Мой парень из порно

Я прогнала эту мысль. Я имела право на тишину. Я имела право спать по ночам. Я имела право…

Мои мысли прервал стук в дверь.

Три удара. Коротких, уверенных. Я узнала бы этот стук из тысячи. Это был он.

— Я открою, — сказала мама, вытирая руки о полотенце.

— Нет! — я вскочила так резко, что стул упал. — Я сама.

Мама удивлённо посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я вышла в коридор, глубоко вздохнула, поправила очки, которые, как назло, снова сползли на нос, и открыла дверь.

Марк стоял на площадке. На нём был костюм.

Я не сразу это осознала, потому что мой мозг, привыкший видеть его в футболках и толстовках, отказался обрабатывать новую информацию. Тёмно-синий пиджак, сидящий идеально, как вторая кожа. Белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу. Брюки. Туфли. Он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала для мужчин, которые знают, что такое стиль. Или с сайта, где мужчины знают, что такое…

Я оборвала эту мысль на полпути.

— Лена, — сказал он, и его голос звучал спокойно, даже вежливо. — Привет.

— Привет, — выдавила я.

— Можно войти? — он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отступила, впуская его в коридор.

Он вошёл. В нашей маленькой прихожей, пахнущей борщом и мамиными духами, он выглядел так же неуместно, как космический корабль в деревенском сарае. Его плечи почти касались стен, его рост делал потолок визуально ниже. Он огляделся с вежливым любопытством, задержал взгляд на моих кедах, стоящих у порога, и чуть заметно улыбнулся.

— Классные, — сказал он. — Не снимаешь?

— Это мои тапки, — буркнула я.

Из кухни выглянула мама. Увидела Марка, и её лицо вытянулось. Папа, услышав голоса, тоже вышел из залы. Семейный совет в сборе.

— Здравствуйте, — Марк кивнул родителям с такой естественной уверенностью, будто он был здесь своим. — Я ваш сосед сверху. Марк.

— Очень приятно, — мама нашлась первой. Она всегда умела сохранять лицо в неловких ситуациях. — А что случилось?

— Да так, — Марк посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, отчего у меня похолодели кончики пальцев. — Лена написала на меня заявление участковому. За шум. Вот, пришёл познакомиться. Поговорить.

Тишина в коридоре стала такой плотной, что её можно было резать ножом для масла.

— Лена, — голос мамы был напряжённым. — Ты написала заявление?

— Я… да, — я почувствовала, как щёки заливает краской. — Он шумит по ночам. Музыка. Вечеринки. Я просила…

— А участковый, — перебил меня Марк, и в его голосе появилась лёгкая, едва уловимая насмешка, — пришёл, проверил. У меня, говорит, тихий вечер. Я слушал классическую музыку. Вивальди. «Времена года». Вы любите Вивальди?

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Классическая музыка. Вивальди. В его квартире, где пару дней назад полыхала вечеринка с полуголыми девочками и бутылками пива, сейчас звучал Вивальди. Я знала, что это ложь. Но я не могла это доказать.

— Участковый сказал, — продолжил Марк, поворачиваясь к моему отцу, — что претензий нет. Всё в рамках. Но Лена, видимо, очень чувствительная. Я понимаю. Молодые девушки, нервы.

Он сказал это так, будто защищал меня. Будто я была капризным ребёнком, которого нужно пожалеть, но не принимать всерьёз. Мои родители смотрели на него с неловким сочувствием. На лице папы я прочитала знакомое выражение: «Господи, какая же у нас дочь странная».

— Лена, — папа вздохнул. — Ну зачем ты сразу с заявлением? Можно же было поговорить по-человечески.

— Я говорила! — воскликнула я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я говорила! Он сказал, что я слишком напряжена!

— Ну вот видите, — Марк развёл руками, и этот жест был таким открытым, таким искренним, что я почти поверила в его невиновность. — Я же не со зла. Просто у меня работа такая — иногда нужно шумно. Но я стараюсь. Честно.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела торжество. Не злое, нет. Он не наслаждался моим унижением. Он просто… играл. И выигрывал. Потому что у него были правила, которых я не знала. А у меня были только книги.

