Джаз горящего танкиста

Сосед Шмель заворочался на койке, крякнул, спросил:

— Спишь?

— Нет.

— Слышь, капитан, а давай, когда выпишемся, махнем куда-нибудь? На море, а? Я в детстве в Бердянске был, с родителями. Море там — во! — Он показал культей, имея в виду, видимо, большой палец, которого не было. — Искупаемся. Девок снимем.

Я посмотрел на него. Он улыбался — криво, но искренне.

— Снимем, — сказал я. — Куда они денутся от нас, бердянские девки.

И впервые за много дней улыбнулся сам, представив себе эту нелепую, трогательную картину: как два ампутанта на пляже кадрят бердянских девок.

А наутро мне принесли письмо от той девочки, что спасла меня в приемном покое. С десяток предложений на вырванном, мятом листке в клеточку из школьной тетради:

Здравствуйте, капитан.

Это опять я… Вы, наверное, не помните меня. Вы катали на танке осенью, а потом я один раз приходила к вам в палату.

На полигоне, когда я забралась на броню и спросила, за что тут держаться, вы пошутили и сказали: «Держись за ветер. Если его почувствовать, то на него можно опереться, так делают все парусники».

Вы даже не представляете, как много эти слова теперь для меня значат. Когда мне плохо или что-то не получается, я выхожу на крышу нашего дома, раскидываю руки и пытаюсь почувствовать ветер. Иногда у меня это получается, и мне кажется, что ветер поселяется у меня в груди. И когда уже нет сил, он тянет меня изнутри — доделать, дожать, вопреки всем.

Я очень хотела к вам приехать. Даже платье придумала, в котором лучше прийти. Такое длинное, в пол, с кружевами по низу подола и рукавам. Я такое в фильме «Угрюм-река» видела, их носили в XIX веке. Думала, надену его, приду к Вам в палату, сяду на стул и буду молчать, если Вы будете спать. Или буду говорить всякую ерунду, если Вам станет скучно. Мне очень хочется, чтобы Вы быстрее поправились и мы с вами погуляли, может быть вы даже взяли меня за руку!

Но не вышло. Экзамены, выпускные, подготовка к ЕГЭ. Это как катиться на велосипеде с огромной горы и при этом решать логарифмические уравнения. Нужно готовиться, нужно выбирать, куда поступать, нужно думать о будущем. А я думаю о Вас. Вспоминаю, как вы шутили с вашими товарищами и пели что-то про бригантину, которая расправляет паруса, придерживая меня за плечи, чтобы я не свалилась с брони. Смешно, правда? Я тогда еще подумала: вот бы у меня был такой старший брат. Или… ну, неважно.

Выздоравливайте, пожалуйста. Не смейте не выздоравливать. Я обязательно приеду и проверю. Берегите себя. Я Вас помню.

И еще…

После «И еще» письмо обрывалось. Низ страницы был залит какой-то мутной жидкостью, буквы расплылись неразборчивыми пятнами. И что там скрывается за этим «и еще» — имя, номер телефона, — всё это разобрать было уже нельзя. Наверное, если напрячься, можно было бы найти ее контакты. Но только… зачем?

Глава 3

Через шесть месяцев мучительного ожидания отек спинного мозга спал, и я сначала медленно, осторожно, потом все увереннее стал чувствовать свое тело. В этот момент я сменил уже третий госпиталь и находился в прославленной Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге.

За долгие полгода мы с телом изрядно подзабыли друг друга. Встреча была похожа на свидание бывших супругов после недавнего развода: неловко, больно и с кучей взаимных претензий.

… Я проснулся ночью от того, что у меня адски, невыносимо горела кожа в районе крестца. Отчаянно хотелось перевернуться на бок, попытался пошевелить рукой, чтобы просто понять, что конечность есть, и наткнулся на глухое, каменное сопротивление собственного тела. Рука лежала вдоль туловища бесполезным поленом, но, черт возьми, я чувствовал ее вес! Дернул сильнее, отчаяннее, и боль отозвалась не в мышцах — их там почти не осталось, — а в плечевом суставе, который отказался сгибаться, будто его схватила ржавчина. Но это был явный прогресс в состоянии.

