Шёлковая ересь

Greidin

Шёлковая ересь

Глава 1: Чужая грязь

Я пришла в себя оттого, что дождь заливал мне левую ноздрю.

Пришлось поднять голову. Щека отлипла от грязи с тихим чавканьем, во рту обнаружились песок, прядь волос и привкус железа. Я выплюнула всё, что получилось, перевернулась на спину и несколько секунд смотрела вверх.

Надо мной висело низкое серое небо. Капли падали прямо в глаза. Ни потолка, ни цветных ламп, ни чёрного квадрата камеры на стойке.

Последним я помнила телефон в ладони. На экране дрожало мамино лицо, потому что она опять звонила по видео, а не обычным способом. Я сбросила вызов. В кухне гремела музыка, кто-то сунул мне под нос прозрачную ампулу без этикетки, только с выпуклым клеймом — три узких лепестка вокруг пустого круга, — и я ещё спросила, почему от содержимого пахнет мокрой монетой.

Дальше ничего.

Я села. Мир качнулся, но не развалился. Голова болела терпимо; бывало хуже после ночных съёмок, хотя сравнение мало помогало, поскольку вокруг не наблюдалось ни одного ассистента с водой и договором.

На мне осталось чёрное платье. Подол задрался до талии, одна бретель лопнула, правый сапог исчез. Трусы были на месте. Крови между ног не было. Руки слушались, пальцы сгибались, шея поворачивалась. На затылке нашлась шишка, на колене — свежая ссадина.

Я закончила проверку и только после этого посмотрела по сторонам.

На дороге лежала повозка.

Её завалило набок, одно колесо торчало в воздухе, медленно проворачиваясь под дождём. Из разорванного тента высыпались мешки и глиняные горшки. Два тела лежали у колеи, ещё одно свесилось через разбитый борт так, что рука касалась земли. На пальце у него блестело медное кольцо.

Я встала, придерживая платье у груди.

Босая ступня сразу ушла в холодную жижу. Сапог лежал возле канавы, каблук был сломан. Я вылила из него воду, натянула и прихромала к повозке.

Первый мужчина был мёртв. Это выяснилось без специальных знаний: затылок у него отсутствовал там, где затылку полагалось находиться. Возле тела валялась короткая дубинка, облепленная волосами.

Я отвернулась и увидела женщину в длинной серой рубахе. Она лежала на боку, поджав ноги, словно уснула. Под ладонью расползалась тёмная лужа. Её глаза были открыты, в ресницах собиралась вода.

— Эй! — донеслось из-под повозки. — Если ты не покойница, подойди сюда.

Голос был мужской, злой и вполне живой.

Я обошла поднятое колесо. Из-под рамы торчали две ноги в тяжёлых сапогах. Одна шевельнулась.

— Где вы? — спросила я.

— Под этой гребаной телегой. Сложно промахнуться.

Я присела. Между осью и землёй виднелось лицо: тёмная щетина, разбитая бровь, мокрые волосы. Мужчине было около сорока. Левое плечо прижало деревянным брусом, зато грудь поднималась ровно. Его правая ладонь лежала снаружи. Кожа на ней блестела гладким старым ожогом от запястья до мизинца.

— Ноги чувствуете?

— Чувствую.

— Пальцами пошевелить можете?

Он пошевелил обоими сапогами.

— Счастлива?

— Нет. Но позвоночник, вероятно, цел. Что случилось?

— Нас ограбили. Потом пошёл дождь. Потом явилась ты и начала задавать вопросы.

— В таком порядке?

— Насчёт дождя могу ошибаться.

Я ухватилась за мокрую раму и попробовала поднять. Повозка не заметила усилия.

— Нужен рычаг, — сказала я.

— Возле переднего колеса был лом.

— Был?

— Пока нас не ограбили.

Я выпрямилась. На дороге остались следы копыт, уже размытые водой. В канаве белело что-то костяное — не лом. Под телом женщины лежала жердь длиной примерно с мой рост.

Пришлось подойти к ней снова.

— Она умерла, — сказал мужчина из-под повозки.

— Я заметила.

— Тогда чего ждёшь?

— Пока вы перестанете помогать.

