Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции

В Германии Гартинг числится простым инженером. При этом годовое жалованье составляло 36 тысяч марок, то есть было равно окладу прусского министра. Подчинённые почтительно величали его «превосходительством».

С согласия германского правительства в начале 1900-х гг. в Берлине, Лейпциге, Кёнигсберге, Штутгарте, Мюнхене, Мемеле, Дармштадте и других городах Германии была размещена целая сеть русских полицейских агентов, пользовавшихся активной помощью германской полиции. В качестве агентов были завербованы и немецкие подданные.

Эти агенты установили строгое наблюдение за «подозрительными» русскими, проживавшими в Германии, а также за немцами, с которыми русские встречались. Шпики проникали в комнаты русских революционеров, рылись в их вещах, сообщали сведения о том, какие они читают книги и газеты, откуда получают письма, куда сами направляют корреспонденцию.

Артемий Маркович Выводцев

Одним из распространённых приёмов слежки было тайное вскрытие квартирных почтовых ящиков и просмотр корреспонденции, а также подкуп или давление на почтовых служащих с той же целью. Имели место подлоги и провокации, которые позволяли подводить русских под категорию «нежелательных иностранцев», высылаемых из страны. О значении услуг, которые оказывала германская полиция русской, свидетельствует признание царского министра внутренних дел Плеве: «…без помощи германской полиции было бы невозможно подавлять революционное движение»[5].

Шпионить за русскими эмигрантами Гартингу помогал русский консул в Кёнигсберге Артемий Маркович Выводцев, кстати, тоже еврей. Дед по папе – бессарабский почётный гражданин Эля Мордкович Выводцев, мать – Эмилия Барах-Раппапорт.

Выводцев был «слугой трёх господ», причём в буквальном смысле – по жандармской линии он подчинялся Гартингу, по шпионской – 7-му отделению Главного штаба, а по официально дипломатической линии – министру иностранных дел.

Карьера Артемия проходила исключительно в стратегических пунктах планеты, наиболее интересовавших Главный Штаб России. Так, с 1890 г. он – консул в Сингапуре, с 1895 г. – в Триесте, а 26 июля 1897 г. назначен консулом в Кёнигсберг и одновременно получил чин статского советника (в армии промежуточный чин между полковником и генерал-майором, в петровской армии – бригадир).

В начале октября 1903 г. консул в Кёнигсберге Выводцев донёс берлинскому резиденту Гартингу, что на имя социал-демократа Новагродского поступают из Швейцарии тюки с литературой на русском и латышском языках.

По просьбе консула германская полиция изъяла на таможне 19 образцов брошюр и доставила ему для ознакомления. Полиция обещала консулу следить за русскими, посещающими Новагродского. Посол России в Берлине Остен-Сакен и все русские консулы получили указание усилить наблюдение за деятельностью русских революционеров в Германии.

В сентябре 1903 г. русский посол тайный советник граф Остен-Сакен обратился к германскому министру иностранных дел Рихтгофену с просьбой начать подготовку судебного процесса против Новагродского и его товарищей, что было ему охотно обещано.

Готовя Кёнигсбергский процесс, германские и русские власти рассчитывали применить договор «относительно выдачи преступников», заключённый Россией и Пруссией ещё при Бисмарке в начале 1885 г.[6]

Кроме того, в германском уголовном кодексе нашлись две статьи, соответствовавшие реакционным целям германского и русского правительств.

Статья 102 гласила, что германский подданный или находящийся в Германии иностранец, который совершит государственное преступление или будет призывать к совершению такового в отношении иностранной державы, дружественной Германии, карается заключением в крепость.

Статья 103 предусматривала заключение в крепость или тюрьму виновных в оскорблении иностранного государства или государя. В обеих статьях оговаривалась их применимость в отношении преступления, совершенного только против тех государств, в которых существует аналогичное законодательство, охраняющее интересы германской империи. Условием возбуждения судебного преследования по этим делам ставилось требование соответствующего иностранного правительства. Обе статьи и были пущены в ход.

Прусское министерство юстиции обратилось к русскому правительству с предложением официально возбудить преследование против девяти прусских подданных, активно содействовавших транспортировке нелегальной литературы. Это и было сделано русским послом в Берлине Остен-Сакеном. Требовалось далее, чтобы в законодательстве Российской империи существовали аналогичные статьи и чтобы прусский суд действовал, таким образом, на началах «взаимности».

В русском законодательстве таких статей не было. Таким образом, возбуждение судебного процесса даже с точки зрения действовавшего тогда в России и в Германии законодательства представляло собой вопиющее беззаконие. Но это обстоятельство не могло остановить правительства обеих империй в их стремлении любыми средствами нанести удар рабочему движению в России и Германии.

