Обстоятельства быта

Мы жили в однокомнатной съемной квартире, с двумя детьми, без прописки — а ведь, если помните, было время, когда продуктов нельзя было купить без этого штампа в паспорте. Потом по той же причине начались проблемы с садиком, с поликлиникой. Потом начались проблемы и с мужем.

Интересно, что именно в тот момент я поехала домой сделать себе иностранный паспорт (прежний уже был просрочен) — муж пообещал свозить в Китай, там он теперь закупал товар. Вернувшись из Ессентуков, смертельно уставшая за двое суток пути, с двумя своими девочками под мышкой, я обнаружила, что муж мне отныне совершенно чужой. Тот, кто переживал подобное, прекрасно знает и эти внезапные уходы, и эти звонки, и эту жаркую, напористую уклончивость в словах, и постоянную лживость в мелочах. Даже воздух в квартире становится другим — он плотной матовой стеной отделяет членов семьи друг от друга, и вообще, воздуха мало.

Манера разговора по телефону меняется совершенно — при разговоре с НЕЙ слова произносятся особым глухим и невнятным голосом, преобладают междометия и разные несущественные частицы — ни одного сложного предложения.

Потом междометия завоевали и пространство квартиры, с их помощью муж начал общаться со мной постоянно. Иногда я ловила на себе его взгляд — я видела в этом взгляде жалость и ненависть. Но не такой он был человек, чтобы долго носить в своих глазах столь странную, сложную и утонченную смесь. Жалость он стал изгонять. Я терпела, потому что «совместно нажитого имущества» у нас не было, заработанные за эти годы деньги где-то «крутились», и мне здесь в случае развода ничего не светило, даже алиментов.

Я думала — перетерплю, он перебесится, все нормализуется, купим квартиру — тогда хоть будет что разменивать. Иногда от обиды мне казалось, что он специально так себя ведет, чтобы я не выдержала и ушла, а он остался при любовнице и при деньгах. Но я преувеличивала и его подлость, и его богатство. Он был человеком неплохим и некоторую денежную ответственность за нас ощущал. Но вся беда состояла в том, что денег у него действительно не было и окончательных подсчетов «крутившихся» денег он не производил только потому, что боялся главный правды — считать уже было нечего. Накопившийся за годы товар ничего не стоил, конкуренция на рынке образовалась бешеная, работать с мелкими суммами при новых нормах прибыли становилось невыгодно — он начал занимать деньги, а потом просаживать и их.

Он не пил, ничего не покупал ни мне, ни, как я потом узнала, любовнице, он работал с утра до вечера — но ничего не заработал за все эти годы только потому, что не умел хорошо считать. Был обычным дураком.

Мне сейчас кажется, что он и любовницу завел лишь для того, чтобы хоть с кем-то начать с нуля, еще немного продлить состояние лжи, заново рассказать историю о неимоверных суммах, которые где-то там «крутятся». Денежного объяснения со мной он боялся больше личного. Пока я страдала по поводу его связи на стороне, он продолжал чувствовать себя мужчиной и длил это блаженное состояние пусть непорядочного, но самца, лишь бы не наступил день ответа за многолетние мечты о квартире, за приценивания к мебели и обоям, плинтусам и стиральной машине, лишь бы не были вытащены на свет божий листочки в клеточку, на которых мы чертили расположение комнат и размещение мебели в детской, чертили, споря до хрипоты.

Это были сладкие моменты, и я была неправа, в обиде своей считая, что он равнодушно и сознательно загубил то скудное счастливое, что у нас было, что он ничего не помнит, обнимая свою тощую любовницу. Он все помнил и все ценил, те моменты были сладки и для него — просто, мужчины умеют прятаться от своих проблем, и неотвратимость конца может быть ими временно предана забвению.

Ничего ужасного, на самом деле, не произошло. В конце концов, оказалось, что у нас нет денег, на которые мы рассчитывали, и если бы мы любили друг друга, то этот год остался бы в летописях нашей семейной жизни как трудный, но не более. Может быть, в глубокой старости мы бы вспоминали о нем и говорили, что никогда не были ближе друг другу, мы бы гордились тем, что все преодолели и теперь у нас есть свой садик, своя веранда и Бог знает, что еще — но для этого, конечно, нужна любовь.

