Горечь

Эмери Скотт

Горечь

Глава 1

17 августа. Кива, 14 лет

Гитарный рифф разорвал тишину, и я провалилась в знакомый хаос. Крики Криса Motionless In White заполнили мою голову, заглушая гул мотора, запах бензина из старой «Хонды», даже собственное дыхание. Восемь часов в машине — это слишком много времени, чтобы думать. Слишком много, чтобы вспоминать. Музыка была моим щитом.

Another life, another life...

Я смотрела в окно на бесконечные сосны, которые становились всё гуще, и чувствовала, как в груди разрастается пустота. Там, в Розуэлле, я хотя бы знала, кого ненавидеть.

Здесь — ничего.

Только этот идеальный, приторно-зелёный коридор, который ведёт меня в никуда.

— Кива!

Голос отца пробился сквозь наушники, как тупой нож. Я раздражённо ткнула пальцем в телефон, ставя трек на паузу. Тишина, которая наступила, была хуже музыки. Я вытащила один наушник из уха и повернула голову к отцу. Он держал руль одной рукой, второй помассировал переносицу. Он делал так, когда уставал. Или когда пытался не сорваться. В последнее время это было слишком часто.

— Что? — спросила я грубо.

Отец вздохнул. Долгий, усталый выдох человека, который не спал уже сутки.

— Мы скоро подъедем.

Я усмехнулась.

— Хочешь высказать мне наставления? — Я посмотрела на него с вызовом. — Типа «будь хорошей девочкой, не позорь семью, не кури в туалете»?

— Да, хочу, — сказал он, и в его голосе проскользнуло раздражение. — Здесь необычный город, ясно?

Он бросил на меня быстрый взгляд, проверял, слушаю ли я вообще. Я демонстративно уставилась в окно, но наушник оставила в руке.

— Твоя бабушка любит тебя, — продолжил он, и его голос стал мягче, почти умоляющим. — Так что дай ей шанс, хорошо? Дай шанс этой новой жизни. Ради меня. Ради себя.

Я надела капюшон толстовки и потянула шнурки так, что ткань сжалась вокруг лица, оставляя только узкую щель для глаз. Теперь я была в своём коконе.

Безопасно.

— Кива.

Я проигнорировала.

Смотрела на дорогу, на мелькающие деревья, на серое небо, которое висело над нами, как мокрое одеяло. Восемь часов. Мы ехали восемь часов, чтобы оказаться здесь. В месте, в котором росла моя мама.

— Кива!

Отец повысил голос, требуя ответа.

Я медленно открыла дверь машины. Ветер ударил в лицо. Если я сейчас выпрыгну, я останусь жива? «Хонда» ехала достаточно быстро. Но не настолько, чтобы разбиться насмерть. Только покалечиться. Только добавить ещё одну проблему в нашу и без того разваливающуюся жизнь.

— Кива, сейчас же закрой дверь! — снова позвал он, уже с паникой в голосе.

— Я не маленькая, пап, — сказала я, закрывая дверь обратно. — Не надо со мной как с ребёнком.

— А ведёшь себя именно так, — огрызнулся он.

Я пожала плечами. Пусть думает что хочет. Мне всё равно.

— Всего лишь мы переехали в незнакомое место, — сказала я, загибая пальцы, — я буду жить в новом доме, пойду в новую школу, и у меня тут никого нет.

— У тебя есть я и бабушка, — возразил он, но уже слабее. Он знал, что это не аргумент.

— Я про друзей, пап.

— Без обид, — хмыкнул он, и в его голосе мелькнула тень прежней иронии, — но пожилая соседка тебе не подруга.

Я чуть не улыбнулась. Чуть-чуть. Но не дала себе этого сделать.

Ладно, этот пункт я приукрасила. У меня правда не было друзей. В Розуэлле я была «той странной девочкой с вишнёвыми волосами», «дочкой механика», «девчонкой, которая одевается как пацан и слушает непонятную музыку». Я привыкла быть призраком. В новом доме и новой школе я могла им остаться. Я ничего не теряла.

Кроме мамы.

Я почувствовала, как в горле встал ком. Отвернулась к окну, чтобы папа не видел. Сосны кончились — начались лужайки. Идеальные. Подстриженные до миллиметра.

Зелёные, как пластик.

— Кива, — мягко позвал папа. Совсем тихо. — Я тебя люблю. Ты можешь на меня положиться, ладно?

Я сглотнула. Медленно кивнула.

— Ладно.