Фабрикация «материалов» обвинения была поручена русскому консулу в Кёнигсберге Выводцеву. Прусские власти предоставили в его распоряжение для «перевода на немецкий язык» некоторые брошюры, конфискованные у социал-демократа Новагродского. При «переводе» Выводцев выдёргивал отдельные фразы, искусственно соединял их с выдержками из террористических брошюр эсеров Бурцева и Надеждина и революционных песен. Получилось очень острое блюдо «кровожадного содержания», как определили его в прусской полиции. Фальсифицированный перевод был заверен подписью и приложением казённой печати и передан германским властям. Он-то и был положен в основу обвинительного заключения на кенигсбергском процессе.

Кёнигсбергский замок и памятник немецкому императору Вильгельму I в Кёнигсберге (Пройссен). Между 1894 и 1900 гг.

В ноябре 1903 г. в Кёнигсберге, Берлине, Мемеле и других городах Германии были произведены аресты немецких социал-демократов. Вначале им было предъявлено обвинение в организации тайного союза, а затем в государственном преступлении против России и в оскорблении царя. 12 июля 1904 г., после семимесячного тюремного заключения, арестованные предстали перед судом. На скамью подсудимых были посажены рядовые немецкие социал-демократы: экспедитор газеты «Vorwarts» Петцель, столяр из Берлина Эренпфорт, парикмахер Новагродский, кассир из Кёнигсберга Браун, сапожник Мертинс из Тильзита, рабочие Трептау и Клейн из пограничной полосы Восточной Пруссии, а также два контрабандиста – Кегст и Кугель.

В ответ на репрессии германская Социал-демократическая партия развернула широкую политическую кампанию против судебного произвола и политических провокаций. 19 января 1904 г. социал-демократическая фракция рейхстага внесла интерпелляцию по поводу действий русских полицейских агентов в Германии.

С трибуны рейхстага Август Бебель убедительно доказал, что проживающие в Германии русские, преимущественно студенты, приехавшие получить высшее образование, отнюдь не являются анархистами, как это пытается представить правительство и реакционная печать. Высылка из Германии так называемых «нежелательных иностранцев» на русскую границу, по существу, является умышленной выдачей русских их палачам «для ужасной гибели, без судебного разбирательства, в рудниках Сибири или в темницах Петропавловской крепости».

«Ни одно правительство в мире, – заявил Бебель, – не соглашается оказывать России такие любезные услуги… Германское правительство и германская империя вполне готовы стать чистильщиками сапог у батюшки царя».

Отвечая на интерпелляцию, министр иностранных дел Рихтгофен признал, что одному чиновнику в русском посольстве поручено его правительством следить за действиями русских анархистов, находящихся в Германии, и уведомлять об этих действиях русское правительство. Рихтгофен добавил, что правительство не собирается выступать против деятельности царских агентов в Германии.

Отвечая на вопрос о том, почему в Кёнигсберге начато дело по обвинению в государственном преступлении против Российской империи, прежде чем само русское правительство предъявило соответствующее требование, Рихтгофен заявил: «Мы никоим образом не намерены оказывать содействие революционным подданным дружественного и соседнего государства… Не только в интересах России, но и в общих интересах всех цивилизованных государств – бороться с анархическими происками… Наша обязанность содействовать с особенным старанием… самому тесному соприкосновению полицейских учреждений различных соседних государств».

10 марта 1904 г. в Бреслау, в «Доме профсоюзов», на большом народном собрании выступила Клара Цеткин с речью, направленной как против царского режима, так и против помощи, оказываемой ему германским реакционным правительством.

В связи с Кёнигсбергским процессом правительство подверглось энергичным нападкам печати. Стремясь нейтрализовать впечатление, произведенное на общественное мнение страны выступлениями рабочих организаций, правительство решило провести предварительное обсуждение вопроса о кенигсбергском процессе в прусском ландтаге, где в то время не было представителей рабочей партии. Представители правительства пытались изобразить кёнигсбергскую организацию социал-демократов «очагом анархизма», а организаторов переброски литературы, германских и русских социал-демократов, – «бандой цареубийц и уголовных преступников», действующих на германской территории.

Однако правительству не удалось избежать новых дебатов о кёнигсбергском деле в рейхстаге. Они состоялись 27 и 29 февраля 1904 г. при обсуждении бюджета. Причину нервозности правящих кругов выдал прусский министр юстиции Шенштедт, заявивший, что успешное распространение революционной литературы в России усилило бы в ней революционное движение, что немедленно оказало бы влияние на Пруссию и Германию. «И поэтому я говорю: “Tua res aigitur” (“Дело касается тебя”. – А.Ш.)».

