Пепел и Лёд. Хроники Кратоса

Глава 2. Сын леса

Атрей проснулся от того, что за окном кто-то кричал.

Он сел на постели, вдыхая холодный воздух, который просачивался сквозь щели в бревенчатых стенах. В доме было темно — лишь слабый отблеск тлеющих углей в печи разгонял мрак, рисуя на потолке танцующие тени. Сердце мальчика колотилось где-то в горле, и он прислушался, пытаясь понять, что его разбудило.

Крик повторился. Это был не человеческий крик — высокий, пронзительный, похожий на плач ребенка, но в нем слышалось что-то звериное. Атрей выскочил из постели, босыми ногами ступая по холодному деревянному полу, и подбежал к окну. Он отодвинул занавеску — грубую ткань, которую мать соткала прошлой осенью, — и прижался лицом к замерзшему стеклу.

Снаружи было еще темно. Небо над лесом начинало светлеть лишь у самого горизонта, окрашиваясь в бледно-фиолетовый цвет, но снег еще лежал глубокий и нетронутый. И в этом снегу, в десятке шагов от дома, стоял Кратос.

Отец замер неподвижно, как статуя. Его широкая спина была обращена к дому, плечи чуть напряжены, голова слегка наклонена — он прислушивался. В правой руке он держал топор, но не Левиафан — тот оставался на стене, у двери, — а обычный охотничий нож, длинный и чуть изогнутый. И в этой позе, в этом напряжении было что-то такое, что заставляло Атрея задерживать дыхание.

Отец никогда не был просто человеком. Атрей знал это с самого раннего детства, хотя никогда не слышал полного объяснения. Мать говорила ему, что Кратос пришел издалека, из-за моря, что он был воином, что он многое пережил. Но Атрей видел больше, чем ему рассказывали. Он видел, как отец смотрит в пустоту, как сжимаются его кулаки, когда ветер доносит до них запах дыма, как он вздрагивает во сне и просыпается в холодном поту. Иногда, очень редко, Атрей слышал из комнаты родителей приглушенные голоса — мать говорила что-то успокаивающее, а отец отвечал ей хриплым, разбитым шепотом.

Крик повторился снова. На этот раз Атрей понял, что это — олень.

Он видел их раньше, иногда по утрам, когда Кратос брал его с собой на охоту. Это были огромные звери, покрытые толстой буроватой шерстью, с ветвистыми рогами, которые вздымались над их головами, словно кроны деревьев. Они были пугливы и быстры, и лишь однажды Атрею удалось подойти к одному на расстояние выстрела. Но тогда он промахнулся.

Он не хотел промахиваться сегодня.

Атрей отпрянул от окна и заметался по комнате, нашаривая в темноте свою одежду. Шерстяная рубаха, кожаные штаны — все это он натянул за считанные секунды, неуклюже, торопливо, путаясь в рукавах и застежках. Ноги уже начали замерзать, пока он искал свои сапоги, но он не обращал внимания. В груди у него горел огонь нетерпения.

Он слышал за дверью шаги матери. Она уже встала, должно быть, и теперь ходила по дому, готовя завтрак. Её движения были тихими и размеренными, как всегда, и Атрей знал, что она не станет его останавливать. Мать никогда не останавливала его, когда он хотел пойти с отцом.

— Ты должен учиться, — говорила она иногда. — Ты должен знать, как выживать. Твой отец — лучший учитель, который у тебя может быть.

Атрей не понимал, что она имела в виду. Отец почти никогда не говорил с ним. Он показывал — жестом, взглядом, коротким кивком. Учил его молчать в лесу, учил его читать следы, учил его убивать. Но он никогда не объяснял, *почему* они убивают, *для чего* это нужно. И иногда, когда Кратос смотрел на него, Атрей видел в его глазах тень какого-то старого, глубокого страха. Страха за него.

Атрей выбежал в главную комнату. Мать стояла у очага, помешивая в небольшом котелке что-то дымящееся, и ее темные, почти черные волосы были распущены, падали на плечи тяжелой волной. Она обернулась на его шаги, и в ее глазах мелькнула легкая улыбка.

— Ты слышал оленя? — спросила она. Голос ее был мягким, как шелест сухой листвы.

— Да, — выдохнул Атрей, натягивая второй сапог. — Я пойду с отцом.

— Он тебя не звал.