Утром, кое-как, дрожащими пальцами стащив одной рукой одеяло, я приподнял тяжелую, ватную голову и посмотрел вниз. То, что открылось передо мной, заставило сердце пропустить пару ударов. Из-под синих армейских трусов выглядывали две белые, безжизненные кости, обтянутые пергаментной, почти прозрачной кожей. Это были мои ноги. Мышцы бедер, голени просто исчезли, бесследно растворились за долгие полгода неподвижности. Руки оказались не лучше. Длинные, тонкие, паучьи пальцы с узловатыми, искривленными суставами напоминали барабанные палочки. Кожа на них местами шелушилась, была сухой, мертвенно-бледной и совершенно безжизненной. Я попытался сжать кулак — пальцы послушались, но свелись только на несколько миллиметров. Мизинец остался торчать в сторону, словно жил независимой судьбой, не признавая команд от головного мозга. Суставы застыли, потеряли последнюю эластичность. Контрактура — это страшное слово теперь навсегда впиталось в мою память.

А еще пролежни. Под лопатками, в области поясницы — везде, где истощенное тело было намертво припаяно к больничной, казенной кровати, кожные язвы с участками некроза. Через три дня я попытался сесть. Когда тело робко, мучительно приняло вертикальное положение, мир вокруг взорвался. Перед глазами поплыли серые мухи, в ушах заложило так, будто под водой, сердце забилось где-то в районе горла дикой, перепуганной птицей. Артериальное давление рухнуло мгновенно, и меня вырвало горькой желчью.

Все это неожиданно обрадовало моего лечащего врача.

— Ортостатический коллапс, — спокойно констатировал он. — Сосуды не держат давление крови. Месяц будешь вставать — будешь, как пьяный, шататься. Ничего, восстановим. Это всё временное, мы с тобой научим тело слушаться. Ты еще у меня танцевать лезгинку будешь.

Реабилитация растянулась практически на целый год, и была похожа на серую, бесконечную полосу шоссе под стремительно летящим автомобилем. Я дрался за каждый чертов шаг, за малейшее движение, за возможность управлять ослабевшим телом и своей разбитой вдребезги жизнью.

Санатории, изнурительная лечебная физкультура, болезненное иглоукалывание — всё, что давало шанс вернуть контроль над телом, было использовано. Это стоило денег, огромных, неподъемных денег. Те, что я получил от государства, закончились быстро. Помогли родители, кредиты на лечение, где-то скинулись друзья-однокашники. Каждый раз брать в долг для меня было хуже, чем вести танк по минному полю. Я краснел, бледнел, униженно вцепившись в костыли, и клятвенно обещал всё вернуть до последней копейки, а они ободряюще хлопали меня по плечу и коротко бросали: «Забей».

Первым эту изнурительную гонку не выдержал отец. И так заядло куривший всю свою жизнь, он перестал выпускать сигарету изо рта. Гипертонический криз. Врачи его вытащили с того света, сказав, что на фоне чудовищного стресса и вредных привычек сужение коронарных артерий составляет 90 процентов, и если не сделать операцию немедленно, жить ему осталось максимум три месяца. Мать выбила квоту в знаменитом Центре Алмазова в Петербурге — бесплатную, выстраданную. За неделю до госпитализации отца не стало.

Когда теряешь родителей, в первые три дня после похорон кажется, что ничего особенного не произошло. Это естественный, неумолимый ход вещей. А потом наваливается огромная, неподъемная тяжесть, буквально вдавливающая тебя в землю.

В тот момент в моей жизни появилась Ольга. Мы познакомились с ней на иппотерапии, на подмосковной конной базе. Говорят, лошади помогают. Что-то там с мышцами, с кровью, с головой — я не вникал. Но помогали. Или казалось, что помогают.

Ольга, как и я, была участником реабилитационной группы. В седле она держалась очень уверенно, так как, будучи страстной фанаткой лошадей и заядлой любительницей конного спорта, некоторое время назад упала со строптивого жеребца на тренировке и сломала шейку бедра — и еще что-то повредила, но она не любила об этом говорить.