— Ну что, — он снова повернулся к родителям. — Извините, если что не так. Будем дружить.

Он протянул руку папе. Папа пожал. Потом маме. Мама пожала, глядя на него с лёгким румянцем на щеках (даже мама не устояла, подумала я с горечью). Потом он посмотрел на меня.

— Лена, — сказал он, и его голос стал мягче. — Не обижайся. В следующий раз просто скажи. Без участковых. Договорились?

Я молчала. Я не могла говорить, потому что если бы открыла рот, из него вылетело бы всё: и про вечеринку, и про девушек, и про его снисходительную улыбку, и про то, как я плакала в подушку, слушая его шаги. И про то, что я люблю его. Люблю так глупо и безнадёжно, что готова даже на эту войну, лишь бы он продолжал на меня смотреть.

— Договорились, — выдавила я.

— Отлично, — он улыбнулся. — Тогда я пойду. Спокойной ночи.

Он вышел. Дверь закрылась. Я осталась стоять в коридоре, чувствуя на себе взгляды родителей.

— Лена, — начала мама. — Ты бы действительно… ну, не с заявлениями. Он же нормальный парень. Вежливый. В костюме. Не какой-нибудь…

— Он порноактёр, — сказала я.

Тишина. Теперь она была другой. Не плотной, а взрывоопасной.

— Что ты сейчас сказала? Я не ослышался? — папа переспросил.

— Ничего, — я развернулась и ушла в свою комнату, закрыв дверь.

Я сидела на кровати, сжимая в руках подушку, и чувствовала, как слёзы душат меня. Я сказала это, чтобы сделать больно им. Или себе. Чтобы разрушить тот образ идеального соседа, который Марк так ловко создал за десять минут. Но вместо облегчения я почувствовала только пустоту.

— Он выиграл, — прошептала я в подушку. — Он выиграл этот раунд.

Глава 7

Но война, как известно, состоит не из одного раунда.

На следующее утро я вышла из подъезда в универ. Настроение было ниже плинтуса. Я переживала не столько из-за проигрыша, сколько из-за того, что родители теперь смотрели на меня с тревогой и непониманием. «Порноактёр», — повторила мама за завтраком, и в её голосе было столько ужаса, будто я сказала, что сосед сверху не кто иной, как серийный убийца. Папа молчал, но его молчание было красноречивее любых слов.

Я вышла на улицу, надела наушники, включила музыку погромче и зашагала к остановке. И не заметила, как из-за угла вышел Марк.

Он был в обычной одежде — джинсы, чёрная футболка, кожаная куртка. Сигарета в зубах. Увидел меня, и его лицо расплылось в улыбке. Той самой снисходительной, ленивой.

— Лена! — заорал он так громко, что я подпрыгнула, выдернула наушники и чуть не выронила телефон.

— Что? — я оглянулась по сторонам. Люди на остановке обернулись.

— Как дела? — спросил он, подходя ближе. Его голос был неестественно громким, как будто он разговаривал с тугоухим дедушкой, а не со мной. — Спишь нормально? Или опять музыка мешает?

— Ты… — я начала, но он перебил.

— А то я вчера специально потише сделал. Чтобы наша Леночка не нервничала. А то она у нас чувствительная, сразу к участковому бежит.

Он говорил громко. Очень громко. Люди на остановке уже не просто косились, а откровенно слушали. Я чувствовала, как мои щёки заливаются краской, и ненавидела себя за эту реакцию.

— Марк, — прошипела я. — Ты специально?

— Что специально? — он притворился удивлённым. — Я просто интересуюсь. Мы же соседи. Должны же мы как-то общаться? Или ты только через участкового?

Он улыбнулся. Я хотела сказать что-то резкое, но язык снова прилип к нёбу. В моей голове, как всегда в его присутствии, включился режим «аварийной остановки». Я развернулась и пошла прочь, даже не глядя на автобус.

— Лена! — крикнул он мне вслед. — Не обижайся! Я же по-доброму!

Я ускорила шаг. Сердце колотилось где-то в горле, и я слышала его смех, негромкий, добродушный, который почему-то ранил сильнее, чем любое злое слово.

Это было началом. Марк объявил мне войну, и его оружием была вежливость.