Я взялась за жердь. Один конец застрял под бедром мёртвой. Тянуть за палку, не касаясь тела, оказалось невозможно. Я положила ладонь женщине на плечо, перевернула её на спину и освободила дерево.

Тело было ещё тёплым.

Меня вырвало водой и желчью в канаву. Я постояла, упираясь руками в колени, дождалась, пока желудок успокоится, вытерла рот тыльной стороной ладони и вернулась к повозке.

— Закончилось? — спросил мужчина.

— На данный момент.

— Хорошо. Сунь жердь под ось. Там есть камень.

Камень нашёлся. Я устроила на нём жердь, навалилась всем весом и добилась нескольких сантиметров. Мужчина дёрнулся, выругался и не выбрался.

— Ещё раз, — сказал он.

— Сначала имя.

Он замолчал.

— Зачем?

— Если я сломаю вам что-нибудь важное, будет удобнее извиняться.

— Тавр.

— Полностью.

— Тавр Беск. Теперь поднимай.

— Рада Черемис.

— Очень приятно, Рада Черемис. Поднимай эту суку.

Я переставила ногу, навалилась на жердь и почувствовала, как дерево прогнулось. Тавр потянул плечо. Рама приподнялась ещё немного. Он продвинулся на ладонь, зашипел сквозь зубы и застрял.

Жердь выскользнула. Я упала коленом в грязь. Повозка тяжело опустилась.

Тавр не закричал. Из-под рамы донеслось короткое сипение.

— Живы?

— Нет. Отойди, не мешай разлагаться.

Я ощупала жердь. Мокрая кора сдирала ладони, опора стояла слишком близко к оси. Если найти второй камень и удлинить плечо, могло получиться.

Слева хрустнула ветка.

Тавр перестал дышать.

Я повернула голову.

Из кустов вышел мужчина в кожаном жилете. Капюшон съехал на спину, с носа капала вода. В правой руке он держал узкий нож, в левой — мой второй сапог.

— А я думал, ты лежать останешься, — сказал он.

Он был одним из тех, кто напал на повозку. На голенище сапога темнела кровь.

Я медленно поднялась. Бежать босиком по глине не имело смысла. Драться с ножом — тем более. За спиной лежала дубинка, но до неё требовалось сделать четыре шага и повернуться к мужчине боком.

— Верни обувь, — сказала я.

Он посмотрел на сапог, затем на мои ноги. Взгляд поднялся выше. Платье прилипло к телу и стало почти прозрачным. Я видела, как его рот приоткрылся.

— Заберёшь, если хорошо попросишь.

— А если плохо?

— Тогда без сапога пойдёшь.

— Куда?

— Куда скажу.

Из-под повозки донёсся голос Тавра:

— Он один.

— Заткнись, — бросил мужчина.

— Остальные ушли. Этот вернулся за кольцами.

Мародёр шагнул к раме и поднял нож.

— Эй, — сказала я.

Он остановился.

Я стянула с плеча целую бретель. Мокрая ткань сдвинулась, открывая грудь. Ничего сложного. Его внимание уже прилипло ко мне; требовалось только не дать ему вспомнить про Тавра и нож.

— Сапог сначала, — сказала я. — Потом можешь командовать.

Мужчина ухмыльнулся. Нож опустился на несколько сантиметров.

— На колени.

— В грязь?

— А ты чистая, что ли?

Он смотрел на мою грудь. Не на лицо, не на руки. Зрачки расширились, дыхание стало глубже. Возбуждение не делало его добрее, зато занимало голову. Мне нужен был один шаг вправо, потом ещё один. Дубинка окажется за пяткой.

Я провела пальцами по шее.

— Подойди, — сказала я. — Не люблю кричать через всю дорогу.

Он подошёл.

В левом запястье кольнуло.

Я решила, что поцарапалась о жердь, и не посмотрела. Мужчина оказался так близко, что я почувствовала запах кислого пота и лука. Он бросил сапог, ухватил меня за мокрые волосы и приставил нож под подбородок.

— Теперь проси.

Боль в запястье усилилась. От неё вверх по руке пошло тепло, слишком густое для крови. Чужое дыхание ударило в щёку — и вместе с ним я почувствовала ещё кое-что.