Кажется, мой ответ устроил папу. Он выдохнул и чуть расслабил плечи. Я теперь могу полагаться только на него. Он — единственный, кто остался. Я сложила наушники в рюкзак, порылась в кармане куртки, нащупывая пачку сигарет, и наконец открыла зеркало в козырьке.

Из отражения на меня смотрела незнакомка. Голубые глаза всё ещё не покраснели от слёз. Я научилась не плакать. Пока нет. Вишнёвые волосы, которые я выкрасила в начале лета, сейчас смотрелись тускло, но выглядели ярким пятном на фоне всей этой идеальности. Они торчали из-под бейсболки, непослушно развиваясь на ветру. Я носила слишком широкие джинсы, потёртые на коленях, тяжёлые берцы, которые добавляли мне три сантиметра роста, и выцветшую чёрную толстовку с капюшоном, который я натягивала на глаза, когда не хотела, чтобы меня видели. Или когда не хотела видеть мир.

— Может, здесь нам понравится больше? — папа старался звучать бодро, но в его голосе сквозила неуверенность. Он тоже не знал ответа.

Я промолчала. Восемь часов в машине, тряска, запах бензина и отцовское беспокойство. Я вряд ли буду скучать по улицам Розуэлла — по его серым домам и вечно занятым соседям, — но и на Уиллоу я не надеялась. Я перестала надеяться три месяца назад, когда мамин гроб опустили в землю.

— Сколько нам осталось ехать? — спросила я, сжимая в кармане пачку сигарет. От картона было тепло.

Хотелось поскорее сделать затяжку.

— Мы уже заехали, — папа указал на вывеску слева. Чёрные буквы на белом фоне: «Добро пожаловать в Уиллоу. Частное владение».

Мы проехали под ней, и город открылся перед нами, как музей под открытым небом.

Особняки.

Нет, коттеджи, как их здесь называли. Огромные, с белыми колоннами, верандами, идеальными лужайками, которые спускались прямо к океану. Яхты в бухте сверкали на солнце, как игрушки в витрине дорогого магазина.

— А здесь живут богачи, — сказала я, и в моём голосе прозвучало что-то среднее между отвращением и завистью. — Не верю, что бабушка живет здесь.

— Да, — мрачно кивнул папа.

Мы с бабушкой не были особо близки. Всё, что я знала о ней, — она организовывала вечера в чьём-то клубе и иногда приезжала к нам в Розуэлл с дорогими подарками, которые мы не могли принять. Она всегда выглядела так, будто сошла с обложки журнала, и я не помню, чтобы она когда-нибудь улыбалась по-настоящему.

Во время похорон я не могла рассматривать район или разглядывать дома. Всё, что осталось в моей памяти, — могила.

Чёрная земля.

Венки.

Дождь, который шёл весь день, как будто мир тоже оплакивал маму.

Папа сбавил скорость, и я рассматривала идеальные лужайки. Никаких сорняков. Никакого мусора. Даже газонокосилки, стоящие у домов, выглядели как произведения искусства. Я почувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение.

— Как думаешь, сколько в этом доме спален? — спросила я, кивая на особняк слева. Папа не ответил. — Ставлю, что минимум десять.

— Начинается интересная жизнь, — проворчал он, и я уловила в его голосе горечь.

Он тоже не хотел этого переезда. Но бабушка настояла. После маминых похорон, которые прошли здесь, в Уиллоу, она сказала: «Ты не можешь оставаться там один. Приезжайте. Я помогу». Тоби Кин, который привык быть сильным, не смог отказаться. Пришлось продать автомастерскую — единственное, что у нас было, — попрощаться с друзьями и начать новую жизнь.

Я знала, как ему тяжело. У него были друзья в Розуэлле. У него была мастерская, которую он любил. Теперь у него есть только я и этот идеальный, фальшивый город. И бабушка, которая смотрит на него так, будто он украл у неё дочь много лет назад.

Прошло всего три месяца. Три месяца с того дня, как мама умерла. Почти сразу после моего дня рождения. Четырнадцать лет, и вот я должна повзрослеть.

Я почувствовала, как глаза начало щипать, а к голове прилил жар. Знакомое ощущение. Я зажмурилась на секунду. Так, стоп. Соберись, Кива.Ты не будешь плакать. Ты дала себе слово.

Папа свернул на подъездную дорожку. Дом бабушки оказался огромным — белый, с высокими окнами и аккуратными ставнями. У входа росли кусты роз, которые выглядели так идеально, будто их посадили только вчера.