— Он никогда меня не зовет, — огрызнулся Атрей, и сразу же пожалел об этом. Но мать не рассердилась. Она только покачала головой и протянула ему кусок черствого хлеба, завернутый в чистую тряпицу.

— Возьми. Будешь голодным.

Атрей схватил хлеб, сунул его за пазуху и бросился к двери. На пороге он остановился, на секунду обернулся. Мать стояла у печи, и свет от огня падал на ее лицо, делая его почти прозрачным. Она была красивой — это знал каждый, кто видел ее. Но для Атрея она была больше чем красивой. Она была единственной, кто понимал его, когда отец молчал.

— Мама, — сказал он тихо, — я буду осторожен.

Она улыбнулась той улыбкой, которая всегда делала его сильнее, и кивнула.

— Я знаю, мой маленький Локи.

Атрей выскочил наружу.

Холод ударил ему в лицо, как открытая ладонь. Утренний воздух был острым, он резал легкие, заставлял глаза слезиться, но Атрей не обращал внимания. Он бежал через снег, проваливаясь почти по колено, и каждое движение отдавалось болью в холодных мышцах. Он видел впереди фигуру отца — Кратос уже начал двигаться, ступая широко и бесшумно, хотя снег под его ногами должен был хрустеть. Он не хрустел. Он почти не оставлял следов.

*Как он это делает?* — думал Атрей, пытаясь угадать секрет. Но он знал ответ: отец не был человеком. Он не был просто смертным. Он был чем-то большим, чем-то темным, что пряталось в его широкой груди и иногда вырывалось наружу, когда он думал, что никто не видит.

— Отец! — крикнул Атрей, задыхаясь.

Кратос остановился и медленно обернулся. Его лицо было непроницаемым, как каменная маска. Глаза — холодные, серые, как зимнее небо — окинули Атрея беглым взглядом. Он не улыбнулся. Он никогда не улыбался.

— Ты должен быть в доме, — сказал он. Голос его звучал низко и глухо, словно катился по дну глубокого ущелья.

— Я хочу с тобой, — ответил Атрей, подходя ближе. — Я видел оленя. Мы можем его взять.

Кратос ничего не сказал. Он просто смотрел на сына, и в этом взгляде было столько всего — столько боли, столько страха, столько невысказанных слов, что Атрей едва не отступил. Но он не отступил. Он научился не отступать от отца.

— Ты будешь мешать, — наконец сказал Кратос.

— Я буду помогать, — возразил Атрей. — Я умею стрелять. Ты сам говорил.

Кратос отвернулся и пошел дальше, но Атрей уже понял — он не прогонит его. Он никогда не прогонял его. Только молчал. Всегда молчал.

Они углубились в лес.

Снегопад прекратился, и мир вокруг замер в белой, чистой тишине. Деревья стояли неподвижно, покрытые толстым слоем инея, и их ветви тянулись к небу, словно скрюченные пальцы. Иногда с веток срывался снег и падал вниз с мягким, почти неслышным шелестом, но в остальном лес был абсолютно безмолвен.

Кратос двигался уверенно, выбирая самые удобные тропы. Атрей пытался идти за ним, но ноги вязли в снегу, и он то и дело спотыкался. Отец, казалось, не замечал его борьбы. Он сосредоточенно всматривался вперед, время от времени наклоняясь к земле, чтобы провести пальцем по снегу.

— Что ты ищешь? — спросил Атрей, наконец догнав его.

— Следы, — кратко ответил Кратос. — Олень прошел здесь. Час назад.

Атрей тоже наклонился к снегу. Он ничего не видел — только белую, ровную поверхность, покрытую легкими морщинками ветра. Но отец показывал пальцем на едва заметные вмятины, и Атрей, прищурившись, наконец разглядел их. Следы были старыми, почти стертыми, но Кратос видел их так ясно, словно они были вырезаны на камне.

— Как ты понял, что это олень? — спросил Атрей, пытаясь учиться.

— Размер, — ответил Кратос. — Расстояние между отпечатками. Глубина. Олень тяжелее лисы, легче медведя. Он идет на север, ищет открытое место.

Атрей кивнул, стараясь запомнить. Он любил эти моменты — редкие минуты, когда отец говорил с ним, объяснял, учил. Это случалось нечасто, но каждый такой момент был для Атрея целым даром. Он чувствовал себя учеником, наследником, преемником. Он чувствовал себя достойным.

Они пошли дальше.

