Горечь

— Это Уиллоу, Кива, — сказала бабушка, перебирая вешалки и напевая себе под нос какую-то мелодию, которую я не знала. — Здесь все наряжаются.

— Я не люблю быть в центре внимания, — ответила я, зарываясь глубже в свою серую толстовку, как в броню.

Бабушка выглянула из шкафа, и на её лице появилась та самая понимающая улыбка, которая меня одновременно успокаивала и раздражала.

— Поэтому покрасила волосы в красный? — спросила она, и в её глазах мелькнул озорной огонёк.

Я нахмурилась, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть.

— Нет, — буркнула я, но настоящую причину не раскрыла.

Я скучала по маме.

Каждый день.

Каждый час.

Каждую минуту.

Я красила волосы в тот день, когда нашла старые фото. В юности мама тоже красила волосы. И я захотела увидеть в зеркале её глаза. Чтобы отражение не переставало напоминать мне о ней.

Но говорить об этом вслух было так трудно.

Почти невозможно.

Я сжала пальцы в кулаки и уставилась в пол.

Бабушка Холли, не обращая внимания на моё молчание, уже доставала что-то из шкафа. Её руки двигались с удивительной нежностью.

— Вот, посмотри, — она извлекла на свет платье, и я ахнула про себя. Голубое. Тонкие лямки. Лёгкая, почти невесомая ткань, струящаяся, как вода.

Оно было красивым. Слишком красивым для меня.

— Не думаю, что это хорошая идея, — ответила я с сомнением, сжимая ткань толстовки в пальцах.

— Кива, ты прячешь свою прекрасную фигурку под такими огромными вещами, — бабушка жалобно посмотрела на меня, прижав платье к груди, словно моля о пощаде.

— Я не люблю наряжаться, — повторила я, чувствуя, как раздражение начинает закипать где-то в груди.

— Сегодня твоё знакомство с Уиллоу, — бабушка подошла ближе и аккуратно положила платье на кровать рядом со мной. — Сделай это ради меня.

Я посмотрела на платье. Голубая ткань переливалась на солнце, и я провела по ней пальцами. Она была гладкой, холодной и почему-то родной.

— Мама любила такое, — сказала я тихо. Слова вырвались сами собой, и я тут же пожалела о них.

Бабушка замерла.

— Она носила его летом, — сказала она едва слышно. — Мы сшили его вместе.

Я резко отдёрнула руку, как будто платье обожгло меня.

— Но я не она, — сказала я, и голос прозвучал резче, чем я хотела.

В глазах бабушки мелькнула боль, но она быстро взяла себя в руки.

— Сегодня будет жарко, — сказала она тихо. — Надень его хотя бы для того, чтобы не расплавиться под солнцем.

— Ты меня стыдишься? — спросила я, когда бабушка слишком долго разглядывала мои вещи в открытом чемодане. Моя серая толстовка, рваные джинсы, старые кеды — всё это выглядело неуместно на фоне идеального интерьера комнаты.

Бабушка подняла на меня глаза. Я ждала, что она скажет что-то колкое, что-то обидное, что оправдает моё раздражение, но она лишь покачала головой.

— Разумеется нет, — сказала она мягко. — Я знаю, каково это — быть другой.

Я уставилась на неё в замешательстве. Но она уже отвернулась.

— Меня не заботит то, как я выгляжу, ясно? — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Одежда должна быть удобной.

— Кива, — раздался голос от двери.

Я обернулась. В дверях стоял папа. Он выглядел уставшим, но его взгляд был, как всегда, строгим.

— Будь повежливее, — предупредил папа.

Я закатила глаза. Замечательно, он встал на сторону бабушки.

— Ничего страшного не произошло, Тоби, — ответила бабушка, поправляя платье на кровати. — Мы просто обсуждали гардероб. Что ж, я пойду собираться.

Она вышла, оставляя нас с папой вдвоём. Дверь мягко закрылась за ней, и повисла тишина.

— Я понимаю, что тебе трудно, — сказал папа. Он подошёл ко мне и сел на край кровати, тяжело вздохнув. — Но не нужно срываться на семье. Что тебе сделала бабушка?

— Она попросила меня надеть платье мамы, — я указала на голубую ткань, которая лежала рядом со мной как обвинение.

Папа посмотрел на платье. Его лицо дрогнуло. На секунду я увидела в его глазах ту же боль, которую чувствовала сама.

— Надень это платье, Кива, — попросил он, и его голос стал почти шепотом. — Будь хорошей девочкой.