Не догадалась. Именно почувствовала.

Его желание находилось между нами, как натянутая мокрая верёвка. Грубое, простое, смешанное с уверенностью, что нож даёт ему право на всё. За верёвку можно было взяться.

Я взялась.

Мародёр дёрнулся.

Его пальцы сжали мои волосы, потом разжались. Нож остался у горла, но рука задрожала. Улыбка исчезла.

— Что... — выдохнул он.

Я не знала, что делаю. Знала лишь, чего хочу: чтобы он перестал резать людей. Желание подчинилось слишком охотно. Я потянула его вниз, прочь от злости и ножа, в ту часть тела, которой он только что собирался распоряжаться мной.

Мужчина согнулся. Из его горла вырвался хрип.

Боль прошила моё запястье и отдалась между ног горячей судорогой. Не удовольствием — его обломком, загнанным под кожу. Колени ослабли. Я удержалась, цепляясь за чужое желание, и потянула сильнее.

— Брось нож.

Металл упал в грязь.

— Отойди.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Лицо покраснело, губы посинели. Он смотрел на меня и не видел дороги.

— Рада, — сказал Тавр.

Я слышала, но не ответила.

Власть была отвратительно удобной. Мародёр убил людей, вернулся за кольцами и собирался прикончить беспомощного. Я могла поставить его на колени. Могла заставить ползти. Судя по натяжению между нами, могла отправить прямо под копыта лошади, которая билась в кустах за повозкой.

Мужчина отступил ещё на шаг. Его пятка соскользнула с края дороги.

— Хватит, — сказал Тавр.

Я разжала пальцы, хотя ничего ими не держала.

Связь оборвалась.

Мародёр рухнул на четвереньки, вдохнул и закашлялся. Я нагнулась, подняла нож и отступила к повозке. Он посмотрел на меня снизу. В его взгляде оставались страх и возбуждение, сцепленные так тесно, что меня снова затошнило.

— Уходи, — сказала я.

Он попытался встать.

— Сапог оставь.

Мужчина пополз к кустам, затем поднялся и побежал, спотыкаясь. Лошадь шарахнулась от него. Он ударился плечом о дерево, но не остановился.

Я проводила его взглядом и только потом посмотрела на левую руку.

На внутренней стороне запястья проступили тонкие красные линии. Они образовывали незнакомый знак — три дуги вокруг короткой вертикальной черты. Кожа над ним была горячей и сухой, несмотря на дождь.

— Что это? — спросила я.

Тавр ответил не сразу.

— Сначала вытащи меня.

— Вы узнали.

— Я сейчас узнаю собственную смерть от холода, если ты продолжишь беседовать.

Он соврал. Не словами — паузой перед ними. Я запомнила это и вернулась к жерди.

Мародёр оставил нож. Я вырубила им из края мешка длинную полосу ткани, обмотала ладони и перетащила второй камень. Опора стала ниже, плечо — длиннее.

— Когда подниму, поворачивайтесь на живот, — сказала я. — Плечо не тяните вверх.

— Командуй ещё.

— Могу уйти.

— Не можешь. Тебе холодно, ты босая, и ты не знаешь, где находишься.

— Тогда не мешайте работать.

Я навалилась на жердь. Рама поднялась. Тавр повернулся, протащил зажатое плечо и выполз из-под повозки, помогая себе одной рукой. Когда его ноги освободились, я отпустила рычаг.

Он остался лежать в грязи. На правой руке ожог был старым, левое плечо распухало на глазах. Я разрезала его мокрый рукав. Кость не торчала, сустав выглядел целым.

— Двигать можете?

Тавр приподнял руку и выругался.

— Значит, можете.

— Откуда ты взялась?

— Не знаю.

— Удобный ответ.

— Другого пока нет.

Я вернула грудь под платье и подняла сапог. Каблук у него тоже оказался сломан. Кто-то потрудился над парой последовательно.

Тавр сел, опираясь здоровой рукой о колесо. Он осмотрел мёртвых, задержался взглядом на женщине, из-под которой я вытащила жердь, и отвёл глаза.