Лес постепенно редел, и между деревьями начал просматриваться просвет. Кратос поднял руку, останавливая Атрея, и тот замер, стараясь даже не дышать. Сердце его колотилось так громко, что, казалось, его слышно за версту. Он смотрел в ту сторону, куда смотрел отец, и наконец увидел.

Олень стоял на небольшой поляне, у кромки замерзшего ручья. Это был огромный зверь, с высокими, ветвистыми рогами, которые сверкали на утреннем солнце, как драгоценные камни. Шерсть его была темно-бурой, почти черной, покрытой слоем инея, и пар клубился из его ноздрей, когда он вдыхал. Он был прекрасен.

Атрей затаил дыхание.

Олень стоял неподвижно, прислушиваясь. Его уши подергивались, ловя каждый звук. Он чувствовал их — Атрей знал это. Он чувствовал запах человека, запах железа, запах опасности.

— Не двигайся, — шепнул Кратос почти беззвучно. — Выдохни. Медленно.

Атрей подчинился. Он медленно выдохнул, и его дыхание превратилось в облако пара. Стрела в тетиве дрожала — его руки тряслись от холода и возбуждения.

— Целься ниже, — продолжал Кратос. — За лопатку. В сердце.

Атрей прицелился. Он видел перед собой оленя, видел его мощный бок, видел ту точку, в которую нужно попасть. Он уже стрелял раньше — в зайцев, в птиц, иногда в мелких хищников. Но это было что-то другое. Это была настоящая охота.

Он натянул тетиву. Дерево лука заскрипело под натиском его пальцев, и он почувствовал, как напряглись мышцы его спины, как заныли суставы. Он выдохнул.

Олень поднял голову и посмотрел прямо на них.

Атрей замешкался. Всего на мгновение. Но этого мгновения оказалось достаточно. Олень рванул с места, и его огромное тело исчезло за деревьями, поднимая за собой облако снега.

— Нет! — крикнул Атрей, опуская лук.

Кратос стоял рядом, неподвижный, и смотрел на то место, где только что стоял олень. Он не рассердился. Он не сказал ни слова. Он просто стоял и смотрел.

— Я промахнулся, — выдохнул Атрей, и в голосе его слышались слезы. — Я снова промахнулся. Я видел его, я целился, я все делал правильно, но…

— Ты думал, — сказал Кратос. — Ты думал слишком долго. Ты дал ему время увидеть тебя.

— Но я не хотел! — воскликнул Атрей. — Я просто… я не знаю. Я испугался.

— Бояться нормально, — сказал Кратос, и в его голосе промелькнула та странная, почти нежная нота, которую Атрей слышал так редко. — Бояться — значит быть живым. Но ты не должен позволять страху решать за тебя.

Атрей посмотрел на отца. Кратос стоял перед ним, огромный, непоколебимый, как скала, и в его серых глазах мелькало что-то, похожее на понимание. На сочувствие.

— Ты тоже боишься? — спросил Атрей тихо.

Кратос отвел взгляд.

— Да, — сказал он, и это слово прозвучало так тяжело, словно он поднимал камень, который весил целый мир. — Я боюсь каждый день. Но я не позволяю этому остановить меня.

Атрей почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он быстро отвернулся, утирая лицо рукавом, и притворился, что рассматривает снег у своих ног. Он не хотел, чтобы отец видел его слабость.

— Мы можем догнать его, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я знаю, куда он побежал. Мы можем…

— Нет, — остановил его Кратос. — Он ушел. Нам нужно домой. Мать ждет.

Атрей хотел спорить. Он хотел сказать, что не голоден, что не устал, что готов идти до ночи, чтобы доказать отцу, что он достоин, что он способен. Но слова застряли у него в горле. Он просто молчал и смотрел, как отец разворачивается и идет обратно в лес, забирая с собой весь свет утреннего солнца.

Они шли молча. Атрей брел за отцом, уставившись в его широкую спину, и думал о том, что произошло. О том, как он промахнулся. О том, как отец, кажется, понял его, но не простил. И о том, как много слов остались между ними невысказанными.

Тропа была ровной, и снег под ногами поскрипывал с мерным, убаюкивающим звуком. Атрей смотрел на небо, где солнце уже начинало подниматься, окрашивая облака в золотисто-розовые тона, и думал о том, что сегодня он подвел отца. Сегодня он был слабым. Сегодня он был сыном леса, но не охотником.