— Папа.

— Кива.

— Папа.

— Кива Грейс Кин, — папа сложил руки на груди и изогнул бровь. Я узнала этот взгляд. Он всегда так смотрел, когда хотел показать, что я не должна перечить.

— Это нечестно, — возмутилась я. — Ты используешь моё полное имя, чтобы манипулировать мной!

— Ты сама меня вынуждаешь использовать запрещённый приём, — усмехнулся он. — Прошу тебя. У нас у всех общее горе.

— Для ребёнка мама — весь мир, — поспорила я, и голос предательски дрогнул.

Папа посмотрел на меня. Долго. Тяжело. Его глаза стали влажными.

— Ты потеряла маму, — сказал он тихо. — Я потерял любовь всей своей жизни. А твоя бабушка потеряла дочь. Она пришла на похороны, видела, как мы закапывают её ребёнка, и уехала одна в этот огромный дом. Понимаешь, каково это — быть одной в доме, где каждый уголок напоминает о ней?

Я сглотнула. В горле встал ком.

— Я надену это платье, — выдохнула я, глядя в пол.

Папа облегчённо кивнул.

— Так-то лучше.

Он поднялся, подошёл ко мне, легко коснулся плеча и вышел, тихо закрыв дверь.

Я упала на кровать и уставилась в потолок. Белый. Идеальный. Без единой трещинки.

За что мне всё это?

В следующий раз бабушка захочет заплести мне косички? Я подросток, а не ребёнок.

Я снова села и посмотрела на платье. Оно было милым. Лёгким. Летним. Мама любила такое. Но я не ношу ничего милого.

Я переборола себя, сняла толстовку и переоделась. Голубая ткань скользнула по коже, и я почувствовала себя голой. Но это было не самое страшное.

Я оставила свои коричневые берцы, хотя они смотрелись с платьем как корабль в пустыне. Мне было плевать. Я подошла к зеркалу и замерла.

Не знаю, какого роста была мама в моём возрасте, но платье едва прикрывало бёдра. Я чувствовала себя чужой в этом теле. В этом платье. В этом городе.

— Какой позор, — прошептала я, закрывая лицо руками. — Боже, какой позор.

Волосы лёгкой волной спадали до талии. Я провела пальцами по прядям, чувствуя, как они скользят между пальцами. Это была единственная часть меня, которая казалась настоящей.

Бабушка ещё не знает, насколько я далека от платьев, причёсок и мальчиков. Я была в женском теле, но не была обычной девочкой. Я никогда не была ею. И меня это устраивало.

Я взяла телефон и вышла из комнаты.

Папа сидел в гостиной на диване, читая какую-то книгу. Он поднял глаза, увидел меня, и на его лице появилась улыбка. Одна из тех, что я видела редко после маминой смерти.

— Я горжусь тобой, Кива, — сказал он.

Я почувствовала себя неловко. Платье заставляло гореть мое тело, а взгляд папы был слишком тёплым, слишком напоминающим о маме.

Я хотела сказать что-то колкое, но промолчала.

Бабушка появилась через несколько минут. Она стояла в дверях гостиной, и когда увидела меня в платье, её глаза заблестели.

— Ты такая красавица, Кива, — прошептала она. — Ты... ты точно вылитая она.

— Э... Спасибо, — ответила я и резко отвернулась.

Не трудно было догадаться, кого она во мне видела. Но я не хотела унывать прямо сейчас. Не хотела думать о маме. Не хотела плакать. Я просто хотела, чтобы этот день поскорее закончился.

— Какие планы на сегодня? — спросил папа, кашлянув.

— Сначала посмотрим школы, — воодушевилась бабушка, беря ключи со столика. — А после, если Кива не будет против, я покажу ей одно чудесное кафе возле океана. У меня как раз там дела.

— Без проблем, — согласилась я.

— Отлично! — бабушка улыбнулась, и её улыбка была искренней. — Тогда выходим.

На улице было безумно жарко. Солнце палило прямо в глаза, и я тут же пожалела, что надела платье — тонкая ткань почти не спасала от жары.

Я хотела бы быть такой же энергичной, как бабушка. Она шла впереди, размахивая ключами, и её шаги были лёгкими и быстрыми.

— Я сяду сзади, — сказала я, когда бабушка открыла свою машину.

Она хотела что-то сказать, но я уже скользнула на заднее сиденье. Мне казалось, так я буду чувствовать себя свободнее.