Папино напряжение передалось мне, и я резко почувствовала, что хочу сбежать. Прямо сейчас. Открыть дверь и бежать к тому самому океану, который я видела вдалеке, пока мы ехали.

Но я не могла. Ради папы я должна быть сильнее. Мы вместе сильнее. Он сказал так вчера вечером, когда мы собирали вещи, и я запомнила его слова. Они были единственным, что держало меня на плаву.

Я медленно расстегнула ремень безопасности, взяла рюкзак и вышла из машины. Воздух пах солью и деньгами. Идеальный, чистый воздух, от которого хотелось кашлять.

Дверь коттеджа открылась раньше, чем я успела сделать шаг. Бабушка вышла на крыльцо — сдержанная улыбка, светлый костюм, туфли на невысоком каблуке. Она выглядела так, будто собиралась на светский раут, а не встречала внучку, которая спала в машине последние восемь часов и не мылась двое суток. Мои потертые джинсы, рваные на коленях, и берцы со следами засохшей грязи внезапно покраснели.

Я чувствовала себя чужачкой.

— Здравствуйте, миссис Кин, — поздоровался папа. Его голос звучал официально, как на собеседовании.

— Зови меня Холли, Тоби, — ответила бабушка и повернулась ко мне.

В её глазах мелькнуло что-то, от чего я растерялась. Она смотрела на меня так, будто видела призрака.

— Кива, милая, — сказала она и шагнула ко мне.

Она была ниже меня на голову — хрупкая, сухонькая старушка в идеальном костюме. Но она притянула меня к себе так крепко, что я на мгновение забыла, как дышать. Её голова легла мне на плечо, и я почувствовала запах её духов, совсем не такой, как у мамы.

— Привет, — сказала я неловко, с испугом глядя на папу. Он стоял с открытым ртом, как будто тоже не ожидал такой встречи.

Бабушка отпустила меня так же внезапно, как и обняла, но её руки всё ещё лежали на моих плечах. Она заглянула мне в глаза, и уголки её губ дрогнули.

— Точная копия, — прошептала она. — Ты — вылитая Кива. И этот взгляд, и эти волосы.

Да, мою маму тоже звали Кива.

Я не знала, что ответить. В горле снова встал ком. Бабушка убрала руки и выпрямилась, натягивая свою идеальную улыбку обратно, как маску.

— Тоби, заноси вещи в дом, — скомандовала она, и в её голосе послышались стальные нотки. — Я покажу вам комнаты.

Мы вошли внутрь. Мраморный пол, хрустальная люстра, лестница, которая уходила вверх, как в каком-нибудь фильме про старые деньги. Я чувствовала себя неуклюжей, с моими грязными берцами, которые оставляли следы на белоснежном мраморе, и вишнёвыми волосами, которые казались здесь дикими.

Бабушка вела нас по коридору, указывая на двери: «Это гостиная. Это столовая. Это библиотека, если хочешь почитать». Я почти не слушала. Мои пальцы сжимали пачку сигарет в кармане, как талисман.

Она остановилась у высокой белой двери и открыла её.

— Это твоя комната, Кива.

Я вошла и замерла. Комната была просторной, светлой, с большим окном, выходящим в сад. На стенах — старые фотографии в рамках. На тумбочке — книги. И запах... сладкий, знакомый. Так пахла мамина одежда.

Бабушка стояла в дверях, глядя на меня.

— Это была комната твоей матери. Я оставила здесь всё, как при ней.

Она посмотрела на меня ещё раз долгим, тёплым взглядом, в котором я видела боль.

— Если хочешь, я могу показать тебе город завтра, — сказала она мягко. — Здесь есть места, которые она любила. Пляж. Причал. Я покажу тебе их.

Я кивнула, не в силах говорить. Она улыбнулась, вышла и закрыла дверь, оставив меня одну.

Я стояла посреди комнаты, которая когда-то принадлежала моей матери. Смотрела на её старые фотографии — она смеялась, она была такой же молодой, как я сейчас. На одной фотографии она стояла на причале, рядом с другими ребятами, и у неё были такие же вишнёвые волосы, как у меня. Такое же фото хранилось и в Розуэлле. Собственно, это и заставило меня сменить имидж. Хотелось быть ближе к маме.

Я подошла к окну. Внизу, в саду, папа тащил чемоданы, а бабушка Холли говорила ему что-то с каменным лицом. Я не слышала слов, но видела, как он сжал челюсти.

Наверное, у них будет долгий разговор.

