Полная версия
49 ночей в салоне «Камелия»
Ко Сури
49 ночей в салоне «Камелия»
Camellia Salon
Copyright © 2024 by (Ko Su-Ri)
Originally published by Clayhouse Inc.
Russian Translation Copyright
© 2026 by AST PUBLISHER LTD
Russian edition is published by arrangement with Clayhouse Inc. through BC Agency, Seoul
Cover Image Copyright © Clayhouse Inc.
© В. Р. Агаева, перевод на русский язык Пролога, Главы 1–3, 2026
© О. В. Стефаненко, перевод на русский язык Главы 4–8, Эпилога, Послесловия, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *«Будь добр, ибо каждый, кого ты встречаешь, ведет внутри битву, о тяжести которой ты не догадываешься».
Платон
Гулять.
Это однажды сказал мне мой русский друг. Чтобы без труда пережить долгую зиму, нужно гулять, подставляя лицо солнцу. Так, может, прогуляемся вместе? Я написала этот роман, тихо протягивая вам руку. Я собрала здесь согревающие душу истории, словно лучи солнечного света, чтобы тот, кто сейчас переживает зиму в душе, не оставался одиноким. Дорогие российские читатели, давайте вместе отправимся на прогулку в салон «Камелия»?
Спасибо.
С сердцем, полным солнца, согревающего зимой,
ваша Ко Сури
Пролог
Ночь.
С неба падают снежинки. Одна за другой они опускаются на ночной лес, море, крыши и окна, из которых струится теплый свет. Снег, словно одеяло, укрыл остров Тонбэк[1]. Море в белой вуали кажется безмолвным, мертвым. Над водной гладью взошла огромная полная луна. Снегопад усилился, в воздух поднялся вихрь, а алая луна проливала свой свет на темное море. Мяу. На окно запрыгнул черный кот.
– Вот и пошел первый снег, – сказал Чжи Вону и закрыл книгу в руках.
На нем была темно-зеленая водолазка, а черные волосы были аккуратно уложены. В окне отражалось бледное, почти болезненное лицо с пристальным и строгим взглядом, словно он изучал нечто очень важное. Вдруг за его спиной появился еще один силуэт с едва заметной полуулыбкой, выдававшей легкое любопытство. Это была Ё Сунджа: она перебирала музыкальные пластинки в книжном шкафу и обернулась на слова Чжи Вону. На ней была изящная кремовая шелковая блузка, а на талии была повязана алая шаль.
– Видно луну? – поправив круглые очки, спросила она.
– Да, полнолуние, причем красное, – ответил юноша.
Сунджа поспешила к окну.
– Какая красота!
– А вас не пугает красная луна? – поинтересовался Вону.
– Напротив, именно этот оттенок делает ее очаровательной. Представь, если бы я надела ожерелье из таких крупных рубинов, то выглядела бы на десять лет моложе!
– Вы и так прекрасны.
– Спасибо, но, увы, молодость давно прошла, так что мне остается лишь довольствоваться тем, что имею. К тому же это первая за пятьдесят лет красная луна, и, по поверьям, это означает прибытие особых гостей. Надо подготовиться заранее.
– Конечно, мадам.
Пушистые хлопья снега становились все крупнее, метель усиливалась, но, несмотря на это, луна не потеряла своего величия и не поблекла, а лишь ярче засияла красным.
– А о чем ты думаешь, когда смотришь на луну? – спросила Сунджа.
– Хм-м… что это просто луна? – ответил Вону вопросом на вопрос.
– Ну же, включи воображение хоть чуть-чуть.
– Думаю, что это спутник Земли, который виден только ночью.
В ответ Сунджа расхохоталась.
– Слушай, а видел ли ты когда-нибудь новорожденного ребенка? – спросила она.
– Нет, ни разу.
– Так вот, у младенцев лица похожи на эту луну. Новорожденный приходит в мир, крича и всеми силами хватая ртом воздух, напрягая покрасневшее от усилий крошечное тело, отчаянно стремясь вдохнуть жизнь, разогнать кровь по венам и пролить первые слезы. Именно так появляются на свет люди. Разве это не чудо природы? Разве это не прекрасно?
– Получается, человек рождается таким же красным?
– Верно, поэтому я так люблю картины Марка Шагала. Есть мнение, что с годами человеку становится близок красный цвет, и это чистая правда. Стоит взглянуть на такую картину – и сразу чувствуешь себя счастливым.