Мерседес бабушки был роскошным. Белый кожаный салон, кондиционер, пахло дорогим парфюмом и свежестью. Я смотрела в окно на идеальные улицы Уиллоу, на коттеджи, на людей в идеальных нарядах, которые прогуливались по идеальным тротуарам.

Бабушка выехала на дорогу.

— Волнуешься? — спросила она, поглядывая на меня в зеркало заднего вида.

— Мы же просто посмотрим на школы и поговорим с директорами, — ответила я, отворачиваясь к окну.

— Всё равно — новое место, — возразила бабушка. — Неужели неинтересно?

— Всё будет как раньше, — сказала я. — Я просто буду ходить в школу, а после школы — домой.

— А подруги?

Я пожала плечами.

— Их не было и вряд ли будут. Никто не захочет дружить с такой странной, как я.

— Ох, милая, — бабушка мягко улыбнулась. — Ты вовсе не странная.

— Не надо меня жалеть, — сказала я, нахмурившись. — Я в порядке.

— Это не жалость, Кива, — бабушка покачала головой. — Хорошие друзья на дороге не валяются. Но когда они появляются, ты сразу это понимаешь.

— Я отлично проводила время с мамой и папой, — возразила я, и слова прозвучали слишком громко в тишине машины.

Бабушка многозначительно кивнула, но больше не задавала вопросов. Она просто вела машину, а я смотрела в окно.

Я не хотела этого признавать, но Уиллоу был красивым городом.

Узкие улочки, старые дубы с ветвями, склоняющимися к земле, яркие цветы в палисадниках. Жители улыбались друг другу, и в этом было что-то почти сказочное.

Я завидовала их лёгкости, спокойствию и умению жить в идеальном мире.

— Расскажи мне про школы, — попросила я, чтобы заполнить тишину в машине.

— В Уиллоу есть две старшие школы, — начала бабушка. — Рядом с нами — Сент-Митчелл, до нее можно дойти пешком. А в другом конце города находится Академия Уиллоу.

— Чем они отличаются? — спросила я.

— В Сент-Митчелле больше спортивных программ, — ответила бабушка. — Особенно по гребле. Наша команда считается одной из лучших в Южной Каролине.

— То есть для меня нет значительных отличий? — уточнила я.

— Получается, что так, — бабушка весело подмигнула мне в зеркало заднего вида. — Левая часть города традиционно выбирает Сент-Митчелл из-за его близости к океану. Но ты выбирай из того, что тебе понравится. Папа или я будем отвозить тебя. И у них есть школьный автобус.

— Хорошо.

Академия Уиллоу выглядела как новое современное здание — стёкла, хром, бетон. Работники убирали газон, хотя он и так выглядел идеально, и я невольно закатила глаза.

Мы с бабушкой припарковались и зашли внутрь. Прямо у входа нас встретил директор. Он был высоким, стройным, в костюме-тройке, с идеально завязанным галстуком. На лице застыла профессиональная улыбка.

— Добро пожаловать, миссис Кин, — поприветствовал он, протягивая бабушке руку. — Кива, рад познакомиться.

— Здравствуйте, — сказала я неловко.

— Я директор Академии Уиллоу — Самуэль Келли, — представился он. — Я проведу вас по школе и покажу, где находятся классы и столовая.

Я неловко кивнула, и мы втроём отправились на экскурсию.

Школа впечатляла. Большое количество современной техники, интерактивные доски, огромный спортивный зал с бассейном. Всё было новым, стерильным и холодным.

Я чувствовала себя, как в музее современного искусства, где на всё можно смотреть, но трогать нельзя.

— У нас отличные лаборатории для естественных наук, — говорил директор Келли. — А также мы гордимся нашим театральным кружком.

Меня расстроило, что в обеих школах есть школьная форма. Я надеялась, что смогу проносить свои джинсы и толстовку весь год, но в Уиллоу, видимо, было принято одеваться одинаково.

— Форма в Академии — серая, — сказал директор, показывая образец на стенде. — Для девочек — юбка, жакет и галстук.

Я с трудом сдержала стон.

Мы попрощались с директором, и бабушка повезла меня в Сент-Митчелл.

— Где училась мама? — спросила я, когда мы поднимались по широким каменным ступеням второй школы.

— Здесь, — ответила бабушка.

Её голос был тихим, почти благоговейным.

Старшая школа Сент-Митчелл выглядела как роскошный замок. Старая кирпичная кладка, высокие окна, витражи. Внутри сохранился классический интерьер — паркетный пол, деревянные панели на стенах, но рядом с этим стояли современные компьютеры, тренажёры и бассейн.