Бебель в большой и обстоятельной речи вновь разоблачил политику прусско-германских властей. «Не исключено, – заявил Бебель, – что в литературу, посланную из Женевы на имя Новагродского, полицейские шпики специально подбросили террористические издания».

Канцлер Бюлов, несмотря на свою болезнь, срочно приехал в рейхстаг, чтобы ответить вождю социал-демократической партии. Речь Бюлова носила наступательный характер. Все правительства, говорил он, обязаны поддерживать друг друга в борьбе «против анархизма». Обвиняя социал-демократическую партию в том, что она «поднимает шум по поводу событий в Кёнигсберге», Бюлов открыто заявил, что считает обязанностью германского правительства всемерно помочь русскому царизму.

После выступления канцлера в рейхстаге и соответствующей кампании в официозной печати правительство считало процесс в Кёнигсберге достаточно подготовленным. 12 июля 1904 г. в Кёнигсберге в старинном здании прусского королевского суда при большом стечении публики открылся процесс, в течение двух недель приковывавший к себе внимание европейской общественности. Политический характер процесса был ясен с первых же дней, и именно это определило всеобщий интерес к нему.

Перед судейским столом лежали тюки конфискованной литературы, частью затянутые в холст, частью обёрнутые бумагой и туго стянутые верёвками. Они заключали в себе тысячи газетных листов, брошюр, прокламаций и книг, призывающих трудящихся России к борьбе за своё освобождение и свержение царского режима.

«Трудно себе представить что-либо возмутительней обстановки, в которой создавался и протекал процесс, – писала “Искра”, – и действий обоих правительств, его инсценировавших. За все время предварительного следствия обвиняемым и их адвокатам, несмотря на настойчивые требования, не только не сообщено было содержание инкриминируемых брошюр, но даже не названы заголовки. Отобранные посылки были перепутаны полицией и следователями так, что на суде невозможно было даже установить, что у кого было взято. Обвинительный акт на 200 писаных листах был вручён адвокатам только за пять дней до разбирательства дела. Прокуратура не попыталась даже исследовать юридические основы обвинения и проверить сообщенные ей русскими дипломатическими чиновниками данные, на которых это обвинение было построено».

Карл Либкнехт

Доктор юридических наук Карл Либкнехт, защитник одного из обвиняемых – Эренпфорта, разоблачил юридическую несостоятельность всего процесса, подлог и фальсификацию документов и действительную политическую подоплеку процесса.

Обстоятельные ответы вызванных по требованию Либкнехта свидетелей и экспертов – бывшего профессора Томского университета Михаила Рейснера и немецкого социал-демократа В. Бухгольца спутали карты устроителям процесса.

Михаил Рейснер заявил «высокому суду»: статей закона, охраняющих правопорядок Германской империи на территории Российской империи, в русском праве не существует! Они просто сочинены лицом, передавшим суду эти материалы. Это известие произвело эффект разорвавшейся в зале бомбы.

Далее по просьбе адвоката эксперту пришлось объяснить суду, что и перевод «цареубийственных» брошюр сделан, мягко говоря, тенденциозно: либо для него выбирались фразы, опровергаемые остальным текстом, либо – переведенные фразы просто сочинялись переводчиком.

Выводцев ответил, что переводил второпях и теперь не может найти указанные цитаты. Особенно сильное впечатление произвели на суд произведения народовольцев – «чудовищных цареубийц», которые, оказывается, желали «скромнейшей конституции с достаточными гарантиями» и хоть «плохонького народного представительства, но имеющего право на самоулучшение путём агитации», то есть всего того, что уже полвека в Германии считалось нормой жизни. С этого момента адвокат Карл Либкнехт с экспертом Михаилом Рейснером уверенно повели суд за собой.

«Господин эксперт, объясните суду положение чиновников в России», – говорил Либкнехт.

Рейснер напомнил про знаменитый пункт, по которому русских чиновников увольняли со службы без объяснения причин, по одному желанию начальства. Судьи не верили: как же таким бесправным людям можно поручать управление государственными делами?

«Существует ли в России возможность произвести хотя бы ничтожные реформы легальным путем?» – спросил адвокат.

«В России нет даже права петиций. Такое право предоставлено дворянским собраниям, но и им запрещено касаться общегосударственных дел» – был ответ.