А Кратос думал о своем. Он смотрел на уходящие следы оленя, на снежные наносы, на голые ветви деревьев, и перед его глазами вставала совсем другая картина — Греция, лето, солнце, которое жгло кожу, и он сам, молодой, безумный, полный гнева. Он убивал богов тогда. Он разрушал города. Он сеял смерть, и эта смерть была его жизнью.

А теперь он шел по лесу с маленьким мальчиком, который не умел стрелять, и боялся, что однажды этот мальчик станет таким же, как он. Боялся, что однажды он передаст ему свой гнев, свою боль, свое проклятие. Боялся, что Атрей станет Призраком.

Он не хотел этого.

*Ты должен быть сильнее, —* думал он, глядя на сына. — *Ты должен быть лучше меня. Ты должен научиться тому, чему я не смог.*

Но он не знал, как научить его этому. Он умел только убивать. Он умел только сражаться. И в этом лесу, в этой тишине, он чувствовал себя таким же потерянным, как и его сын.

Когда они вернулись к дому, Фэй стояла на крыльце, закутанная в теплый платок, и смотрела на них с той спокойной, всепрощающей улыбкой, которая была ее главным оружием. Кратос подошел к ней, и она положила руку ему на плечо, ничего не спрашивая. Она знала. Она всегда знала.

— Идите есть, — сказала она. — Завтрак остывает.

Кратос прошел внутрь, не оборачиваясь. Атрей задержался на крыльце, глядя на мать. Он хотел сказать ей, как ему стыдно, как ему грустно, как он хотел бы все исправить. Но она опередила его.

— Ты хорошо стрелял, — сказала она, и в ее голосе не было сомнений.

— Я промахнулся, — возразил Атрей.

— Ты не промахнулся. Ты просто не попал. Разница есть, — она улыбнулась ему той улыбкой, которая делала мир светлее. — В следующий раз ты попадешь.

Атрей хотел ей верить. Он хотел верить, что в следующий раз все будет иначе. Но глубоко внутри он знал, что дело не в олене. Дело в том, что он хотел доказать отцу, что он способен, что он достоин, что он не просто мальчик, а сын бога.

И он не знал, сможет ли когда-нибудь этого достичь.

Он вздохнул и вошел в дом.

За столом уже стояла еда — горячая похлебка, хлеб, кусок вяленого мяса. Кратос сидел в углу, опустив голову, и ел молча, не поднимая глаз. Атрей сел напротив него и взял ложку, но есть не стал. Он смотрел на отца, на его массивные плечи, на его руки, покрытые шрамами, и думал о том, что между ними есть стена, которую он не может разрушить.

— Отец, — сказал он тихо.

Кратос поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление — он не ожидал, что сын заговорит с ним за едой. Атрей никогда не заговаривал с ним за едой.

— Я хочу, чтобы ты научил меня, — сказал Атрей, глядя отцу прямо в глаза. — Настоящему. Тому, что умеешь ты. Я хочу быть таким же, как ты.

Кратос застыл. На его лице появилось выражение, которое Атрей никогда раньше не видел. Боль. Страх. Стыд.

— Нет, — сказал он, и это слово упало на стол, как камень.

— Но почему? — возмутился Атрей. — Почему ты не хочешь учить меня? Почему ты все время молчишь? Почему ты не…

— Потому что я боюсь тебя! — вырвалось у Кратоса. Он встал из-за стола, и его стул с грохотом отлетел в сторону. Комнату заполнила тяжелая, давящая тишина.

Атрей смотрел на отца с раскрытым ртом. Фэй замерла у печи, и ее лицо побледнело.

— Ты не хочешь быть таким, как я, — сказал Кратос, и в его голосе слышалась дрожь. — Ты не хочешь знать, что я сделал. Ты не хочешь носить то, что ношу я. Никогда. Ты не должен быть таким, как я.

Он развернулся и вышел из дома, громко хлопнув дверью. Атрей сидел за столом, и слезы текли по его щекам, обжигая кожу.

Фэй подошла к нему и обняла его.

— Он не хотел тебя обидеть, — прошептала она. — Он просто… он боится за тебя. Он боится, что ты станешь таким, как он был раньше.

— Но я хочу быть сильным, — сказал Атрей, шмыгая носом. — Я хочу быть достойным.

— Ты уже достоин, — ответила она. — Ты просто не знаешь этого. Но однажды ты узнаешь.