Он начал здороваться со мной каждый раз, когда мы встречались. Не просто «привет», а громко, на весь подъезд, с интонацией лучшего друга, которого не видел сто лет. «Лена! Привет! Как жизнь?» — кричал он, когда я выходила из квартиры, а он стоял на лестничной клетке и разговаривал по телефону. Соседка с первого этажа, баба Зина, уже начала подозревать, что у нас с Марком роман.

— Ох, Леночка, — сказала она вчера, встретив меня в лифте. — А парень-то у тебя какой видный! Сосед, говорят? Молодец, что не упускаешь.

— Он не мой парень, — выдавила я.

— Ага, — баба Зина подмигнула. — Я тоже так раньше говорила.

Самое ужасное случилось в пятницу вечером. Родители были дома, мы ужинали на кухне, когда в дверь постучали. Я открыла, и на пороге стоял Марк с бутылкой вина в руке. В джинсах, в белой рубашке с закатанными рукавами, свежевыбритый. Он выглядел как идеальный зять, которого мечтает заполучить любая мать.

— Здравствуйте, — сказал он, обращаясь к моим родителям поверх моей головы. — Извините, что без приглашения. Просто хотел загладить вину. Лена на меня обиделась, а я не хочу ссориться с соседями.

Он протянул вино маме. Мама, которая за полчаса до этого говорила папе, что «этот парень явно что-то скрывает», взяла бутылку с улыбкой, которая могла растопить Антарктиду.

— Ой, не стоило, — сказала она. — Проходите. Лена, пригласи молодого человека.

— Мама, — начала я, но Марк уже вошёл.

Он сел на кухне, как старый знакомый. Рассказывал папе про автомобили (откуда он знает про автомобили? он же порноактёр!). Обсуждал с мамой рецепт борща (она ему рассказала свой фирменный, с секретным ингредиентом). Он пил чай с вареньем, улыбался и был таким обаятельным, таким правильным, что я чувствовала себя сумасшедшей.

А потом, когда папа вышел в коридор, чтобы ответить на звонок, а мама отвернулась к плите, Марк посмотрел на меня. В упор. И сказал тихо, чтобы никто не слышал:

— Ну что, Лена? Опять будешь на меня стучать?

Его голос был мягким, почти ласковым. Но в глазах плясали чёртики. Он знал, что я ничего не могу сделать. Что я сижу на кухне, в своём дурацком свитере, с очками на носу, а он пьёт чай с моей мамой и держит меня за дуру.

— Не буду, — сказала я.

— Вот и умница, — он улыбнулся и громко, чтобы слышала мама, добавил: — Спасибо за чай, Елена Петровна. Обязательно приду ещё. Вы очень вкусно готовите.

Когда он ушёл, мама долго смотрела на закрытую дверь, потом повернулась ко мне.

— Лена, — сказала она. — Что ты на него всё время наговариваешь? Такой воспитанный молодой человек. И ухаживает за тобой, между прочим.

— Он не ухаживает, — сквозь зубы процедила я. — Он троллит меня.

— Что значит «троллит»? — не поняла мама.

— Это интернет-термин, — устало сказала я. — Обозначает провокационное поведение с целью вызвать эмоциональную реакцию.

— Ну, значит, нравишься ты ему, — заключила мама с непоколебимой уверенностью. — Мальчишки всегда дразнят тех, кто им нравится.

Я посмотрела на маму. В её глазах была такая искренняя вера в эту простую, детсадовскую логику, что у меня не хватило духу её разубеждать.

— Конечно, мама, — сказала я. — Наверное, так и есть.

Я ушла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать, обхватив колени руками. Наверху, за потолком, снова заиграла музыка. Негромкая, приглушённая. Вивальди. «Времена года». Лето.

Он издевался. Он слушал классику, чтобы показать, что он может быть тихим, когда захочет. Что он просто не хочет.

— Ну что, Лена? — прошептала я в пустоту. — Ты объявила войну. Ты её получила.

И вдруг, посреди всего этого унижения, посреди злости и обиды, я поймала себя на том, что улыбаюсь. Потому что война — это взаимодействие. Это обмен энергией. Это точно не безразличие.