Большое впечатление на судей и процесс произвела личность Михаила Рейснера. Он был не революционером, а благочинным профессором, да ещё и этническим немцем.

Усилиями защиты, и прежде всего Либкнехта и Рейснера, процесс был выигран. Суд вынужден был оправдать всех подсудимых, признав обвинение в «преступлении против дружественной державы» недоказанным. Лишь для проформы пятеро обвиняемых из девяти были приговорены к непродолжительному заключению за доказанную якобы принадлежность к «тайному сообществу».

Опасаясь гнева начальства, Выводцев писал первому секретарю посольства Крупенскому 30 ноября 1904 г.: «Меня жестоко подвела полиция, уверившая меня, что мои справки послужат лишь руководящей нитью для дальнейших преследований (немецких социал-демократов и русских революционеров. – А.Ш.)». Он просил Крупенского известить его, Выводцева, «предполагает ли его сиятельство (то есть граф Остен Сакен) вновь писать об этом в министерство и очень ли он негодует за то, что я нехотя попался в этот перекрёстный огонь».

Среди других социал-демократов Рейснера посетил Вацлав Воровский, выполнявший поручение Ленина узнать об отношении германских социал-демократов к ситуации в России. Воровский подробно описал беседу с Рейснером в письме к Ленину. Вацлав отметил наивность Рейснера в оценке фактов и событий. А с другой стороны, «он не любит меньшевиков… Может быть нам полезен и ценен».

После Кёнигсбергского процесса Михаил Рейснер быстро переходил, как писал в автобиографии, от «возмущённого либерализма к боевому решительному марксизму». Из его письма: «Я за границей стал каким-то присяжным экспертом по русским делам, участвовал в немецких публичных собраниях, читал доклады на немецком языке в Берлинском университете, в Вене».

Глава 3

Юность Ларисы

После Кёнигсбергского процесса Рейснеры подружились с Либкнехтами и с Бебелями. Тетушка Бебель потчевала Ларису сладкими пирогами. Стали иногда приходить письма от Ленина с благодарностью за «чрезвычайно ценное ваше сообщение… с надеждой на наше свидание с вами здесь. С пожеланиями успеха в борьбе».

Лариса в детстве

Стали появляться связные из России. Одного из них, Вацлава Воровского, Лариса узнает в дни революции.

В начале 1904 г. против Михаила Рейснера в газете «Новое время» резко выступил Пётр Столыпин. Благо в редакции работал его родной брат Александр Столыпин.

В марте 1904 г. Екатерина Александровна Рейснер писала к Иванчину-Писареву в журнал «Русское богатство»: «Михаил Андреевич жадно следит за событиями в России, жаждет возвращения туда. “Я возвращусь в Россию для более основательного знакомства с российскими архангелами, а семью приютят тогда томские друзья”». Либеральные веяния вызывают у него насмешку: «Суворинская весна идёт. Всё жду, что меня сам Святополк пригласит на место столоначальника в департаменте Петра Накатникова или Иудушки Головлёва».

Имелся в виду князь Пётр Дмитриевич Святополк-Мирский – министр внутренних дел с 26 августа 1904 г. по 10 января 1905 г.

Лариса Рейснер описала эмигрантскую жизнь в автобиографическом романе «Рудин». Вот, к примеру, визит к Рейснерам художника-карикатуриста для работы в журнале «Рудин»:

«Топиков с любопытством:

– Скажите, зачем вы сделали такой важный стол. Он к вам обоим не подходит – такой чванный монумент. Зелёный глупый стол, нет? Вы не находите?

Мама заволновалась:

– Что вы, Топиков! Он деревянный, некрашеный, с сухими скрипучими ногами. Мой бедный важный стол.

Она подняла край бархатной скатерти, спускавшейся до самого пола самоуверенными складками, и стали видны козлиные, белые, скрещенные ноги великана, между которыми жались кипы старых книг, детские игрушки и ёлочные украшения.

– Раз вы теперь знаете секрет учёного стола, давайте я вам расскажу историю этой зелёной бархатной скатерти.

Все лицо Елизаветы Алексеевны смеялось, отчего исчезли страшные следы кухни, прачечной лоханки и чёрной лестницы с котами, нанесённые на её тонкую и сухую кожу, точно графитом на благородный пергамент.