Взгляд женщины упал на висящую на стене картину Шагала «День рождения»[2].
– Знаешь, Вону, ты ведь тоже сильно плакал, когда родился.
– Думаете?
– А ты сомневаешься?
– Не то чтобы сомневаюсь, просто не помню этого, – отозвался он. – Люди обычно помнят себя примерно с четырех лет, и только с возрастом воспоминания постепенно обретают четкость. А я привык доверять лишь тому, что помню сам.
– То, чему ты веришь, основано исключительно на фактах, – пояснила Сунджа. – Настоящая же память гораздо глубже. Скорее, это способность представить реальность заново.
– А как можно представить истину? – Вону не совсем понимал, что имеет в виду женщина.
Она мягко приложила ладонь к груди и, устремив глубокий взгляд, полный мудрости, прямо на собеседника, ответила:
– Открой свое сердце, Вону. Постарайся почувствовать происходящее так, будто проживаешь его снова. Представь, что ты тот самый ребенок, ощущающий жизнь каждой клеточкой тела. Почувствуй истинного себя, – мягко сказала Сунджа.
– Хорошо, мадам, я постараюсь. Наша библиотека уже готова принимать гостей: я навел идеальный порядок.
Юноша вежливо улыбнулся, то и дело перебирая в руках цепочку карманных часов. Этот жест был частью его безупречного этикета, столь необходимого идеальному хранителю книг. Его поведение подчинялось неумолимым правилам точности, методичности и постоянства, подобно движущимся стрелкам секундомера. Внешне он выглядел сдержанным и неприступным, а внутри скрывал одиночество и пустоту. Что же таилось в глубине его души, куда никто не мог заглянуть? Сунджа подозревала, что там он прятал от посторонних глаз боль, отчего ей хотелось позаботиться о нем, уделить ему особое внимание.
– А ты не меняешься. Все такой же… лишенный человеческих эмоций.
– В конце концов, я и правда уже не человек, мадам, – выпалил Вону и взглянул на карманные часы, время на которых остановилось на отметке 20:20.
«Неужели скоро начнется?» – подумал он.
Внезапно дверь широко распахнулась, пропуская внутрь спешащую Ю Ису. Она смахнула красный капюшон, припорошив прихожую снегом. Растрепанные волосы добавляли ее появлению еще большего хаоса.
Увидев устроенный ей беспорядок, Ису отступила назад, и ее юбка в клетку задорно взметнулась.
– Эй, надо же сначала снег стряхнуть, а потом уже входить! – раздался из-за спины девушки громкий низкий голос.
В дверном проеме показался крупный мужчина, который напоминал белого медведя. Его звали Ма Дуёль. Тяжело ступая, он столкнулся с Ису, осыпал весь пол снегом и едва ли не поскользнулся. Как только он увидел Сунджу и Вону, его грубое лицо озарила улыбка.
– Наконец-то пошел первый снег! – воскликнул мужчина.
– С холма выглядит еще красивее, скажи? А еще сегодня невероятно красная луна, прям как какой-то цветок! Удивительно! – сказала Ису.
– Девчонка эта словно щенок, выпущенный в снежное поле. Гонялся за ней целый день, совсем выдохся. Зато первый снег просто замечательный – романтика, да и только. Чувствую, нас всех ждут перемены к лучшему, – добавил он.
С их появлением атмосфера в салоне стала живой и веселой.
– Раз уж пошел первый снег, совсем скоро будем украшать все к Рождеству, – поддержала разговор Сунджа. – Дуёль, а что там с маяком?
– Мадам, я включил его, чтобы гости могли с легкостью добраться, и все тщательно проверил, – ответил тот.
– Так, получается, это ваш первый визит на остров Тонбэк, Ису? – внезапно обратилась к девушке Сунджа.
– Да, мадам. Мне очень интересно, кто приедет в этом году. Так волнительно, – призналась она.
Хозяйка салона развернулась и направилась в центр гостиной. К ней подошел черный кот и посмотрел на хозяйку ярко-желтыми глазами.
– Привет, Бари! – ласково поздоровалась она со своим питомцем.