— Это как музей, — пробормотала я, оглядываясь.

— Здесь учились поколения, — сказала бабушка. — Это традиции.

Директор Мэтью Митчелл оказался полной противоположностью Самуэля Келли — низкий, коренастый, с добрыми глазами и смешливым голосом. Он вёл нас по коридорам с такой гордостью, как будто показывал собственный дом.

— У нас сильная команда по гребле, — сказал он, кивая на стенд с фотографиями. — Её возглавляет Макс Скотт, настоящий талант!

Но больше всего меня поразила форма. В ужасном смысле. В Сент-Митчелле она была тёмно-синей. Для девочек обязательно носить белые гольфы и красные балетки в тон швам на форме.

В тон швам!

— Ну они и странные, — прошептала я себе под нос, поёжившись от такой дотошности.

Бабушка рассказывала, что основателем школы был предок нынешнего директора — Мэтью Митчелл-старший. Кажется, шестое поколение.

Обе школы показались мне огромными, и когда мы наконец сели в машину, я почувствовала, как устала. Ноги гудели, а голова раскалывалась.

— Пока я буду говорить, ты можешь отдохнуть на террасе с коктейлем, — сказала бабушка, и я впервые за день почувствовала облегчение. — «Пиратская бухта» пользуется большой популярностью.

— Что-то холодное мне не помешает, — согласилась я.

— В какой школе понравилось больше? — спросила бабушка, когда мы выехали на дорогу. Её вопрос застал меня врасплох.

— Они одинаковые, — сказала я, вглядываясь в знакомые уже очертания коттеджей. — Я же могу подумать?

— Конечно, милая.

Мы завернули на песчаную дорожку, и я почувствовала знакомый запах океана. Мои берцы утонули в песке, и я сразу посмотрела в ту сторону, где ночью сидела с Эмери. Там никого не было.

Я шла за бабушкой к бару у берега. На вывеске было написано: «Пиратская бухта».

— Вот моя карта, — бабушка протянула мне пластиковую карту из кошелька. — Покупай, что захочешь.

— Спасибо, — неловко ответила я, принимая её.

Я подошла к кассе и начала изучать меню, игнорируя мысли, что мне здесь не место. Мои пальцы нервно теребили край карты.

— Уже выбрала? — спросил парень, стоявший за кассой. Он улыбнулся мне с лёгкостью, которая казалась мне незнакомой.

— Э... Да, — ответила я, поднимая глаза. — Клубничный коктейль.

— Я раньше тебя не видел здесь, — сказал он, не скрывая любопытства.

— Меня раньше здесь и не было, — ответила я.

— Я Квин. Квин Брэдли, — представился он.

— Кива Кин.

— Холли Кин — твоя…? — он вопросительно поднял бровь.

— Бабушка, — кивнула я.

Квин понимающе кивнул. Я чувствовала, как он рассматривает мои волосы и плавно опускает взгляд на платье.

Меня напрягало то, что здесь все должны меня знать. Или ассоциировать по фамилии бабушки. Если бы папа не взял фамилию моей мамы, я осталась бы здесь загадкой.

— Твой клубничный коктейль, Кива, — Квин поставил передо мной высокий стакан с розовой жидкостью. В нём плавали кусочки льда и ягоды, и он выглядел так красиво, что я почти пожалела, что не могу его сфотографировать.

— Э... Спасибо, — сказала я, принимая стакан. — Я оплачу картой.

— За счет заведения, — подмигнул Квин.

— Оу… Спасибо, — постралась улыбнуться я.

— Ты приехала на лето? — не отставал он.

— Нет, я переехала сюда.

— Это здорово, — обрадовался парень. Его карамельные глаза засветились, как у ребёнка, увидевшего игрушку. — Хочешь, я покажу тебе Уиллоу? Если ты, конечно, не против.

Чёрт.

Я ощутила, как щёки предательски покраснели. Я не была готова к этапу знакомства с мальчиками. Я вообще не была готова к этому дню.

К моему счастью, кто-то позвал его с другой стороны зала.

— Эй, Брэдли!

Мы оба обернулись, хотя я сразу поняла, что не стоило этого делать.

За большим столом у окна сидела компания парней. Человек шесть. Они смотрели на нас — вернее, на меня — и я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Но хуже всего было то, что странная девочка с моря сидела среди них.

Эмери.