Он мог бы игнорировать меня. Мог бы делать вид, что меня не существует, как делали все в школе. Но он выбрал войну. Он выбрал меня в качестве оппонента. И пусть пока я проигрывала, но я хотя бы была на поле боя.

— Хорошо, — сказала я, глядя на потолок. — Играем.

Я достала ноутбук, открыла чистый документ и написала заголовок: «Тактика ведения информационной войны с соседом сверху (методом филологической деконструкции)».

Пушкин с полки смотрел на меня с одобрением. Впервые за всю неделю.

— Что, Александр Сергеевич? — я поправила очки. — Думаете, у меня есть шанс?

Пушкин молчал. Но мне показалось, что в его гипсовых глазах мелькнула искра.

Я начала писать план. Пункт первый: перестать краснеть. Пункт второй: научиться говорить в его присутствии. Пункт третий: перестать воспринимать его как персонажа из своих фантазий и начать видеть в нём человека. Обычного, несовершенного, уязвимого.

Потому что война — это не про победу. Война — это про то, чтобы узнать своего противника.

А своего противника я, как выяснилось, совсем не знала.

Глава 8

Война, как и любой литературный жанр, имеет свои законы. Эпическая поэма требует героя, трагедия — жертвы, а комедия — дурака. В нашей с Марком войне я успела побывать во всех трёх ипостасях. Я была героиней, когда поднималась в лифте с разбитым сердцем. Я была жертвой, когда участковый поверил его Вивальди. И я была дурой, когда краснела на кухне под взглядами родителей.

Но дураком быть надоело. Дураком быть унизительно. А я, как выяснилось в процессе войны, обладала одним неоспоримым преимуществом: у меня были верные подруги.

— Ты хочешь сказать, — Аня отложила телефон и посмотрела на меня с выражением, которое я видела только в документальных фильмах о партизанах, — что этот козёл тебя троллит, а ты сидишь и терпишь?

— Я не терплю, — возразила я. — Я разрабатываю стратегию.

— Стратегию? — Катя оторвалась от своего блокнота со стихами. — Ты пишешь план войны в вордовском документе? Лена, это же не книга.

— Всё книга, — сказала я с убеждённостью человека, который прочитал слишком много книг и теперь не отличает реальность от художественной литературы. — Просто у некоторых книг жанр — тихий роман, а у моей — триллер.

Мы сидели в моей комнате в субботу днём. Родители уехали к бабушке, и квартира принадлежала нам — трём филологиням, вооружившимся чипсами, колой и чувством глубокой несправедливости. Наверху было тихо. Марк или спал, или ушёл. Я прислушивалась к потолку с рефлексом, который уже стал физиологическим: тишина — расслабиться, шум — сжаться.

— Лена, — Аня наклонилась ко мне, и в её глазах горел огонь, который я никогда раньше не видела. Обычно Аня была скептиком-наблюдателем, летописцем наших с Катей безумств, а не их участником. Но сейчас она была похожа на инквизитора, который нашёл еретика. — Слушай меня внимательно. Ты говоришь, он устроил сраную вечеринку, когда мы вместе с тобой тихо проводили время?

— Да.

— Ты говоришь, он выставил тебя истеричкой перед участковым?

— Да.

— Ты говоришь, он пришёл к твоим родителям с вином и втирался в доверие?

— Да, всё так. К чему ты это?

— И он знает, что ты на него смотрела? — Аня понизила голос до шёпота. — Ну, там… на сайте?

— Нет, — я почувствовала, как к щекам приливает жар. — Этого он точно не знает. Я надеюсь.

— Значит, он троллит тебя просто так, для удовольствия, — заключила Аня. — Это оскорбление. Это война на уничтожение. И мы должны ответить.

— Аня, — Катя осторожно коснулась её руки. — Ты предлагаешь что-то сделать? Что-то незаконное?

— Незаконное? — Аня улыбнулась улыбкой, которая делала её похожей на чеширского кота. — Дорогая, я предлагаю законное. Абсолютно законное. В рамках Жилищного кодекса и правил добрососедства.

Она открыла свой рюкзак и достала оттуда блокнот, ручку и… планшет. На планшете была открыта карта нашего дома со схемами коммуникаций.

— Ты что, хакнула городские сети? — спросила я с уважением, которое граничило с благоговением.

— Не хакнула, — Аня пожала плечами. — Просто нашла в открытом доступе. Ты удивишься, сколько информации о твоём доме можно найти, если знать, где искать. Итак, слушайте план.

Она говорила минут двадцать. Я слушала и понимала, что недооценивала свою подругу все эти годы. Аня была не просто продвинутой пользовательницей интернета. Аня была гением саботажа, который по ошибке родился филологом. Её план был элегантен, как уравнение Эйнштейна, и жесток, как любая месть, основанная на знании человеческой психологии.

— Но у нас нет ключа от его щитка, — возразила я, когда она закончила.

— Ключ есть у всех, — Аня достала из кармана обычную скрепку. — Электрические щитки в наших домах запираются на замки, которые открываются любым тонким металлическим предметом. Это не сейфы, Лена. Это иллюзия безопасности.

— Откуда ты… — начала Катя.

— Я жила в общежитии два года, — перебила Аня. — Там, если ты не умеешь открывать щиток, ты не выживешь. Соседи сверху любили смотреть телевизор в три ночи. Я решила проблему за одну неделю.

Я посмотрела на Аню, потом на Катю, потом на потолок. Наверху было тихо. Марк не знал, что внизу, в квартире с гипсовым Пушкиным, трое тихих филологинь разрабатывали операцию, которая могла бы войти в учебники по партизанской войне.

— Что ж, я согласна, — сказала я.

— Я тоже, — неожиданно сказала Катя. — Он обидел Лену. За стихи обижают, а это смертный грех.

Я не писала стихов, но спорить не стала.

Операция началась в среду вечером.

Аня разузнала, что у Марка назначена важная встреча. В его квартиру должны были прийти какие-то люди «по работе». Она не сказала, откуда это знает, но я подозревала, что она либо взломала его аккаунт в социальной сети, либо применила методы агентурной разведки, о которых я даже не догадывалась.

— Сегодня в восемь, — прошептала Аня в трубку. — Я видела, как он закупался в магазине. Вино, мясо, фрукты. Будет приём. Мы должны ударить в самый разгар.

— Аня, это преступление, — сказала я, хотя руки уже дрожали от адреналина.

— Это хулиганство, — поправила она. — Разница огромная. За хулиганство дают штраф. За преступление — срок. Мы будем хулиганами. Или мы будем жертвами. Выбирай.

Я выбрала хулиганство.

В семь вечера мы собрались в подъезде. Катя принесла селёдку. Не филе, не кусочки в масле, а целую рыбину, купленную на рынке, пахнущую так, что даже баба Зина, вышедшая вынести мусор, сморщилась и спросила: «Девки, у вас кот в подъезде сдох?»

— Тише, баба Зина, — прошептала Аня. — Мы тут… научный эксперимент проводим. По биологии.

— А-а-а, — баба Зина кивнула с пониманием. — Ну, экспериментируйте. Только потом уберите за собой. Ладно?

Она ушла. Мы остались на лестничной клетке между третьим и четвёртым этажом. Наверху, за дверью квартиры Марка, уже слышались голоса. Мужские, уверенные, с интонациями людей, которые привыкли, что мир вращается вокруг них.

— Сейчас, — Аня достала скрепку и подошла к электрическому щитку на лестничной клетке. Он был старый, ржавый, с облупившейся краской. Аня вставила скрепку в замочную скважину и начала что-то там ковырять с видом профессионального взломщика.

— Ты уверена? — спросила Катя, оглядываясь.

— Уверена, — Аня сделала последнее движение, и замок щёлкнул. Она открыла дверцу, обнажив ряды автоматов с подписанными номерами квартир. — Квартира двадцать пять. Вот он.

Она указала на автомат с надписью «кв. 25». Я смотрела на этот рычажок, и мне казалось, что я смотрю на спусковой крючок. Один щелчок, и его мир погрузится во тьму. Один щелчок, и я перестану быть тихой девочкой в очках.

— Лена, — Аня протянула мне руку. — Ты хочешь сделать это сама?

Я посмотрела на её руку. Потом на автомат. Потом на потолок, из-за которого доносился приглушённый смех Марка. Он смеялся. Ему было весело. Он не знал, что тут, в трёх метрах от него, стояла девушка, которую он превратил в посмешище перед родителями, перед участковым, перед всем миром.