Ольга была старше меня на пять лет, во втором разводе, воспитывающая строптивого подростка, девочку лет двенадцати. Новая знакомая была психологом, коучем, медиатором — и еще там было много модных эпитетов, для меня абсолютно ничего не значащих. Не была красавицей, но обладала хорошей, ладно скроенной фигурой — всё, что нужно женщине, чтобы привлечь мужчину, было при ней. Она прошла карьеру от специалиста по найму до директора по персоналу в крупной компании. Травма внесла коррективы в карьеру, и Ольга решила стать блогершей и зарабатывала, благодаря проведению дорогих онлайн-курсов и консультаций. Для этого постоянно записывала бесконечные сторисы, вела прямые эфиры и еще занималась кучей вещей, мне абсолютно чуждых, незнакомых. Ее дочь-подросток жила в своем смартфонном, замкнутом мире, в который пускали только избранных.

Мы сошлись на почве любви к лошадкам и старой, доброй советской фантастики. Как-то незаметно, исподволь она вошла в мою жизнь, чтобы стать еще одной опорой. И однажды я привез ее в наш дом под Тверью, познакомить с мамой.

Мать встретила её настороженно. Я видел этот взгляд — она прикидывала, кто перед ней, что за человек. Ольга держалась спокойно, даже чересчур, и это, кажется, раздражало мать.

— Чем вы занимаетесь? — спросила мать за ужином.

— Я психолог, — ответила Ольга. — Веду консультации в интернете, сейчас получаю еще одно высшее образование.

— А семья? Дети? – продолжала допытываться мать.

— Есть дочь, двенадцать лет.

Мама задумчиво посмотрела на меня. В её взгляде было всё: «ты уверен?», «она тебе подходит?», «ты же сам ещё ребёнок». Я сделал вид, что не заметил.

Потом, когда Ольга вышла на веранду, мать сказала:

— Сильная баба. Такая сломает, если что.

— Мам, прекрати, она хорошая.

— Я тебе не мешаю, — она отвернулась к окну. — Но смотри. У неё своя жизнь, свои планы. И дочь. А ты… ты у меня пока на костылях.

Я промолчал. А потом, уже ночью, когда мы ложились спать, Ольга спросила:

— Она меня не приняла?

— Примет, — сказал я. — Просто время нужно.

Ольга не стала допытываться, только придвинулась ближе. А утром я проснулся от того, что она уже упаковала сумку — решила уехать раньше, чтобы «не напрягать твою маму». Я тогда подумал: какая же она всё-таки… правильная.

Через два месяца после того, как я их познакомил, умерла мама. И мне остался старый дом на берегу Волги с чудесным видом на воду, бескрайние поля и сосновый бор на другой стороне реки.

Как-то так получилось, что Ольгу уже стал воспринимать как часть своей семьи, хотя мы еще не жили вместе. И когда она сказала, что дом с участком нужно продать, а на вырученные деньги купить квартиру в Москве, у меня даже не возникло мысли этому возражать. Мне, как ветерану боевых действий и инвалиду, полагалась льготная семейная ипотека под 4 процента, которым грех было не воспользоваться. Мы тихо, скромно расписались, не приглашая на регистрацию никого из родных и знакомых, и купили хорошую, просторную трехкомнатную квартиру в Москве.

Мне было уже 32 года, а как дальше жить и куда двигаться дальше, я не понимал. Сильно выручала огромная библиотека, собранная родителями, которую я перевез в Москву. В перерывах между лечением и периодически накатывающими прожигающими болями в спине я читал. Читал всё, начиная со школьной программы для средней школы, удивляясь, как я тогда не понимал всю глубокую красоту русской классики. Литература утаскивала меня в тот волшебный мир, где я был силен, ловок, мог взобраться на любую вершину, спуститься на дно Марианской впадины.

Но это было бегство от суровой реальности. Как жить дальше, как зарабатывать, что делать, чтобы каждый день проходил интересно, а не превращался в бесконечный день сурка, как помогать, а не быть обузой для семьи? С этими тяжелыми вопросами я просыпался, весь день они взрывали мне голову, а ночью добивали мучительной бессонницей.

Ольга поначалу радовалась тому, что я засыпаю с книгой: «Читай, это полезно, развивайся». Но потом ее взгляд все чаще становился осуждающим, холодным. На ее вопросы я отвечал невпопад, мог просидеть с книжкой весь день, а вечером не вспомнить, что она говорила утром.

— Ты уходишь туда, — сказала она однажды холодно, жестко. — Это побег.

— А что мне еще делать? — огрызнулся я. — На биржу труда идти? Кому я там нужен с моими костылями и контузией?