Она махала мне рукой, как старой подруге.

Парень рядом с Квином с удивлением спросил у меня:

— Вы знакомы?

— Кива, иди к нам! — крикнула Эмери, и её голос разнёсся по всему кафе.

Все посмотрели на меня.

Мои щёки стали розовее, чем клубничный коктейль.

Я хотела провалиться сквозь землю, но вместо этого сделала шаг вперёд и пошла к их столу с чувством обречённости.

— Всем привет, — выдавила я, едва слышно.

— Ребят, это Кива Кин! — объявила Эмери. — Мы с ней рисовали прошлой ночью на пляже.

— Я точно не помешаю? — прошептала я, наклоняясь к Эмери.

— Конечно нет, — она махнула рукой и показала на пустое место за столом. — Садись.

Я села, чувствуя себя неуютно под взглядами незнакомых парней.

— Смотри, — Эмери начала говорить, указывая на каждого по очереди. — Это Макс, мой брат. Рядом с ним — Джейми Смит, Закари Синклер и Томми Хьюз. Мальчик за кассой — Квин Брэдли, его семья владеет «Пиратской бухтой». А это Ноа и Брукс. Они все из команды по гребле.

— Я никого не запомнила, — пробормотала я, радуясь, что парни уже вернулись к своим разговорам.

Эмери хихикнула.

— Привыкнешь. Они все на самом деле нормальные. Ну, почти все. Мальчики такие странные. Чем занималась сегодня? — спросила она, в упор глядя на меня.

— Мы с бабушкой смотрели школы.

— Мы все из Сент-Митчелла, — сказала Эмери, и её глаза загорелись. — Умоляю, скажи, что ты выбрала её.

— Я ещё ничего не выбрала, — улыбнулась я, чувствуя, как напряжение начинает отпускать.

— Ты ведь переходишь в старшую школу? — уточнила она.

— Да.

— Мы могли бы учиться в одном классе, — Эмери подалась вперёд, и её зелёные глаза расширились. — Представляешь?

— Не уверена, что смогу привыкнуть к красным балеткам, — сказала я, и один из парней напротив усмехнулся.

— Все девочки в восторге от них, — заверила меня Эмери.

— Я люблю свои берцы, — ответила я, показывая под стол.

Когда я немного успокоилась и допила коктейль, появилась бабушка. Она стояла в дверях кафе с улыбкой на лице, и я поняла, что она наблюдала за мной всё это время.

— Кива, милая, нам пора, — сказала она.

Я встала, чувствуя, как холод коктейля разливается по телу.

— Всем пока, — сказала я на прощание и помахала Эмери.

Она ответила мне улыбкой.

— Ещё увидимся.

В Уиллоу было невозможно не увидеться.

Я вышла из кафе, проваливаясь в песке, и посмотрела на океан.

Впервые за долгое время я почувствовала, что этот день был не таким уж плохим.

Глава 4

18 августа, Кива, 14 лет

Мы вышли из кафе, и прохладный ветер с океана коснулся моего лица. После духоты внутри «Пиратской бухты» это было спасением. Я сделала глубокий вдох, наслаждаясь солёным воздухом, и на секунду закрыла глаза. Мои берцы утопали в песке, а я смотрела вдаль на океан, который переливался на солнце тысячами искр.

— Кто эти ребята? — спросила бабушка, когда мы подошли к машине. Она пыталась сделать вид, что ее не распирает от радости, но было трудно не заметить, как её глаза хитро блестят.

Первое, что она сказала мне, когда мы вышли из кафе, было: «Кива, ты говорила!» — с таким восторгом, будто я выиграла Олимпийские игры.

Я и не скрывала свои навыки общения. Просто не считала нужным их демонстрировать. Но бабушка, кажется, была в полном восторге.

— Какие-то местные, — сказала я, закатив глаза. — Не делай вид, что ты их не знаешь.

Бабушка улыбнулась. Она открыла дверцу машины и жестом пригласила меня сесть. Я скользнула на пассажирское сиденье и с облегчением выдохнула — кондиционер приятно обдувал разгорячённое лицо.

— Вы подружились? — спросила она, усаживаясь за руль.

— Не знаю, — честно ответила я, отворачиваясь к окну. — Я вообще не умею дружить.

— Ты разговаривала с Эмери, — сказала бабушка, и в её голосе послышалась какая-то странная нотка. — Она обычно необщительная, очень замкнутая девочка.

— Обычная, — я пожала плечами, хотя внутри меня кольнуло любопытство.