Я взялась за рычажок.

— Прости, Марк, — прошептала я и щёлкнула им вниз.

Сверху раздался коллективный вздох. Потом голоса. Удивлённые, встревоженные. Кто-то спросил: «Что случилось?» Марк ответил что-то неразборчивое, и в его голосе я услышала растерянность. Впервые за всё время.

Я закрыла щиток, и мы с подругами метнулись вниз по лестнице, прячась в темноте между этажами. Сердце колотилось так, что я чувствовала его вкус на языке — солёный, медный, вкус адреналина.

— Теперь вода, — прошептала Аня. — Водяной вентиль в подвале.

Мы спустились в подвал. Там пахло сыростью, мышами и вечностью. Аня снова применила смекалку, чтобы найти нужный вентиль, который перекрывал воду в стояке, идущем на пятый этаж.

— Он перекроет воду только на его квартиру? — спросила Катя с сомнением.

— Технически — на весь стояк, — Аня пожала плечами. — Но соседей на пятом этаже всего две квартиры. Вторая — баба Маша, она глухая и воду почти не пользуется. Так что не волнуйся.

Затем, выждав несколько томительных минут, и убедившись в том, что на площадке никого нет, мы снова поднялись по лестнице.

— Где селёдка? — спросила я.

— Ах да, сейчас, — Аня достала из пакета рыбину и направилась к вентиляционной решётке, которая выходила в общую шахту. — Это моя гордость. Селёдка в вентиляции — это классика. Запах будет держаться минимум три дня. Его нельзя перебить ничем.

Она просунула рыбину за решётку и аккуратно укрепила её так, чтобы она не упала вниз, а осталась именно на уровне пятого этажа.

— Всё, — сказала она, вытирая руки. — Теперь бежим.

Мы спустились вниз ровно на один этаж, забежали в квартиру, закрыли дверь и прижались к ней спинами, тяжело дыша.

— Мы это сделали, — сказала я, и в моём голосе звучало изумление.

— Да, мы это сделали, — повторила Катя, и в её глазах горел странный, дикий огонь.

— Это только начало, — сказала Аня, и её улыбка была улыбкой человека, который только что открыл в себе новые, пугающие возможности.

Сверху раздался грохот. Потом крики. Потом звук открывающейся двери и шаги на лестнице. Марк вышел на площадку, потом спустился к щитку. Мы слышали, как он ругается, негромко, сквозь зубы, но каждое слово было пропитано яростью.

— Кто-то вырубил свет, — сказал он кому-то, кто остался в квартире. — И воду перекрыли. Сходите, посмотрите, что с вентилем.

Потом он замолчал. А потом я услышала, как он подошёл к вентиляционной решётке на своей площадке, вдохнул и сказал:

— Вот так чудо! Селёдка. Кто-то сунул в вентиляцию селёдку.

В его голосе не было злости. Там было изумление. Чистое, детское изумление человека, который только что понял, что мир не вращается вокруг него. Что у мира есть другие законы, другие игроки, другие правила.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не рассмеяться. Смех был истерическим, граничащим с паникой. Мы это сделали. Мы, три тихони, три невидимки, только что разрушили его вечер.

— Лена, — прошептала Аня. — Ты гений.

— Это ты гений, — прошептала я в ответ.

— Нет, — Аня покачала головой. — Ты. Потому что ты заставила нас это сделать. Ты заставила нас поверить, что мы можем что-то изменить.

Я посмотрела на подруг. В их глазах я видела отражение себя, той, которую я не знала. Ту, которая не боится. Ту, которая мстит. Ту, которая не просто читает книги, а пишет свою собственную.

Сверху Марк что-то крикнул своим гостям. Потом хлопнула дверь, после чего наступила тишина.

— Он ушёл? — спросила Катя.

— Не знаю, — я прислушалась. — Вроде да.

Мы просидели в тишине ещё полчаса. Сверху больше не доносилось ни звука. Вечеринка была испорчена. Контракт, может быть, тоже. Я должна была чувствовать удовлетворение. Но вместо этого я чувствовала какую-то странную пустоту.