Большой овальный стол окружали горшки с камелиями, мушмулой[3] и пуансеттией[4], мягкие кресла и зеленый диван. Он стоял посреди комнаты, заполненной книжными стеллажами, доверху уставленными книгами и музыкальными пластинками. Рядом с ним располагался антикварный граммофон, напротив – старинное пианино, подобное старому дереву, выросшему прямо у окна. На противоположной стороне размещалась барная стойка с современной кофемашиной и набором винтажных чайничков и чашечек. Пространство пропиталось ароматом книг и дерева, что придавало ему особую утонченность. На стенах вдоль коридора висели картины из личной коллекции Сунджи, а светильники самых разнообразных размеров и форм излучали мягкий свет, который придавал гостиной нотку романтики.
– В салоне «Камелия» наконец-то пошел первый снег, – начала говорить хозяйка, стоя на персидском ковре под сверкающей люстрой. – Нам важно сделать все возможное, чтобы пребывание гостей было комфортным, и подарить им самое теплое зимнее времяпрепровождение. Наш салон открывает свои двери! – торжественно объявила она, глядя на Вону, Дуёля и Ису, которые грелись у потрескивающего камина.
– Мадам, как насчет того, чтобы подбросить еще дров, чтобы стало теплее? – обратился к ней Вону. – И что насчет музыки?
– Думаю, к сегодняшнему вечеру подойдет «Песня расставания» Шопена в исполнении Джо Стаффорда «No Other Love»[5]. Любопытно, какие встречи ожидают нас после разлуки?..
Чжи Вону нашел нужную пластинку и завел граммофон. Игла коснулась поверхности диска, и из металлического рупора раздалась мелодичная композиция:
Ни одна другая любовь не согреет мое сердце. Я знаю лишь одно – тепло твоих объятий…Ночь. Из окон салона «Камелия» струился теплый желтый свет. Тихо падая на стекла, крышу, море и лес, снежинки укрыли остров Тонбэк мягким белым полотном. Единственный дом на этом удаленном острове и тот скрылся за белой вуалью. Лишь мерцание маяка на вершине горы указывало дорогу путешественникам и гостям салона «Камелия».
Наконец-то пошел первый снег.
Глава 1
Первый снег
Звезда засияла.
На самой вершине огромной рождественской елки, что украшала центральный холл, ярко светилась большая золотая звезда. Мерцающие гирлянды и разноцветные шары, будто поймав ее свет, осыпали пространство искрами, а мраморный пол и панорамные окна отражали это сияние, озаряя все вокруг мягким, праздничным светом. В зале звучали рождественские мелодии. Зимой универмаг был самым теплым и светлым местом в городе.
– Я не знаю, что выбрать… Как думаете, что лучше взять?
– В декабре, мне кажется, стоит отдать предпочтение более утонченному образу. Насколько помню, в прошлый раз вы выбрали сумку: она была яркой и, я бы даже сказала, экстравагантной, – начала консультант. – Но в Новый год, возможно, именно элегантность раскроет ваше обаяние. Когда все вокруг суетятся, сдержанная классика подчеркнет индивидуальность. Представьте: длинное пальто, красивая сумочка в руке – довольно непринужденно и просто, но в то же время с ноткой аристократического изящества. Будете выглядеть как актриса, полная достоинства и знающая себе цену.
– Тебя зовут Чжина, верно? Мне нравится твой подход к клиентам, – отметила покупательница.
– Благодарю вас.
Перед ВИП-клиентами Чжина играла свою роль безупречно, словно выступала на сцене. Сложенные руки, прямая осанка, едва заметная улыбка на губах. Элегантность рождается из внутреннего спокойствия, спокойствие – из денег, а деньги – из сумок клиентов, которых в декабре было особенно много. Нужно быть обходительной, но не навязчивой.
Лица покупателей в глазах Чжины сияли, как золотые звезды на елке. Недосягаемые, но достойные восхищения. Блистающие, идеальные.
Деньги – это стиль. Деньги – это достоинство.
* * *Стояло самое обычное утро, ничем не отличающееся от других.
Двадцатипятилетняя Соль Чжина ждала первый поезд у двери 1–1[6]. Девушка была одета в классическую юбку-карандаш и черное шерстяное пальто ручной работы, на ногах – лакированные лоферы, а волосы аккуратно собраны в пучок. Она напоминала бортпроводницу, идущую на рейс. Но у нее не было одного: той идеальной сумки, которая бы завершила образ.
Черное пальто – единственное в ее гардеробе и оттого лучшее – было брендовым, купленным на сезонной распродаже на накопленные деньги. Такие же были и лоферы. Каждый раз, когда появлялись лишние деньги, Чжина покупала себе что-нибудь дорогое, солидное, но только в темных цветах. Качественная одежда классического черного цвета была для нее своего рода доспехами.