Эмери не казалась мне обычной, но я не была готова говорить об этом с бабушкой.

— Она из семьи Скоттов, — продолжила бабушка. — Её отец, Джексон, был другом твоей матери в детстве. Они вместе учились в Сент-Митчелле.

Я уставилась на бабушку.

— Мама дружила с отцом Эмери?

— Дружила, — бабушка вздохнула. — Они были очень близки. До того, как она уехала из Уиллоу и вышла замуж за твоего отца. Он был... очень расстроен, когда она уехала.

Я молчала. В голове крутились мысли. Джексон Скотт — отец Макса и Эмери. Друг мамы. Выходит, Эмери и Макс были теми самыми «детьми друзей», о которых мама иногда упоминала?

— Почему они перестали общаться? — спросила я.

— Не знаю, — бабушка покачала головой. — Твоя мама никогда не рассказывала. Может быть, она просто хотела начать новую жизнь. Подальше от Уиллоу.

Я хотела спросить ещё, но бабушка повернула ключ в замке зажигания, и машина мягко тронулась с места. Мы ехали по знакомой уже дороге, и я смотрела на проплывающие мимо коттеджи. Солнце уже начало клониться к закату, и лучи его окрашивали небо в тёплые розовые тона.

К счастью, мы быстро добрались до дома. Как только машина остановилась, я распахнула дверцу и выскочила наружу, чувствуя, как усталость наваливается на меня.

Перенасыщенный получился день.

Я хотела сходить в душ, покурить и запереться в комнате.

Запах домашнего уюта и чего-то вкусного встретил меня на пороге. На шум из кухни вышел папа. Он встретил нас с улыбкой и расправил руки, как делал всю мою жизнь. Только теперь ему не приходилось присаживаться. Я была с ним почти одного роста, но в его объятиях по-прежнему чувствовала себя маленькой.

— Моя девочка, — он притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его футболку. Она пахла стиральным порошком и папой. — Повеселилась сегодня?

Я молча кивнула, утыкаясь в его плечо. Так было легче. Я не видела его глаз, и он не видел моих.

— Кива познакомилась с местными ребятами, — довольно сказала бабушка, заходя следом.

Папа чуть отстранился и заглянул мне в глаза.

— Правда? И как тебе они?

Я пожала плечами, отводя взгляд.

— Нормальные.

— Это стоит отметить мороженым, — заявил папа. — У нас в холодильнике есть клубничное.

Я хотела сказать, что я уже взрослая для мороженого, но передумала. Клубничное мороженое с папой на кухне? Почему бы и нет?

— А что насчёт школы? — спросил папа, возвращаясь к серьёзному тону. — Выбрала?

Я посмотрела на бабушку.

Она смотрела на меня с надеждой, и я вдруг поняла, что от моего выбора зависит что-то важное для неё.

— Да, — сказала я уверенно. — Сент-Митчелл.

Лицо бабушки осветилось такой радостью, что я растерялась. Она шагнула ко мне и крепко обняла.

— О, Кива, — прошептала она в мои волосы.

Я замерла. Мы все подумали об одном, но не говорили вслух. Говорить о маме всё ещё было трудно. Каждый раз внутри поднималась волна боли, которую я не могла контролировать.

Но в этот раз я почему-то не отстранилась. Может быть, потому что папа стоял рядом и улыбался. Может быть, потому что я видела, как бабушке важно, чтобы я здесь осталась.

Я сглотнула и отстранилась первой.

— Я хочу в душ, — сказала я, чтобы скрыть слёзы, которые начали подступать. — Я вся липкая от солнца и коктейля.

— Конечно, милая, — бабушка кивнула, отпуская меня. — Ужин будет через час.

Я кивнула и быстро вышла из гостиной, надеясь, что они не заметили, как дрожат мои руки. Поднялась наверх и закрыла дверь.

В комнате было тихо. Идеально чисто, как и вчера. За окном уже начал опускаться вечер, и последние лучи солнца золотили стены.

Я подошла к шкафу и достала свою старую серую толстовку. Тёплую, знакомую до боли. Переоделась, сняв проклятое голубое платье, и почувствовала, как плечи расслабляются.

Я снова была собой.

Только Кива.

Никаких платьев, никаких идеальных улыбок.

Я села на кровать и уставилась в потолок. Потом достала телефон и написала отцу:

Кива: Пап, спасибо, что ты заставил меня надеть это платье. Это был хороший день.

Через минуту пришёл ответ: