимую скорость.

«GARTER» — гласила светящаяся вывеска. Этот ночной клуб — одно из самых пафосных мест нашего города. Тут богатые мужчины развлекаются по‑взрослому, и когда машина тормозит у главного входа, вся моя и без того напускная смелость вмиг куда‑то улетучивается.

8 Глава

На входе довольно серьёзная охрана. Как только мы подошли к ней ближе, один из верзил передал по рации:

— Гордей привёз девушку!

— Пропустить только девушку, — послышался ответ через небольшую паузу, — Гордея к начальнику охраны!

Огромный мужчина сделал шаг в сторону, давая мне возможность пройти. Каждый шаг давался с огромным трудом. Страх сковывал движения, и я через силу заставляла себя двигаться вперёд.

Как только переступаю порог, тут же попадаю в просторное фойе. Светлые стены, огромные колонны, упирающиеся в высокий потолок, и очень много зеркал.

В мотеле зеркало было небольшое, я могла видеть только своё лицо, и сейчас, несмотря на то, что я в пальто, вижу, насколько сильно я похудела. Да уж. Чрезмерная худоба мне точно не к лицу! Собственное отражение казалось мне и вовсе чужим — будто передо мной стояла не я, а совершенно другая Дарина.

— Ты Дарина? — резко поворачиваю голову вправо. Из основного зала ко мне навстречу вышла длинноногая блондинка в очень коротком блестящем платье. Оно было буквально усыпано мелкими камешками и сейчас при ярком свете ослепляло меня.

— Да, я Дарина! — девушка посмотрела на меня оценивающе. Хмыкнув, немного скривила лицо и, кивнув в сторону, произнесла:

— За мной иди! — первые пару мгновений я растерялась. Мне понадобилось время, чтобы отмереть и всё же последовать за девушкой.

От общего зала она пошла куда‑то в сторону. По узкому коридору мимо уборных и завела меня в небольшую комнату, похожую на гримёрку. Хотя, возможно, это она и была. Ещё одна дверь, находившаяся в этой комнате, точно вела в сторону танцпола. Слишком громкая музыка доносилась именно оттуда.

— Так, давай только быстро всё делаем, а то Демид не в настроении, — девушка говорила быстро, даже немного холодно. — Сейчас переоденешься, и я накрашу тебя. Так будет быстрее. Не стоит испытывать терпение Аскарова, он уже три раза про тебя спрашивал.

— Я же одета! — говорю негромко, словно боясь, что меня могут услышать. Я впервые в таком месте, и не могу сказать, что здесь мне нравится. Как‑то крайне неуютно, и хочется поскорее уйти. Руки невольно потянулись к воротнику пальто, будто оно могло стать хоть какой‑то защитой.

— Я вижу, но, как бы, одета ты не для этого места. Вот! — девушка кладёт передо мной очень симпатичное маленькое ярко‑красное платье.

— Оно слишком короткое, — произношу, не отводя взгляда от наряда.

— И что? Ты хоть ростом не слишком высокая, но ноги зачётные, даже в джинсах хорошо смотришься.