– Этот наглый зелёный бархат я купила за границей, когда Мише вдруг стали платить настоящими деньгами за его сумасшедшие писания и речи: у человечества иногда бывают свои странности. Так вот: чувствуя в кармане свои гроши и в душе нечто от прародительницы обезьяны, я носилась по огромному магазину, подыскивая для кабинета нечто могущее внушить уважение репортёрам, приходившим в большом числе. Эти лихоимцы любят для своего вранья обстановку декоративную и устойчивую. Скатерть и сделалась взяткой их размашистому вкусу. Потом… потом газетчики перестали ходить на нашу Фазанекштрассе, швейцар получил от специального бюро полицейпрезидиума подробные инструкции относительно наблюдения, мы в тайне заложили ложки, а Михаил Николаевич сел писать новую книгу, которая, увы, и поныне не закончена…»

9 января 1905 г. войска из магазинных винтовок расстреляли мирную демонстрацию рабочих, шедших с петицией к Зимнему дворцу. Замечу, что Николай II за всё своё царствование ни одной ночи не провёл в Зимнем, а лишь раз 30 за 22 года заезжал туда на несколько часов. Но над Зимним гордо реял царский штандарт. Ни рабочие, ни стрелявшие в них солдаты и не догадывались, что дворец пустой.

По всей России начался сбор средств для помощи пострадавшим 9 января. В феврале Михаил Андреевич Рейснер тоже послал 165 рублей для помощи пострадавшим 9 января на улицах Петербурга на имя писателя Короленко в редакцию «Русского богатства».

В 1905 году Ларисе десять лет, но она уже многое понимала. Из автобиографического романа «Рудин»: «Двое детей, рождённых со смертельной опасностью, были выкормлены лёгким и разрушительным гением анализа, царившего в семье. Они знали жизнь в десять лет, умели оценивать без ошибки все отчаянные схватки и наводнения, бросавшие их шаткое гнездо с места на место. Они привыкли видеть отца и мать в позе вечной обороны, в постоянном одиночестве, вызванном непримиримостью критериев, приложенных к жизни».

Всю империю охватила революция. Восстания не имели единого руководства. Восстания происходили асинхронно.

В октябре 1905 г. началась всероссийская стачка. Николай II спрятался в Нижней даче в Петергофе. Вообще-то сия дача представляла большой каменный трёхэтажный дворец. Главным его преимуществом была близость к воде – до бетонного причала было около 50 метров. Сам фотографировал, пока Нижняя дача не стала закрытой территорией.

Нижняя дача Николая II на берегу Финского залива

А у пирса в октябре 1905 г. несколько недель стояли два германских миноносца. Якобы они привозили почту. У Толбухина маяка стояла германская эскадра. Для связи с ней в Нижнем парке Петергофа развернули мощную радиостанцию. На «имя царских детей» в германские банки переведены огромные суммы, но с тем, чтобы их могли снимать и родители.

Вот в такой обстановке Николай II осчастливил подданных Манифестом:

«Божиею милостию,

Мы, Николай Вторый,

Император и Самодержец

Всероссийский,

Царь Польский, Великий Князь Финляндский

и прочая, и прочая, и прочая.

Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великой и тяжкой скорбью преисполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным и печаль народная Его печаль. От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости и единству державы Нашей.

<..>

На обязанность Правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли:

1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив за сим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку, и

3. Установить, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей.

Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиною, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с Нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле.

Дан в Петергофе в 17-й день Октября в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятое, Царствования же Нашего одиннадцатое».

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«Николай».

Манифест был бестолков, реальных прав и свобод население не получило, помещичье землевладение осталось в неприкосновенности, многомиллионное дотирование помещиков государством – тоже. Россия по-прежнему оставалась сословной самодержавной монархией.

Начиналось вооружённое восстание в Москве. Михаил Рейснер приехал в Нарву. Там он участвовал в образовании Нарвского комитета РСДРП, таким образом вступив в партию большевиков.

Под именем Иванова, сотрудника газеты «Эду», Рейснер приехал на Таммерфорскую конференцию РСДРП в качестве делегата от нарвской парторганизации. Таммерфорс или Тампере – второй после Хельсинки город, озерный порт на юго-западе Финляндии. Большевики называли Финляндию «красным тылом революции».

Всего на конференцию прибыл 41 делегат от 26 партийных организаций, из них 14 рабочих.

На Таммерфорской конференции 35-летний Владимир Ленин впервые встретился с 27-летним Иосифом Джугашвили. Лишь 12 января 1913 г. Джугашвили впервые подпишется псевдонимом «Сталин» в статье в газете «Социал-демократ».

Конференция высказалась за немедленное и единовременное слияние партийных центров большевиков и меньшевиков на началах равенства и за бойкот Государственной думы. По воспоминаниям Н.К. Крупской, в перерывах между заседаниями делегаты упражнялись в стрельбе из винтовок и револьверов.