Однажды в мою дверь позвонили. Я открыла дверь и увидела худую блондинку, довольно симпатичную и хорошо одетую. Она очень нервничала, это было видно сразу. Ничто в моем сердце не екнуло, никаких подозрений в голове не возникло. Но она сразу сообщила, что является любовницей моего мужа. Она как бы бравировала своей откровенностью — это от нервов, разумеется.

Я почувствовала облегчение. Я сразу поняла, что сейчас все выяснится — вся правда: обо мне, о нем, о ней, вся правда, которой я еще не знаю. Ведь не пришла же она только за тем, чтобы сообщить, что она у моего мужа есть. Я это и раньше знала, и она знала, что я знаю. Впрочем, я подумала, что дамочка решила свирепо драться за свое счастье с таким богатым мужчиной — вы видите, как неправильно я оценивала ситуацию.

— Я пришла серьезно поговорить с тобой, — сообщила она с порога.

— Ну, Вы хоть пройдите в комнату. — Я старалась говорить с иронией и подчеркнуто на «Вы». Мне очень помогало, что она нервничает.

— Да, пожалуй. — Она процокала в комнату, виляя бедрами, и там на нее сразу свалились две моих дочки, измазанные красками и зеленкой.

— Лучше на кухню, — засмеялась я.

— Вы знаете, — Когда мы уселись на кухне, она почему-то заговорила на «Вы». — Я, конечно, понимаю, что у вас дети, и Вы имеете право бороться за будущее, но методы, извините. И потом — почему я должна страдать от этого материально? Разбирайтесь, я, в конце концов, не навязываюсь, но я сама зарабатываю себе на жизнь, работаю официанткой, это тяжелый труд, и если Вы думаете, что баксы мне под ноги швыряют, Вы ошибаетесь. Деньги мне даются очень нелегко, да и не в этом дело. Даже если бы я была миллионершей, это не дает Вам права.

Она помолчала, словно набираясь сил, и выпалила:

— В общем, вы должны вернуть мне мои деньги!

— Я? — спросила я весело, все еще думая, что она просто нечетко выражает свои мысли.

— Ты! — разозлилась она. — Что ты придуриваешься? Он мне все рассказал. Все деньги держишь в папочкином бизнесе, думая таким образом, удержать мужика? Ради Бога! Если он такой слюнтяй и боится начать с нуля, пусть терпит! Но эти две штуки, он же тебе сказал, что они не его! Может на тебя с папочкой бандитов нанять?!

Верите или нет, но я сразу все поняла. Ситуация, в которой я жила почти год, перевернулась с ног на голову и оказалась простой, как три рубля. Мой муж плел своей любовнице, что обладает крупным капиталом, но вытащить этот капитал из нашего общего бизнеса не может. Не может и со мной развестись, потому что денег своих в этом случае не получит. Теперь он, видимо, занял у нее две тысячи на «раскрутку», чтобы заработать самому, но просрал и их, а ей сказал, что мы — я и какой-то неведомый «папочка» — снова его объегорили.

— Кто такой папочка? — спросила я, глядя в пол.

— Твой папочка!

Мой папочка! Благополучно скончавшийся десять лет назад! Из того, что я услышала, напрашивалось сразу несколько выводов, но главный, судьбоносный уже был назван и лежал на поверхности. Если мой муж начал занимать деньги у любовницы, значит, он разорен. Значит, квартиры у нас не будет.

— Он все врал Вам, — сказала я. — Я не имею никакого отношения к его финансам. Я как начала рожать, так вот только остановилась. Мне не до этого было, да и вообще... У нас такие отношения... Какой там общий бизнес! Общими в нашей семье были только дети и мечта о квартире. Я ведь о Вас знала, но все терпела тоже из-за денег. Тех, которых нет.

Она мне не поверила! Даже убогий вид нашей съемной однокомнатной квартиры, где самой новой вещью был магнитофон-мыльница с бегающими фонариками, не убедил ее в том, что претензии безосновательны. У нее была своя мечта, с которой не хотелось расставаться. В кои веки тридцатилетней официантке повстречался богатый мужик, готовый развестись со стервой-женой! Теперь все было для счастья, оставалось убрать последний барьер — меня.