Строгий, чистый черный – самый надежный способ скрыть бедность. Порой он даже выглядел роскошно. Тем не менее ее социальное положение все равно выдавали обувь и сумка, которые никак не скроешь.
Чжина работала в отделе люксовых брендов универмага и каждый день сталкивалась с покупателями, для которых дизайнерская обувь и сумки были чем-то вроде любимых угощений. С вежливой улыбкой, отступив от них на три шага, она наблюдала за их безупречными, до блеска начищенными туфлями, за прямыми, словно невесомыми, плечами. И каждый раз чувствовала, как у нее немеют ступни и ломит плечи, будто она босиком тащит на себе непосильную ношу.
Ей всегда хотелось, чтобы жизнь была легче, чтобы на нее ничего не давило и она могла дышать свободно полной грудью. И тогда она решила: пусть хоть подержанную, но она купит себе сумку люкс. Именно поэтому однажды посреди зимы в юбке вместо брюк, в пальто вместо пуховика и в лоферах вместо кроссовок Чжина пошла искать такую работу, где всегда было бы светло и тепло, где улыбка помогла бы зарабатывать больше и легче: в отель, в свадебный зал, в универмаг. Сначала это была улыбка ради денег, но со временем она просто стала привычкой. Девушка научилась профессионально улыбаться, как настоящая актриса. Так она и оказалась в магазине брендовой одежды.
Зима была холодной и пасмурной.
Утро ничем не отличалось от ночи: все то же черное, глухое небо, ни солнечного лучика, ни проблеска тепла. Было так промозгло, что в тот день Чжина решила разбавить свой строгий образ красным шарфом. Старым, потертым, давно вышедшим из моды, но единственным, с которым она не могла расстаться.
«Оставлю его в ящике в раздевалке», – подумала она, пряча лицо в грубую вязку и поджимая плечи. С той стороны платформы на нее глядела мозаика: простое изображение солнца на потускневшей кафельной стене.
В центре старая табличка гласила: Янми. Край, где светит солнце.
– Да уж… ну и красотища… – Сказанные под нос холодные слова вылетели из ее рта паром.
Янмидон – район с громким именем и горькой реальностью. «Край, где светит солнце». На деле же это была окраина, в которой почти не осталось жителей. Сюда стекались люди, надеясь найти кусочек весеннего тепла в зимней жизни. Но Чжина всем сердцем ненавидела этот район: он был полон теней, чужих измученных жизней. Казалось, что это просто насмешка: как можно дать такое светлое имя столь темному месту? Девушка обхватила себя руками, стараясь удержать тепло и согреться. Было очень холодно. Так холодно, что… что ей просто хотелось умереть.
* * *Пятидесятитрехлетняя Пак Покхи сидела на скамейке у двери 1–2.
На ней был поношенный стеганый пуховик с синими цветочками и дешевая вязаная шапка, к груди она прижимала потрепанный временем рюкзак.
– Ну и мороз… просто ужас.
Вообще, в последнее время Покхи все чаще разговаривала сама с собой, а ее самочувствие стремительно ухудшалось: проще было перечислить болезни, которых у нее не было. Зимой все ломило, тянуло, ныло и жгло, особенно суставы. Лед, которым покрылись скамейки, впивался в кости, как иглы, пробирая до самого нутра. Покхи протерла лицо потрескавшимися ладонями, шершавыми и грубыми, как наждачная бумага.
От нее пахло старостью и затхлостью. Прожив больше пятидесяти лет, женщина чувствовала, что ее тело постепенно усыхает: от нее оставалась одна оболочка. Она была уверена, что медленно увядает.
Всю жизнь Покхи только и делала, что подметала, вытирала, убирала. Пока была помоложе, перебивалась работой на кухнях, переходя из одного заведения в другое, а с тех пор, как устроилась в клининговую фирму, – мыла подъезды, залы, учреждения. В общем, куда отправят, там и убирала. И хоть Покхи была самой обычной уборщицей, сама она считала, что ее призвание – делать этот мир красивее и чище. Но красота – это то, что блестит, выделяется и выглядит дорогим, а Покхи совершенно не подходила под это описание, поэтому неустанно натирала до блеска свою рабочую форму, стремясь хоть как-то соответствовать призванию.