Она поцеловала его в макушку и отпустила. Атрей смотрел на закрытую дверь, за которой скрылся отец, и чувствовал, что между ними происходит что-то важное. Что-то, что изменит их обоих навсегда.

Снаружи ветер стих. И в этой тишине Атрей слышал только стук собственного сердца.

Он поднялся из-за стола, подошел к окну и посмотрел на лес. Там, за деревьями, стоял его отец — огромный, одинокий, непонятый. И Атрей знал, что когда-нибудь он найдет способ пробиться через эту стену. Когда-нибудь он станет тем, кем должен быть.

Но пока он просто стоял и смотрел на снег, который падал за окном, и слушал, как мать напевает тихую мелодию у печи. Он слушал и думал о том, что сегодня он промахнулся, но завтра он обязательно попадет.

Он должен был попасть.

Глава 3. Последнее дыхание Фэй

Кратос проснулся оттого, что рядом с ним было пусто.

Это было странное ощущение — пустота в постели, где всегда лежала Фэй. Он протянул руку, и его ладонь коснулась холодной, уже остывшей простыни. Сердце его сжалось, хотя он не мог понять почему. В доме было тихо — слишком тихо. Обычно к этому часу Фэй уже хлопотала у печи, слышался звон посуды, запах дыма и трав. Но сейчас стояла только та мертвая, звенящая тишина, которая бывает перед бурей.

Кратос сел на постели, и его глаза привыкли к темноте. За окном еще не рассвело — лишь бледный, едва заметный свет пробивался сквозь щели в ставнях. Он поднялся, натянул штаны, набросил на плечи рубаху и вышел в главную комнату.

Фэй сидела у стола.

Она сидела, выпрямив спину, как всегда, но в её позе было что-то новое — какая-то странная, болезненная неподвижность. Руки её лежали на столешнице, и в них она сжимала что-то маленькое, темное, что Кратос не мог разглядеть в полумраке. Голова её была опущена, и длинные черные волосы закрывали лицо.

— Ты встала рано, — сказал Кратос, подходя ближе. Его голос звучал глухо, и он сам не узнал его. — Ты не спала?

Фэй медленно подняла голову, и Кратос замер, когда увидел её лицо. Оно было бледным, почти прозрачным, как тонкий лед на реке. Глаза ее, всегда такие живые, теплые, теперь казались потухшими, глубокими, как бездонные колодцы. Под ними залегли темные круги, а губы, всегда чуть приоткрытые в улыбке, были сжаты в тонкую, почти невидимую линию.

— Фэй, — сказал он, и в его голосе прозвучала тревога. — Что случилось?

Она улыбнулась ему той улыбкой, от которой у него всегда замирало сердце, но теперь в этой улыбке было что-то новое. Что-то прощальное.

— Садись, — сказала она тихо. — Нам нужно поговорить.

Кратос подошел к столу и сел напротив неё. Он не отрывал от неё взгляда, пытаясь понять, что происходит. В его груди разрасталось холодное, липкое чувство, которое он знал слишком хорошо. Это чувство приходило перед каждой битвой. Перед каждой смертью.

— Ты больна? — спросил он, и его голос дрогнул, хотя он старался, чтобы этого не случилось.

Фэй покачала головой, но в этом жесте не было отрицания. В нем было что-то другое — смирение, усталость, принятие.

— Я не больна, Кратос. Я умираю.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Кратос смотрел на неё, и его разум отказывался принимать то, что он слышал. Это было невозможно. Она была сильной. Она была мудрой. Она была его опорой, его якорем в этом мире, его единственным напоминанием о том, что он может быть человеком.

— Нет, — сказал он, и это слово вырвалось из него, как стон. — Нет. Ты не можешь.

— Я могу, — ответила она спокойно, и в её голосе слышалась та же мягкая, непоколебимая уверенность, с которой она учила его читать руны, с которой она учила его молчать, с которой она учила его жить. — Я знала это уже давно. С тех пор, как родила Атрея. Моя сила уходила в него, капля за каплей. Я отдала ему всё, что могла. И теперь моё время пришло.

Кратос сжал кулаки под столом так сильно, что костяшки побелели. Он чувствовал, как внутри него просыпается гнев — старый, знакомый гнев, который он так старательно прятал все эти годы. Он хотел ударить по столу, разнести эту хижину, закричать, чтобы мир содрогнулся от его ярости. Но он не сделал этого. Он смотрел на Фэй, и в её глазах он видел только спокойствие.