Я вытащила сигареты из кармана и сунула их под подушку. Потом села на край огромной белой кровати и посмотрела в окно на океан, который виднелся вдалеке, за идеальными лужайками и соснами.

Глава 2

17 августа, Кива, 14 лет

Я не знала, готовила ли бабушка эту еду сама или заказывала в каком-нибудь ресторане, но было безумно вкусно. Я и не заметила, как проголодалась за время в машине. Мы сидели в огромной столовой за столом, за которым могли бы поместиться человек двенадцать, и я чувствовала себя крошечной на фоне этих хрустальных люстр и белоснежных скатертей.

— Кива, мы с тобой столько должны сделать, — воодушевлённо сказала бабушка Холли. Она сидела напротив меня и улыбалась так тепло, что я почти поверила. — Завтра я покажу тебе город, познакомлю с соседями. Уиллоу — маленький, но здесь живут замечательные люди.

— Сначала нужно выбрать школу, — строго перебил папа. Он сидел рядом со мной и ковырял вилкой салат, как будто это было его последнее занятие в мире. Я знала этот взгляд. Он думал о деньгах, о том, сколько стоят эти школы, и что мы не вписываемся сюда ни по статусу, ни по кошельку.

Бабушка бросила на него короткий, холодный взгляд, но голос остался прежним:

— Да. В Уиллоу две престижные школы: Академия Уиллоу и Сент-Митчелл. Мы обязательно посмотрим обе, и ты выберешь. Правда ведь, Кива?

Я кивнула, делая глоток сока, чтобы избежать разговора.

Яблочный сок.

Мама делала такой же.

От этой мысли в груди кольнуло, и я поставила стакан обратно, чтобы не разбить его из-за дрожащих рук.

— Может, есть то, чем ты хотела бы заниматься? — спросила бабушка. — Подростки здесь занимаются музыкой, танцами, спортом... У нас отличная гребная команда, например.

Гребная команда.

Я представила себя в лодке, в идеальной белой форме, с идеальными людьми, которые улыбаются идеальными улыбками.

Меня затошнило.

— Я устала, — перебила я, отодвигая тарелку. Еда в миг стала тяжёлой в желудке. — Пап, можно я пойду в комнату?

Он посмотрел на меня с пониманием.

— Конечно, Кива, — сказал папа рассеянно, а затем повернулся к бабушке. — Она устала от долгой поездки, но обязательно выберет что-то для себя.

— Да, конечно, — бабушка снова натянула вежливую улыбку, но уголки ее губ дрогнули. — Доброй ночи, милая. Если захочешь пить — в твоей комнате есть вода.

Я поднялась из-за стола, чувствуя на себе их взгляды. Папин — усталый и обеспокоенный. Бабушкин — изучающий, тёплый и немного грустный. Она явно видела во мне маму, но я не была ею.

Комната встретила меня тишиной. Я щёлкнула замком, закрывая дверь, и прислонилась к ней спиной, переводя дыхание. Слишком много белого. Слишком много идеальных вещей. Слишком много вопросов.

Я подошла к чемодану и расстегнула молнию. Серая толстовка лежала сверху, и я быстро переоделась в нее, сбросив джинсы и футболку, в которых просидела восемь часов. Толстовка пахла домом в Розуэлле. Табачным дымом, отцовским потом и чем-то родным, что я еще не забыла.

Зеркало возле окна показало мне отражение. Вишнёвые волосы уже начали отрастать, на корнях проступали мои родные каштановые. Я провела пальцами по прядям, разглядывая себя. Глаза — мамины, голубые. Нос — папин, чуть вздёрнутый. Толстовка висела мешком, скрывая фигуру. Я специально носила такую одежду, чтобы никто не смотрел на меня, чтобы я могла быть невидимой.

Захватив пачку сигарет, которую я спрятала под подушку, я подошла к окну. К счастью, поселили меня на первом этаже. В Розуэлле, чтобы сбежать из дома, мне приходилось лезть через дерево, царапая колени и рискуя сломать шею. Здесь — просто приоткрыть створку и спрыгнуть на мягкую траву.

Я сделала это бесшумно. Мои берцы мягко ступили на газон, и я на секунду замерла, прислушиваясь. В доме было тихо. Папа и бабушка, кажется, ещё сидели на кухне. Их голоса доносились приглушённо, и я не разбирала слов.

Отлично.

Я пошла вперёд, засунув руки в карманы толстовки. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя только багровую полосу, которая медленно таяла в темноте. На улице стало прохладно — влажный ветер с океана пробирал до костей. Фонари освещали улицу тусклым жёлтым светом, а в окнах коттеджей горел тёплый свет.