Ольга, сидевшая на стуле напротив меня, выпрямилась и посмотрела сверху вниз, свысока.

— Можно подумать, как зарабатывать по-другому, — она говорила спокойно, без давления, но в голосе проскальзывало что-то... менторское, стальное. — Ты офицер, а не плаксивый щенок. У тебя аналитический склад ума, ты умеешь думать и быстро принимать решения. Мог бы консультации давать, курсы вести, да хоть проводку в квартирах прокладывать. А вот таким ты мне абсолютно не нравишься.

— На кухню спать отправишь? — я поглядел на нее исподлобья.

— Я нормальная русская баба, мне секс с мужчиной нужен, а не с мечущимся ипохондриком, — она чуть скривилась. — Подумай, как ты будешь полезен людям.

— Как? — усмехнулся я. — Могу рассказать лекцию: как с помощью лома и трехэтажного мата завести танк и вытащить пятерых бурят.

— Хотя бы, — она пожала плечами. — У нас война идет постоянно, всё про нее интересно. А рассказать, понятно, могут единицы.

Я промолчал. Уковылял в спальню, лег на широкую двухспальную семейную кровать. Конечно, она была права. Но кто я такой? Солдафон, провинциал, который кроме дома, школы и училища, да четырех лет войны, ничего и не видел.

Потом достал из прикроватной тумбочки то самое письмо, бережно развернул и перечитал еще раз: «Выздоравливайте. Мы еще покатаемся».

Глава 4

Бессонница стала привычкой. Часа в три ночи я встал, кое-как доковылял до кухни, поставил чайник и долго смотрел в окно на ночную жизнь спального района, на редкие огни машин, блуждающие парочки, пьяные компании. Один раз даже заплакал — ну как заплакал, глаза мокрые стали, сам не понял отчего: от жалости к себе, от злости на мир, оттого что дослужить до генерала не получилось.

Брякнул смартфон, пришла очередная рассылка, на которую я подписался, когда еще в госпитале лежал, — «Технологии будущего», «Инновации в реабилитации», всякая ерунда, которую листаешь и забываешь.

«Экспериментальный ИИ-помощник. Прими участие в тестировании beta-версии. Персональный ассистент с функцией психологической поддержки. Хотите попробовать?»

Я хмыкнул. Искусственный интеллект давно стал частью нашей жизни и заменил классический поисковик. Что там можно сделать экспериментального? И чего я теряю?

Я нажал «Скачать».

Через какое-то время экран мигнул, и на нем появился смайлик и сообщение:

— Привет! Я Гек, экспериментальная нейросеть с элементами RPG. Здесь ты не просто обучаешь электронного помощника, а занимаешься прокачкой своего героя, выбирая стратегию под свои жизненные цели и характерологические особенности. Цель помощника — ваше саморазвитие, поиск осознанности и выход на самодостаточность.

Графика пока производила впечатление школьного стартапа.

— Для начала работы создай описание героя, задав нужные параметры. Внимание! Модель экспериментальная, в дальнейшем при изменении параметров произойдет обнуление прогресса. Выбери пол, возраст, профессию, укажи психологические особенности. При необходимости воспользуйся подсказками.

Стало как-то интересно. В обычных играх тебе уже предлагают реальность, созданную разработчиками, здесь нужно было всё придумывать самому. Первый стих Евангелия от Иоанна звучит так: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Первое мое слово было… «оруженосец».

За два часа я создал себе не просто персонального помощника, а средневекового оруженосца — веселого босого веснушчатого парня лет семнадцати, в колпаке с пером а-ля Робин Гуд, худого, но жилистого, без одного переднего зуба и с хитрым прищуром. Никогда не унывающего и склонного к авантюрам. В общем, я забил в ТТХ образ самого себя из моих подростковых фантазий.

И вот наступил волнительный момент. Я нажал кнопку «Запустить в работу». Экран смартфона мигнул пару раз и благополучно вырубился.

— Твою мать, — простонал я вслух. — Неужели это вирус, развели меня, крякнулся подарок Ольги на мое день рождения.

Оказалось, не так всё страшно — просто мгновенно разрядилась батарея.

А когда приложение опять запустилось, передо мной открылась картинка, где мой оруженосец сидел у развалин старинного замка и, уставившись глазами в небо, ковырял в носу. Увидев меня, невозмутимо достал козявку из носа, с тщательностью ученого-энтомолога внимательно ее рассмотрел, после чего отправил в рот.