— Ты не должна умирать, — сказал он, и его голос стал хриплым, почти умоляющим. — Я не позволю тебе. Я найду способ. Я пойду к богам, я потребую…

— Нет, — перебила она его, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Ты не пойдешь к богам. Ты покончил с ними. Ты обещал мне. Ты обещал, что больше никогда не будешь воевать. Что оставишь прошлое.

Кратос замер. Её слова ударили его, как удар хлыста. Он помнил тот день, когда дал ей это обещание. Это было вскоре после того, как он прибыл в Мидгард, израненный, обессиленный, сгоревший дотла. Она нашла его в лесу, умирающего от ран и холода, и выходила его. Она ничего не требовала взамен. Она просто сказала: "Ты можешь остаться здесь. Ты можешь начать новую жизнь. Но ты должен оставить войну."

И он оставил. Ради неё.

— Я не могу потерять тебя, — сказал он, и его голос сломался. — Ты — всё, что у меня есть. Ты и Атрей.

— Атрей, — прошептала Фэй, и её глаза наполнились слезами. — Я знаю. Я оставляю его тебе. И это самое трудное, что мне пришлось сделать в моей жизни.

Она протянула руку через стол и сжала его ладонь. Её пальцы были холодными, почти ледяными, и Кратос почувствовал, как дрожь пробежала по его телу.

— Ты должен защитить его, — продолжала она. — Ты должен научить его всему, чему я не успела. Он особенный, Кратос. Он не просто мальчик. Ты знаешь это. Ты знаешь, кто он.

Кратос кивнул, не в силах говорить. Он знал. Он знал, что Атрей — полубог, сын Призрака Спарты, наследник его силы и его проклятия. Но он не хотел думать об этом. Он хотел, чтобы Атрей был просто мальчиком, просто его сыном, просто тем, кому не нужно сражаться за свою жизнь.

— Он должен знать правду, — сказала Фэй. — Не сейчас. Он еще слишком мал. Но когда наступит время, ты должен рассказать ему. О себе. О том, что ты сделал. О том, кем ты был.

— Нет, — ответил Кратос резко. — Он не должен знать. Это убьет его.

— Это спасет его, — возразила Фэй. — Если он не узнает правду, он повторит твои ошибки. Он станет таким же, как ты. И он погибнет.

Кратос хотел возразить, но слова застряли у него в горле. Он знал, что она права. Она всегда была права.

Она отпустила его руку и взяла со стола тот предмет, который сжимала в ладонях. Это был маленький кожаный мешочек, перевязанный грубой ниткой. Она протянула его Кратосу.

— Здесь то, что осталось от моего народа, — сказала она. — Мои руны, мои тайны, моя история. Когда я уйду, ты должен отнести меня на самую высокую вершину Девяти миров. Там, на пике, ты развеешь мой прах по ветру. Это единственное, о чем я прошу тебя.

Кратос взял мешочек, и его пальцы сомкнулись вокруг него с такой силой, что кожа натянулась.

— Я сделаю это, — сказал он. — Я сделаю всё, что ты попросишь. Но я не хочу, чтобы ты уходила.

— Я знаю, — ответила Фэй, и в её голосе слышалась такая боль, что Кратос не выдержал. Он встал из-за стола, обошел его и опустился на колени рядом с ней. Он взял её лицо в свои ладони, огромные, грубые, покрытые шрамами, и посмотрел в её глаза.

— Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова прозвучали как признание, как молитва, как последнее прощание. — Я никогда не говорил тебе этого, но я люблю тебя. Ты — единственное, что было в моей жизни по-настоящему хорошим.

Фэй улыбнулась, и по её щекам потекли слезы.

— Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала. И я люблю тебя, Кратос. Я люблю тебя, несмотря на то, кем ты был. Я люблю тебя за то, кем ты стал.

Она наклонилась вперед и поцеловала его в лоб. Её губы были холодными, почти неживыми, и Кратос почувствовал, как его сердце разрывается на части.

— Ты должен позвать Атрея, — сказала она тихо. — Я хочу попрощаться с ним.

Кратос кивнул, поднялся на ноги и направился в комнату сына. Каждый шаг давался ему с трудом, словно он пробивался через густую, вязкую смолу. Он открыл дверь, и в полумраке увидел Атрея, который спал на своей постели, свернувшись калачиком, как маленький зверек.