— Лошадь поймаешь?

— Если она не попытается меня убить.

— Не попытается. Она умнее людей.

Лошадь стояла в кустах, запутав поводья в ветках. Я приближалась боком, разговаривая с ней вполголоса. Животное дрожало, но позволило освободить ремни. От его мокрого бока шёл густой тёплый запах.

Когда я вернулась, Тавр уже поднялся. Он нашёл под тентом короткий плащ и набросил мне на плечи.

— Спасибо.

— Не за что. Вернёшь.

Он подошёл ближе и взял меня за левую руку. Обожжённые пальцы были тёплыми. Большим пальцем Тавр провёл рядом со знаком, не касаясь линий.

Его лицо осталось неподвижным. Зато хватка на миг усилилась.

— Потёртость, — сказал он.

— В форме трёх дуг?

— Бывает кожа дурная.

— И светится?

Красные линии действительно слабо светились под его ладонью.

Тавр отпустил меня.

— Ударилась головой.

— Это я тоже заметила.

Он вытащил из кармана чистую полосу полотна и перевязал запястье. Узел лёг точно поверх знака. Слишком быстро. Слишком удобно.

— До города полдня, — сказал Тавр. — Если колесо выдержит.

— Какого города?

— Кеменя.

Название ничего мне не сказало.

— Там есть врач? Полиция? Телефон?

Тавр посмотрел на меня.

— Последнее повтори.

— Неважно.

Он пожал здоровым плечом и поморщился.

Повозку удалось поставить вдвоём. Мы сняли с разбитого борта уцелевшую доску, подсунули под раму и раскачали кузов. Колесо ударилось о землю. Внутри перекатились горшки, один разбился. Мёртвых мы перенесли под тент, чтобы они не остались на дороге. Тавр работал молча, одной рукой. Я тоже молчала.

У женщины на пальце было медное кольцо. Я не сняла его. Тавр проверил карманы остальных, забрал маленький кошель и ножны. Кольца он тоже не тронул.

Под тентом нашёлся четвёртый паломник. Совсем молодой парень лежал между мешками, придавленный сундуком. На первый взгляд он выглядел целым. Я сунула два пальца ему под челюсть, хотя уже по цвету губ было понятно, что пульса не будет.

— Этого чем? — спросила я.

Тавр отодвинул край рубахи. Под рёбрами темнела узкая рана.

— Шилом. Тихо и дёшево.

Возле его головы валялась деревянная фляга. Я понюхала содержимое. Вода, дым и что-то травяное.

— Пить можно?

— Если он не болел красной рвотой.

Я поставила флягу на место.

— Шутка, — сказал Тавр.

— Не смешная.

— Зато вода осталась.

Я прополоскала рот, выпила несколько глотков и заставила Тавра сделать то же самое. Он сопротивлялся скорее из характера, чем по делу. Дождь смывал грязь с его лица и затекал за ворот; губы уже начали синеть.

В одном из уцелевших горшков оказался жир с резким запахом. Тавр велел намазать им ступицу. Я держала колесо, пока он работал здоровой рукой. Повозка скрипела при каждом движении, словно имела собственное мнение насчёт возвращения на дорогу.

— Это выдержит полдня? — спросила я.

— Если не гнать.

— А если отвалится?

— Пойдём пешком.

— У вас плечо.

— У тебя каблуков нет. Оба переживём унижение.

Я осмотрела груз. На мешках стояли одинаковые чёрные знаки, похожие на сжатый кулак или бутон. Внутри перекатывалось зерно. Под лавкой лежал свёрток грубой одежды, моток верёвки и металлическая коробочка с иглой, нитками и двумя изогнутыми крючками.

Ни пластика, ни машинной строчки, ни надписей, которые я могла прочитать. Пряжки были коваными, доски тесаными, ткань пахла дымом. В кармане платья оставалась помада в серебристом футляре. Я достала её, покрутила и убрала обратно. Механизм работал. Других мелких вещей из прежней жизни при мне не осталось.

— Ты чего ищешь? — спросил Тавр.

— Сумку.

— Какую?

— Маленькую, чёрную. Телефон. Ключи. Деньги.

— На дороге не было.