Нда, вот это я себе помощника соорудил с функцией психологической поддержки.

Оруженосец покосился на меня, и внизу экрана побежала строка: «Генерация реалистичного изображения требует большого количества энергии. В целях экономии заряда подключите ваше устройство к источнику питания или выключите экран и перейдите на голосовое общение».

Я выключил экран вставил наушник в ухо:

— Привет, Гек.

Наушник молчал, потом в нем послышались звуки, похожие на жевание. Пауза затягивалась, что начинало меня раздражать.

— Да, мой рыцарь!

— Э-э-э, а можно менее официально?

— Привет, мудила!

Нейросеть бросало из крайности в крайность, но разработчики об этом предупреждали — такое возможно в начальной стадии обучения.

— Обращайся ко мне просто «сэр». Гек, чем ты мне можешь быть полезен?

Повисла очередная пауза.

— Я твой оруженосец. Я способен пока только выполнять команды типа: найди, покажи, нарисуй, придумай!

Тьфу ты, вот дерьмо. Столько времени убил на пустышку, нужно сносить. Я занес палец над смартфоном.

— Стоять! — завопил наушник, явно следя за мной через якобы выключенную камеру. — Если я не знаю ответ на твой вопрос, я могу подсказать, как и где его найти. Не тупи, я еще очень маленький!

Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка.

— У меня проблема. Я не знаю, чем мне заниматься, как не переживать о завтрашнем дне и чтобы моя жизнь была интересной.

— Сэр, вы дебил, сэр! — тихонечко хрюкнула трубка.

— А что это за наглая манера общения? — возмутился я, но потом вспомнил, что сам указал в характеристиках персонажа склонность к нарушению принятых социальных правил, а проще — к хулиганству.

— Ок, почему?

— Сэр, ваш стон не является ни командой, ни вопросом. Это констатация состояния. Вы дебил, сэр! Сформулируйте, что вы хотите!

— Я хочу понять, каким видом деятельности мне нужно заняться, чтобы это приносило деньги, было полезно для других людей и процесс деятельности давал мне радость.

— Сэр, — грустно выдохнул наушник, — пока ничего не изменилось. Диагноз «дебил» заменяется на более тяжелую степень олигофрении — идиот.

Опция персонажа «знание медицины» сейчас явно работала против меня.

Я завелся, но потом подумал: а ведь он, гаденыш, прав. Чему меня учили в бронетанковом училище? Голос командира — это инструмент управления. Военная педагогика заявляет: сложный приказ — плохой приказ. Солдат в бою способен удержать в оперативной памяти ограниченное количество единиц информации.

— Задача: сообщить мне сферу деятельности, которая соответствует моим навыкам, психотипу и текущим физическим ограничениям. Условия: рынок труда Москвы, удаленная или частично удаленная занятость, доход не ниже среднего, желательна социальная значимость. Вводные данные: капитан запаса, командир танкового взвода, инвалидность второй группы, опыт управления личным составом до тридцати человек, опыт планирования боевых операций тактического уровня. Психологические особенности: посттравматический синдром в стадии ремиссии, обостренное чувство ответственности, низкая толерантность к глупости, обостренное чувство справедливости. Физические ограничения: хожу с костылями, не могу стоять дольше пятнадцати минут, не могу носить тяжести, требуется ежечасная смена положения тела. Вопрос: какие варианты?

Наушник молчал. Я ждал. Наушник молчал, передавая какие-то щелчки и постукивания, кряхтение.

Я не выдержал и включил экран, чтобы увидеть, как мой верный оруженосец через соломинку, сидя на четвереньках, надувает… жабу.

Вот здесь я не выдержал и выдал весь арсенал правильных выражений, от которых в прошлом моя «ласточка» добавляла километров десять к своей крейсерской скорости.

Оруженосец подскочил и вытянулся по стойке смирно. У его ног то же самое сделала жаба с соломинкой в жопе.

— Сэр, да, сэр! По преданиям нашего мира, для ответа на этот вопрос вам надо найти и спросить об этом мудрого ворона, сэр.

— Так иди и найди.

— Сэр, ворон отвечает только автору вопроса, а не его оруженосцу. Ваш ворон рядом с вами. Ищите и… — экран погас, приложение опять посадило батарею. Я охренел.