Работа по украшению мира была неблагодарной и сложной: тебе нельзя попадаться на глаза, но плод твоего труда должен быть виден всюду. Со временем Покхи нашла идеальную схему, как оставаться незаметной для окружающих.
Она чувствовала себя чем-то вроде прозрачного плинтуса у стены в каком-нибудь огромном здании. Работала как свежий шов силикона между плитками в туалете: аккуратно, незаметно, надежно; всегда двигалась быстро, не издавая ни звука. Женщина старалась избегать контакта с людьми, да, впрочем, они и сами не обращали на нее никакого внимания и проходили мимо, словно ее и вовсе не было. Одни, завидев ее с мешком мусора, спешно обходили стороной, другие же, наоборот, не раздумывая, бросали еще и свой мусор, будто она держала его в руках как раз для этого.
Когда полы пачкались, она мыла их снова и снова. Покхи неустанно отмывала каждый угол, каждую щель, чтобы поддерживать красоту вокруг, но тем не менее каждый раз искала место, где бы присесть хоть на минуту, чтобы перевести дух. Хоть окружающим до нее не было дела, развешанные по углам камеры наблюдения следили за ней пристальнее, чем кто-либо другой. И чем больше было людей вокруг, тем сильнее ощущался этот давящий взгляд: казалось, она сама не человек, а поднадзорный объект.
Пульсирующая боль в ногах с каждым днем усиливалась, поэтому она судорожно искала глазами те редкие уголки, где можно было бы хоть ненадолго присесть. Как правило, они были мрачными и грязными: кладовка с инвентарем и чистящими средствами для уборки, углы у труб на подземной парковке, затхлый закуток склада. Такие места – без окон, без воздуха – душили. Покхи чувствовала себя тараканом. Иногда, убирая туалетные комнаты, она позволяла себе присесть на край унитаза.
Не видя солнечного света, Покхи постепенно увядала. «Ох, если бы только можно было украсить не только пол и стены, но и свое измученное тело и уставшую душу…» – частенько проскальзывало у нее в голове. Однако на это совсем не было сил.
Покхи была слишком истощена, поэтому ей хотелось только одного: наконец-то позволить себе отдохнуть без страха и напряжения и дышать полной грудью.
* * *Семидесятипятилетний Ку Чхансу стоял у двери 1–3.
На голове – зимние наушники, руки глубоко в карманах темно-синей куртки, он весь съежился и переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то согреться. Но ему было холодно не только из-за мороза: из-за хронического недосыпа у него совершенно не было ни на что сил, и слабость заставляла мерзнуть еще сильнее. Непонятно, то ли из-за старости, то ли из-за постоянного чувства тревоги, но в последнее время он почти не мог спать. Просыпался посреди ночи, ворочался и уже с четырех утра просто лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, а утром, умывшись, отправлялся на работу.
Чхансу работал охранником в крупном жилом комплексе в отдаленной части города.
«Работать до самой старости – разве это не на благо?» – твердил он про себя.
Однако каким бы благом он ни считал работу, она была изнурительной. Охранная будка размером всего в три квадратных метра летом превращалась в душную печь, а зимой – в морозильник. Год за годом в жаркие дни Чхансу спасался вентилятором, а в холодные – старым обогревателем. Комната отдыха для охранников, расположенная в углу подземной парковки, не имела даже окна, не говоря уже о туалете, а со всех сторон из стен торчал оголенный асбест[7].
Пытаться вздремнуть там было бессмысленно: стоило прилечь, как с потолка осыпалась побелка, а по животу могла пробежать крыса. Хоть как-то перевести дух можно было только в пункте раздельного сбора мусора. Но и на то, чтобы сходить туда, редко хватало времени. Осенью нужно было убирать листья, зимой – снег, а в праздники – избавляться от гор мусора. Поэтому даже редкие минуты отдыха уходили на уборку. Спокойно пообедать тоже было невозможно: кто-то мог неожиданно заехать на парковку, курьер мог объявиться без предупреждения, или же вдруг мог зазвонить рабочий телефон – все это требовало немедленного отклика. Поэтому Чхансу приносил с собой скромный ланч: простую еду без приправ с резким запахом, то, что можно было быстро и незаметно проглотить. Да и есть мужчина старался украдкой, чтобы не привлекать ничьего внимания.