— Вы смотрели?

— Пока лежал под осью, осмотрел всё особенно внимательно.

Я проигнорировала ответ и прошла назад по колее. Нашла обрывок серебристой мишуры, прилипший к репейнику. Такая висела в кухне на вечеринке. Я подняла полоску. Она оказалась внутренней оболочкой местного мешка, тонкой и блестящей от рыбьей чешуи.

Дальше следы повозки смешивались с копытами нападавших. Ни телефона, ни асфальта, ни проводов над дорогой. За деревьями тянулись тёмные поля, разделённые каменными оградами. На дальнем склоне стояла башня с лопастями. Она медленно поворачивалась под ветром.

Я вернулась к Тавру.

— Какой сейчас год?

Он назвал число, которое ничего мне не сказало.

— Страна?

— Аркена.

— Континент?

— Ты уверена, что только головой ударилась?

— Нет.

Тавр затянул ремень на ступице и испытал колесо рывком.

— Тогда перестань искать ответы посреди дороги. Здесь от них теплее не станет.

Практически он был прав. Это раздражало сильнее грубости.

Мы перенесли четвёртое тело под тент. Парень оказался лёгким. Когда я взяла его под мышки, голова запрокинулась, и изо рта вытекла вода с кровью. Я удержала желудок на месте, дотащила его до остальных и закрыла лица куском серого полотна.

Тавр наблюдал за мной, привалившись к борту.

— Раньше мёртвых не видела?

— Видела.

В морге, куда нас пустили на опознание двоюродного брата, мне было девятнадцать. Там тело лежало чистым, накрытым и уже не пахло человеком. Рассказывать об этом Тавру я не стала.

— Но не таких, — добавила я.

— К таким тоже привыкают.

— Не хочу.

Он поднял кошель, взятый у одного из паломников, и пересыпал содержимое на ладонь. Несколько медных кружков, две серебряные пластинки и маленькая белая бусина. Половину монет Тавр положил обратно под полотно, остальные убрал себе.

— Это что сейчас было?

— Плата за доставку тел.

— Они с вами договаривались?

— Они наняли повозку. До Кеменя ещё не доехали.

— Удобно.

— Можешь не ехать.

Я затянула плащ и посмотрела на лес, откуда ушёл мародёр.

— Могу. Но не буду.

— Они кто? — спросила я, когда мы закончили.

— Паломники.

— Куда шли?

— Уже никуда.

Я посмотрела на него.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Он вернул мне мои же слова без улыбки.

Лошадь встала в оглобли. Тавр забрался на козлы, стиснув зубы, и кивнул на место рядом. Я устроилась под плащом. Сломанные каблуки пришлось оторвать окончательно; оба сапога стали короткими и неудобными, но хотя бы защищали ступни от холода.

— Плата, — сказал Тавр, когда повозка тронулась.

— За что?

— За дорогу, плащ и молчание.

— Я вытащила вас из-под повозки.

— Поэтому попрошу услугу, а не деньги.

— Какую?

— Скажу в городе.

— Нет.

Тавр натянул вожжи, объезжая яму.

— Тогда слезай.

Я посмотрела назад. Под тентом лежали четыре паломника, за повозкой тянулась пустая дорога, а мародёр мог вернуться не один. Красные линии под повязкой всё ещё жгли кожу.

— Услуга без убийства, — сказала я.

— Что?

— Я никого не убиваю. Это условие.

Тавр повернул голову. Несколько секунд он рассматривал меня, затем сплюнул за борт.

— После того, что ты сделала с тем падальщиком, именно убийство тебя беспокоит?

— Он ушёл живым.

— Я видел.

— Значит, договорились.

— Одна услуга. Без убийства.

— И без обещания, что я соглашусь на всё остальное.

— Тогда это не плата.

— Тогда высадите меня.

Повозка продолжала катиться. Тавр хмыкнул и поправил вожжи.

— Договорились, Рада Черемис. Одну услугу назову заранее. Откажешься — найдёшь другой ночлег.

Это было достаточно похоже на условия, чтобы я кивнула.