Жизнь. Чужая, но жизнь.

Я шла на шум океана.

Он был повсюду. Этот глухой, мерный рокот, который убаюкивал и одновременно будил что-то внутри. В голове не было мыслей, кроме одной.

Мама росла здесь.

Ходила по этим улицам.

Она говорила, что в детстве ни в чём не нуждалась, что у неё было всё — любящая семья, друзья, дом у моря.

Неужели она променяла это всё на папу? На наш крошечный дом в Розуэлле, на запах бензина из его мастерской, на вечные ссоры о деньгах?

Почему они не остались здесь?

Я не знала.

Мама редко говорила о прошлом. Она улыбалась, когда я спрашивала, и говорила: «Иногда нужно уйти, чтобы понять, где твой дом». Я никогда не понимала этих слов. И сейчас, глядя на идеальные дома и идеальные лужайки, я не понимала их ещё больше.

Уиллоу оказался крошечным. Через пять минут я уже проваливалась в песок, чувствуя, как он скрипит под моими берцами. Воздух здесь пах солью и водорослями — настоящий, живой запах, который перебивал приторную идеальность города.

Я остановилась на линии прибоя, глядя, как волны лижут песок. Темнота скрывала горизонт, и казалось, что океан сливается с небом в одну бесконечную чёрную массу. Здесь никого не было. Только я, океан и луна, которая висела низко, как фонарь.

Или нет.

Я заметила свет. Маленький, белый, который дрожал в руках человека. Кажется, не я одна решила побыть одна.

Маленькая фигурка стояла возле спуска из чьего-то дома, прямо на песке, и светила фонариком в мою сторону. Слепящий луч ударил в лицо, и я зажмурилась, прикрывая глаза рукой.

— Эй! — крикнула я, но ветер унёс мой голос.

Я пошла к ней. Она не двигалась, просто стояла и ждала. Чем ближе я подходила, тем яснее видела её очертания. Худенькая, в пижаме. В руках была палитра с красками, а рядом стоял мольберт с холстом. Босая. Волосы — светлые, почти белые в лунном свете.

Странная.

Определённо странная.

Только странный человек будет рисовать на пляже ночью в пижаме.

— Привет, — сказала я неловко, потому что не привыкла начинать разговоры первой. Обычно люди сами подходили ко мне, если в этом была необходимость, но чаще — обходили стороной.

Девочка молчала.

Её зелёные глаза рассматривали меня снизу вверх, от моих грязных берцев до вишнёвых волос, которые торчали из-под капюшона. Она была небольшого роста, примерно четыре с половиной фута, и выглядела так, будто её только что вынесло из дома волной.

— Мы знакомы? — спросила она наконец. Голос был тихим, безэмоциональным, но в нём слышалась настороженность.

— Нет.

— Ясно, — сказала девочка и отвернулась к холсту, как будто разговор был закончен.

— Что рисуешь? — спросила я, чувствуя себя странно. Обычно я не задавала вопросов незнакомым людям. Мне было всё равно. Но эта девочка... в ней было что-то, что заставляло меня остаться.

— Тебе не понравится, — сказала она спокойно.

— Я же ещё не видела, — возразила я.

Она не ответила, снова взяла кисть и начала наносить краску на холст. Я заметила, что она работает быстро, будто знала каждый штрих заранее. Я смотрела на неё несколько секунд, а потом села на песок и достала сигарету.

Зажигалка чиркнула в полумраке, и кончик сигареты загорелся красной точкой. Я глубоко затянулась, чувствуя, как дым наполняет лёгкие, и тёплая волна растекается по телу, успокаивая нервы. Голова чуть закружилась, и я закрыла глаза на секунду.

— Сядь на другую сторону, чтобы на меня не шёл запах, — сказала Эмери, не оборачиваясь.

Я усмехнулась.

— Конечно.

Я перебралась на другую сторону, устроившись на песке в паре метров от неё. Вид на океан отсюда был даже лучше — луна висела прямо над линией горизонта, рассыпая серебряную дорожку по воде.

— Сколько тебе лет? — спросила она, сощурив глаза.

— Четырнадцать, — ответила я честно. — А тебе?

— Тринадцать, — она присела на корточки прямо передо мной, и я заметила, что её глаза вблизи переливались разными оттенками зеленого. — У тебя красивые волосы.

Я растерялась.