Хоть он и занимал должность охранника, большую часть его работы занимала вовсе не охрана, а уборка мусора. В доме на тысячу с лишним квартир с утра до ночи не прекращалась сортировка: раздельный сбор, утилизация крупногабаритных отходов, контроль за выбросом мусора в неположенных местах, уборка пищевых отходов, чистка общих зон, и так по кругу[8]. Уже к полудню тело болело так сильно, будто все это время его безжалостно избивали. Зимой в тонких хлопчатобумажных перчатках пальцы коченели настолько, что, казалось, они вот-вот расколются, как хрусталь.
В такие дни, как сегодня, когда ветер дул с особой свирепостью, Чхансу чувствовал себя высушенной до хруста рыбой, которая висит на рынке.
С тех пор как он начал работать охранником, у него появилась привычка все время оставаться начеку. Куда бы он ни пошел, казалось, жильцы следили за каждым его действием. Если он ел на рабочем месте, люди жаловались, что пахнет едой. Если сортировал мусор и не успевал ответить на звонок домофона, поднимали шум: «А чем вы вообще там занимаетесь?» Один раз даже пожаловались на то, что он поздоровался недостаточно приветливо. Поэтому он жил в постоянном страхе, ведь даже такие мелочные жалобы рано или поздно могли сложиться в причину для увольнения.
Среди тех, кому он ежедневно кланялся с особым почтением, некоторые определенно его недолюбливали. Обычные жильцы, глава совета жильцов, управляющий, начальник службы управления… Сотни незаметных глаз, вечно наблюдающих за ним. Когда, устав от бесконечных поручений, Чхансу наконец садился в охранной будке, его охватывала непреодолимая дремота, но он не мог позволить себе уснуть, ведь старый охранник, задремавший на посту, – это очередной повод для жалобы. Поэтому, когда ему нужно было взбодриться, он резко вставал и начинал ходить на месте.
Ку Чхансу, вечно уставший, вечно сонный, не знал, что это такое – проснуться отдохнувшим. Он мечтал хотя бы раз в жизни просто выспаться, просто лечь и провалиться в сон без лишних переживаний.
– Поезд прибывает. Пожалуйста, отойдите от края платформы, – раздалось из динамиков.
Соль Чжина, Пак Покхи и Ку Чхансу сели в вагон. Каждый выбрал место у самого края, подальше друг от друга. Когда двери уже закрывались, в дверь 1–4 забежал шестнадцатилетний Ан Чжихо. Мальчик с густыми, взъерошенными волосами и в круглых очках. Поверх темно-синей школьной формы на нем было карамельного цвета пальто. С бесстрастным выражением лица он занял место, сразу же достал CD-плеер и вставил наушники. Чжихо любил зиму, особенно ему нравилось, что поздно светало. Бывало, он искренне надеялся, что утро и вовсе не наступит. Зачастую парень оставался в темном пустом классе и слушал музыку в полном одиночестве.
Он закрыл глаза. В ушах звучали слова его любимой, самой личной песни: «Как маленькая пылинка…»[9]
Ан Чжихо хотелось исчезнуть.
Насовсем.
Чтобы никто не заметил.
Поезд покинул Янмидон. Ан Чжихо, Соль Чжина, Пак Покхи и Ку Чхансу ехали молча, прикрыв глаза.
Когда состав пересек железнодорожный мост, а за окном стало светать, с неба одна за другой начали падать снежинки: пошел первый снег.
«Друзья, жить тяжело, правда? Но в любом случае мы должны стать счастливыми. В Конституции нашей страны это прямо прописано – статья 10: „Каждый гражданин обладает достоинством и ценностью как человек и имеет право стремиться к счастью“. Поэтому мы должны быть счастливыми. Поэтому любой человек должен стремиться к счастью».
Ан Чжихо смотрел видео с «Ютуба», где серьезным голосом говорил Ан Кваниль. Знаменитый юрист, глава крупной адвокатской фирмы, постоянный гость телеэфиров и по совместительству его отец. Красивый, статный, умный, справедливый. Девять лет назад он потерял любимую жену и с тех пор растил сына один, поэтому люди уважали его – добродетельного и заботливого – и его образ печального, благородного отца-одиночки. В преддверии муниципальных выборов он объявил о выдвижении своей кандидатуры на пост главы округа Янмигу, где тема реконструкции вызывала жаркие споры. Он был сильным и уважаемым кандидатом, многие собирались за него голосовать.