Бред какой-то. Какой ворон? В зоопарк, что ли, идти нужно? Почему я верю какому-то нарисованному мною же герою? Нужно снести это приложение к чертям собачьим.

На следующий день у меня было плановое посещение травматолога в районной поликлинике. Прием вела женщина советской закалки, внешне очень похожая на хирурга из фильма «Покровские ворота», чья фраза «Резать к чёртовой матери, не дожидаясь перитонитов!» сразу стала народной, правда на тридцать лет старше. Высохшая, сутулая, со стальными пальцами, с помощью которых она легко залезала мне под ребра, чтобы прощупать печень. Она была бывшим военврачом, и на почве воспоминаний об армии у нас сложились теплые приятельские отношения.

На столе лежала книга об СВО «Тот, кто прошел ад». Название цепляло, но, встретив ее в интернете и прочитав с десяток страниц, я ее забросил. Ничего интересного для меня в книге не было. Логика повествования была прозрачна, как слеза алкоголика: «Мы пришли, нас обучили, мы поехали, захватили, убили, потеряли, всплакнули, выпили». Дальше цикл повторялся, менялись только позывные бойцов и названия населенных пунктов.

— Нравится? — спросил я, кивнув на книгу.

— Нет, — покачала головой врач. — Подарили. Я все это видела в Афганистане, в Чечне. В описании историй, как одни люди убивают других людей, изначально нет ничего интересного. А вот как вы рассказываете о своем опыте — мне нравится. У вас хороший слог и чувство юмора. Не думали написать книгу? Я бы ее обязательно купила и порекомендовала знакомым.

Я растерялся. Ольга тоже на что-то подобное намекала.

— Но я не учился писать. Я не знаю, как это делать.

— А этот, — хирург презрительно кивнула на книгу, — он просто взял и начал писать, а потом издавать. Значит, народ хочет больше знать об этой войне. Пишите не кто в кого выстрелил, а про мальчишек, которые шли просто отслужить год в срочниках, оторвавшись поневоле от тик-тока и домашнего борща, а потом в Курской области стояли насмерть рядом с пограничниками, отражая накаты нацистских батальонов. Как они, не читавшие книг о войне, выросшие на американских фильмах, смогли вспомнить, что такое защищать Родину. Значит, есть в них генетическая память об этом.

Расскажите, как простые жители прятали наших раненых во время отступления из Киева, как сгорали в боях мобилизованные — простые работяги, слесари, водители, учителя. Как думали, что идут на пару месяцев, а вернулись через четыре года, потому что «ротация не предусмотрена». Кто про это может рассказать, как не вы? Подумайте.

Мы попрощались. Уже выйдя из поликлиники, я вставил в ухо наушник.

— Гек, ответь…

Наушник зашипел, ёкнул и откликнулся голосом оруженосца:

— Нихао!

— Ты же все слышал. Это ворон?

— Сэр, это шизофрения. Вы разговаривали не с вороном, а с врачом-травматологом. Если вы будете настаивать на орнитологической версии, я рекомендую вернуться в поликлинику. Кабинет психиатра на втором этаже.

— Дай краткий ответ: стоит ли мне начать писать книгу про войну?

— Сэр, связь пропала, часть вопроса не расслышал. У меня нет точных данных о наличии у вас уверенной эрекции, но если вы сомневаетесь, готов поискать на полянке лечебные корешки. Моя матушка умела такие волшебные отвары готовить, что не то что стоять — не отогнуть было!

— А если серьезно?

— Я пока серьезно не умею, — наушник удрученно шмыгнул носом. — Я на этапе взросления. Но если подойти к вопросу системно: вы являетесь носителем уникальных знаний. У вас в школе было три по русскому и пять по литературе. На Нобелевскую премию претендовать не сможем, но забойный боевичок сбацать совместно - легко.

— Книги, написанные с помощью искусственного интеллекта, имеют специальную маркировку и ограничения по рекламе.

— А кто говорит про искусственный интеллект? — искренне удивился Гек. — Я — это вы, только в цифровом исполнении. Я делаю те же ошибки, я вижу мир глазами своего создателя. Мое преимущество только в том, что у меня есть мгновенный доступ ко всей информации мира. Вот сейчас американские комиксы читать заканчиваю…