— Э... Спасибо, — я пожала плечами и под её настойчивым взглядом сделала ещё одну затяжку. Дым вырвался изо рта и растворился в ночном воздухе. — Хочешь? — я протянула ей сигарету.

Она покачала головой.

— Я не хочу умирать раньше времени. У меня ещё есть планы.

Я хмыкнула.

Планы.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она, возвращаясь к мольберту. — Что-то про себя.

Я хотела сказать «нет».

Я не рассказываю о себе незнакомцам.

Но слова вылетели сами собой, как будто кто-то открыл кран, который я так долго держала закрытым.

— Моя мама умерла в июне, — сказала я.

Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось.

— Жаль, — ответила Эмери без смущения.

— Да, жаль, — повторила я.

— Как тебя зовут? — спросила она, снова поворачиваясь ко мне.

— Кива.

— А фамилия?

— Э... Кива Кин, — добавила я.

Странный вопрос. На всех знакомствах в Розуэлле спрашивали только имя. Фамилия была не важна. Но здесь, в Уиллоу, похоже, всё было иначе. Фамилия говорила о статусе, о твоём месте в мире.

— Я Эмери Скотт, — девочка жутко улыбнулась, и я поняла, что что-то в ней не так, но не могла понять, что именно.

Было в ней что-то чудное. Какая-то пустота за глазами. Или, наоборот, слишком много всего, что она прятала за этой тихой улыбкой.

Я докурила сигарету, потушила окурок и сложила его обратно в пачку, чтобы не мусорить. Шум океана звучал успокаивающе. Я бы хотела находиться здесь вечно.

Эмери больше не задавала вопросов.

Она рисовала, а я смотрела на воду. Мы молчали, и это молчание приносило спокойствие.

Прошло больше получаса.

Мысли не плыли в голове. Я продолжала сидеть и смотреть, как луна дрожит на волнах. А Эмери закончила рисовать, сняла холст и повернула его ко мне.

— Как тебе? — с улыбкой спросила она, выглядывая из-за холста.

Я опустила взгляд на рисунок.

Это был тот же пейзаж, на который я смотрела последние минуты. Та же луна, те же волны. Но на рисунке ещё был человек. Точнее, часть головы и рука, торчащая из воды. Человек плавал. Или тонул.

— Если человек плавает, то выглядит странно, — сказала я.

— Он не плавает.

— А что он делает?

— Тонет, — сказала она.

Я нахмурилась.

— Тонет?

Зеленые глаза ничуть не смутились. Она смотрела на меня с какой-то детской, почти жуткой улыбкой.

— Иногда хочется утонуть, — сказала она. — Но я всегда выныриваю.

Эти слова упали в тишину как камень.

Я не знала, что ответить. В её голосе не было угрозы.

— Ты странная, — сказала я наконец.

— Я знаю, — ответила Эмери.

Она вернула холст на мольберт и начала собирать краски.

— Мне пора, Кива. Ещё увидимся.

— Конечно, — ответила я.

Эмери свернула всё в сумку, взяла холст и помахала мне на прощание. Я помахала в ответ, наблюдая, как её маленькая фигура исчезает в темноте.

Что ж. Неплохое начало, да?

Я поднялась, отряхнула песок с джинсов и направилась обратно в дом.

Улицы были пусты.

Дом бабушки встретил меня тишиной.

Я тихо закрыла окно, сняла берцы и забралась в огромную кровать, которая пахла мамой.

Или мне хотелось, чтобы это было так.

Глава 3

18 августа, Кива, 14 лет

— В шкафу осталась кое-какая одежда твоей мамы, — сказала бабушка, заглянув в мою комнату. Её голос звучал робко, как будто она не хотела давить на меня. — Можешь найти там что-то нарядное, если захочешь.

Я оторвалась от телефона и уставилась на неё. Бабушка стояла в дверях, чуть склонив голову набок, и смотрела на меня с той же тёплой, изучающей улыбкой, что и прошлым вечером. Она уже переоделась из утреннего костюма в легкое льняное платье. Её волосы были уложены в аккуратную причёску, а на шее поблёскивала тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном.

Она выглядела так, будто собиралась на светский приём, а не просто показывать внучке город.

— Зачем мне наряжаться? — спросила я, настороженно следя за ней. — Мы же просто поедем смотреть школы.

Бабушка уже шагнула в комнату и подошла к встроенному шкафу, который занимал целую стену. Она открыла дверцы, и я увидела ряды вещей — аккуратно развешанные платья, блузки, жакеты. Все они выглядели так, будто их купили вчера, хотя бабушка сказала, что они хранятся здесь много лет.