Дождь слабел. Дорога поднялась на длинный холм, и впереди показались каменные столбы. Между ними висели белые полотнища с вышитой чёрной нитью. Возле шлагбаума стояли люди в одинаковых светлых плащах.

Тавр заметил их и выругался.

Потом посмотрел на мою перевязанную руку, проверил узел и затянул его ещё туже.

Глава 2: Пошлина за кожу

— Не трогай повязку, — сказал Тавр.

— Я и не собиралась.

— И не разговаривай, пока не спросят.

— Вы очень убедительно изображаете человека, которому нечего скрывать.

Он придержал лошадь. До шлагбаума оставалось шагов сорок. Белые полотнища на столбах обвисли после дождя; чёрная вышивка складывалась в знак, похожий на зашитый рот. Под навесом горели две жаровни. Возле первой стояли трое в светлых плащах, возле второй раздевалась женщина с корзиной.

Она сняла рубаху до пояса и подняла руки. Служитель осмотрел подмышки, грудь и запястья, даже не изменившись в лице. Рядом ждали мужчина и девочка лет десяти. Девочка держала материнскую одежду и смотрела на угли.

— Они всех раздевают? — спросила я.

— Сегодня — похоже.

— Почему?

Тавр дёрнул здоровым плечом, потом вспомнил про левое и поморщился.

— Потому что могут.

Шлагбаум был опущен. Перед ним скопились две телеги и десяток пеших. Никто не ругался. Люди переступали с ноги на ногу, предъявляли бумаги, поднимали рукава. Светлые плащи работали спокойно, без крика. Именно поэтому очередь двигалась медленно.

Тавр повернулся ко мне.

— Тебя зовут Мера Шелк.

— Нет.

— На ближайшие полчаса — да. Ты нанялась в придорожной харчевне помогать с телами.

— Я выгляжу как могильщик?

Он осмотрел мокрое платье, плащ и сапоги без каблуков.

— Ты выглядишь дёшево. Для заставы достаточно.

— Спасибо.

— Говор у тебя странный. Скажешь, мать была с южных островов.

— Назовите хоть один.

Тавр посмотрел на меня так, словно только сейчас понял масштаб проблемы.

— Молчи, — повторил он.

Очередь продвинулась. Служитель у жаровни надел женщине на запястье медное кольцо, подержал и снял. Затем позволил одеться. Она торопливо натянула рубаху, забрала корзину и ушла, не взглянув на остальных.

— Что проверяет кольцо?

— Жар.

— Болезнь?

— Иногда.

Ответ означал, что он снова врёт или выбирает слова. Я подтянула плащ на груди. Под полотняной повязкой знак уже не жёг, но от одного вида медного кольца кожа начала покалывать.

Подошёл служитель с деревянной дощечкой.

— Откуда?

— С Вересковой дороги, — ответил Тавр.

— Груз?

— Четыре тела, зерно, личное имущество паломников. Нападение возле старой мельницы.

Служитель заглянул под тент. Запах оттуда успел стать тяжелее. Он быстро отступил и прикрыл рот рукавом.

— Полотно убрать.

Тавр не пошевелился.

— Сам убирай. У меня плечо.

Служитель подозвал караульного помоложе. Тот забрался в повозку, откинул серую ткань и стал поворачивать головы мёртвых к свету жаровни. Делал он это двумя пальцами за подбородок, стараясь не касаться кожи лишний раз.

— Знаки есть?

— На женщине нет. На первом нет.

— Запястья смотри.

Молодой караульный поднял руку женщины. Медное кольцо на её пальце звякнуло о борт. Затем он проверил мужчин, назвал четыре отрицательных ответа и вытер пальцы о мешок с зерном.

— Кольца и деньги при них? — спросил служитель.

— Половина платы у меня, — сказал Тавр. — Остальное под полотном. По договору.

— Мёртвые договор не подтверждают.

— Можешь спросить.

Служитель записал что-то на дощечке. Я не понимала знаков, но заметила, что строка напротив имени Тавра стала длиннее.

Караульный проткнул щупом первый мешок. Высыпалось зерно. Второй пах травами, в третьем лежали свёртки одежды. Металлическую коробочку с иглами он открыл, потряс и вернул. Нож мародёра нашёлся под лавкой.