Эта официантка-любовница после моего смелого признания мне немедленно вмазала. Я упала со стула и разбила лицо об угол кухонного шкафа. На шум прибежали дочки, они разревелись, в батарею стала стучать соседка, и официантка покинула поле боя, напоследок швырнув в меня легкой алюминиевой кастрюлей. Попала она в мою младшую дочь. Той, видимо, было не больно, но сам факт был потрясающий.

— Ты мне деньги вернешь! — завизжала соперница уже с лестничной площадки, сверху свесилась голова сумасшедшей коммунистки — это она стучала по батарее — и тоже завизжала что-то свое.

Я скандала не боялась, хозяин этой квартиры был не сумасшедший, но тоже очень доброжелательный человек. Я готовилась достойно встретить мужа. Естественно, я не умылась и дала дочерям нареветься вдоволь — чтобы краснота их носов не проходила до вечера. Вообще-то, муж мог и не прийти ночевать, он уже так делал, но я не из тех, кто верит в случайности.

Правда выяснилась ужасным, грязным и неприличным способом, странно было предположить, что запал этого дня будет потрачен впустую. Поднимающуюся бурю в своей судьбе я всегда чувствовала еще на той стадии, когда слабый ветерок переносит былинку на сантиметр влево.

Я не ошиблась. Муж пришел домой раньше, чем обычно — моя ненависть сработала как гигантский магнит. Он, собственно, забежал переодеться. Собирался «в ночное», к ней. Он стал аккуратен в последний год, тайком покупал себе новые вещи и потом врал мне, что они куплены еще до меня, в Таиланде, на блошином рынке.

Сначала он подумал, что к нам ворвались грабители — на эту мысль его натолкнула валяющаяся на полу посуда (к кастрюле я добавила две сковородки и все ножи). Как и другие Лужниковские, он был очень пуглив — ему все казалось, что его выследили и скоро начнут пытать. Тот факт, что денег не осталось, его не успокоил, а может, даже усугубил страх — он, наверное, представлял, как азербайджанцы, купившиеся на рассказы о его капиталах, ставят ему на живот утюг и все не верят в то, что капиталов никаких нет. «А ты жа-адный, — говорят они в ответ на его крики. — Тебе деньги дороже жи-изни».

— Это из-за денег приходили? — прохрипел он полузадушенно.

— Да, — ответила я, глядя ему в глаза.

— Муса? — совсем шепотом спросил он.

— Муся. — сказала я.

В такие поворотные моменты нужно уметь держать паузу и иронизировать, чтобы не испортить выстроенную судьбой мизансцену. В том, что моя была выстроена судьбой, я не сомневалась.

Я вдруг поняла, а точнее, вспомнила, что никогда этого человека не любила. Пришла к нему от отчаянья, с двумя чемоданами, и потом спала с ним, делая вид, что у нас счастливая семейная жизнь. Вообще-то, я лгала самой себе, совершенно добровольно, и в этом он был не виноват, но ненависть уже заполнила меня до краев.

— Какой Муся? — У него был вид человека, внезапно съехавшего с катушек.

— Из Израиля, — Наш беседа стала напоминать диалог из абсурдистской пьесы. — Любовница твоя приходила, официантка. Врезала мне, швырнула кастрюлю в Наташку, и сказала, что если я не верну две тысячи долларов, меня вообще убьют. Ты не помнишь, куда я их положила?

Верите ли, но сейчас, когда я вспоминаю события того дня, мне смертельно, до одури жалко своего бывшего мужа. Сам первый вопрос, заданный при виде нас, заплаканных, среди валяющейся посуды, выдал его тогдашнее состояние. Выдал, собственно, в каком аду он жил последний год.

У любовницы, конечно, занял в последнюю очередь. До этого был лучший друг, потом просто друг, потом знакомый под проценты, потом Муса, которого он безумно боялся, но все равно занял. Все это время он исправно приносил деньги на хозяйство, на квартиру, на детские игрушки и оплатил мою поездку в Ессентуки за паспортом. Так что только я оказалась не вовлеченной в сферу его финансовых метаний. Я, правда, страдала по другим причинам, но если бы мне предложили на выбор: прежняя ситуация или новые обстоятельства, я бы выбрала прежнее свое положение — нелюбимой и обеспеченной жены.