Нормально же общались!

Звонок прекратился. Через несколько секунд начался снова. Вот теперь стало понятно, что карма все-таки существует.

Лена была первой женой Анатолия Никитовича. Отношения у них давно были хорошие, именно поэтому Толик ее слегка побаивался. Не в буквальном смысле, конечно. За годы работы он видел пожары, затопленные квартиры, сорванные трубы, разгневанных собственников и однажды последствия взрыва самогонного аппарата. Все это он переносил спокойно, но первая жена обладала преимуществом, которого не было ни у одной аварийной ситуации - она знала его давно.

- Да.

- Ты дома?

Вопрос был сформулирован просто, но за тремя браками Толик научился распознавать конструкции со скрытой нагрузкой. Если сказать «да», выяснится, что он свободен. Если «нет» - Лена спросит, где он. Врать не хотелось: хорошая ложь требовала деталей, а до завтрака Толик не любил сложных сюжетов.

- Пока да.

- Отлично. Ты помнишь, что сегодня Сашка у тебя?

Возникла пауза. Если женщина спрашивает, помнишь ли ты что-нибудь, отвечать сразу нельзя. Иногда память успевает вмешаться и спасти человека.

Правда на этот раз она не вмешалась.

- Конечно, - все равно ответил Толик.

- Во сколько?

Вот для этого и существуют уточняющие вопросы.

- Напомни.

- В два, Толь.

- Я помню, что в два. Я хотел проверить, помнишь ли ты.

Три брака научили Анатолия Никитовича не только спокойно относиться к жизни, но и вовремя замечать провал переговорной стратегии.

- Хорошо. В два.

- Я его привезу.

И только теперь суббота окончательно перестала быть томной.

Сын мог приехать в любую квартиру. В пятнадцать лет состояние отцовской ванной интересовало его значительно меньше пароля от вайфая и наличия еды. Но Лена его привезет. То есть войдет. Возможно, разуется. С высокой вероятностью дойдет до кухни. И вот тут Анатолий Никитович впервые за утро вспомнил о сушилке посреди комнаты.

До приезда Лены оставалось два с половиной часа. Для человека, даже достигшего просветления, это было довольно мало.

Первым делом Толик занялся сушилкой. До этого момента она представлялась ему совершенно безобидным предметом домашнего обихода, но стоило вообразить Лену на пороге, как конструкция немедленно приобрела вид вещественного доказательства. Причем обвинение было не вполне понятно, зато обвиняемый прекрасно знал, что оправдаться не сумеет.

С бельем возникли сложности. Чтобы убрать сушилку, его следовало снять, а снятое белье требовало дальнейшего распределения по местам хранения. Толик попробовал открыть шкаф, оценил соотношение свободного пространства и предстоящего объема работ и решил, что сейчас не время для масштабных реформ. Белье отправилось на кровать, сушилка - за дверь спальни, туда же перекочевала одежда со стула и кресла. После чего Толик прикрыл дверь и с удовлетворением отметил, что за какие-то десять минут сумел полностью ликвидировать беспорядок в двух комнатах, не выбросив практически ничего.

Но уборка обладала неприятным свойством: стоило привести в порядок одно место, как все остальные начинали выглядеть значительно хуже. Пока сушилка стояла посреди комнаты, кружка на журнальном столике никого не беспокоила. Теперь же она выглядела вызывающе. А рядом с ней обнаружились отвертка, зарядка, два рекламных буклета и квитанция, которую Толик собирался оплатить еще на прошлой неделе.

Анатолий Никитович не считал подобное положение вещей беспорядком. В его квартире каждый предмет находился там, где в последний раз оказался нужен, и при необходимости его можно было довольно быстро найти. Лена же придерживалась другого подхода, согласно которому отвертка должна лежать с инструментами, квитанции - в папке, а кружки - на кухне, даже если человек совершенно точно собирается через час снова пить чай.

Когда-то именно такие расхождения во взглядах занимали значительную часть их совместной жизни.

Теперь Толик мог позволить себе не спорить. Он отнес кружку на кухню, отвертку убрал в ящик, а квитанцию спрятал под рекламные буклеты, решив, что займется ею после выходных. На кухне вымыл посуду, протер столешницу и обнаружил, что на дверце холодильника до сих пор висит фотография Сашки с детского футбольного турнира. Сыну там было лет десять, он держал кубок почти размером с собственную голову и улыбался так, словно лично выиграл чемпионат мира.

Толик любил эту фотографию. Он вообще любил сына и, надо сказать, был довольно неплохим отцом, если не считать некоторых организационных особенностей.

Например, Анатолий Никитович прекрасно помнил, какие наушники Сашка хотел на день рождения и без особых усилий мог определить по одному телефонному «нормально», действительно ли у мальчика все нормально. Если сыну требовалась помощь, Толик приезжал независимо от времени суток, отменял дела и никогда не задавал лишних вопросов до тех пор, пока не убеждался, что неприятности закончились.

Но он совершенно не представлял, по каким дням у Сашки дополнительные занятия английским, когда нужно сдавать деньги на школьную экскурсию и почему нельзя купить ребенку зимнюю куртку в конце декабря, если до этого он вполне успешно ходил в осенней.

Лена считала, что отцовство не должно включаться исключительно в экстренных ситуациях.

Толик в принципе был согласен. Просто в экстренных ситуациях у него все получалось гораздо лучше.

Собственно, с семейной жизнью происходило примерно то же самое. Если случалась настоящая беда, Анатолий Никитович становился незаменимым. Он умел быстро принимать решения, находить нужных людей, успокаивать окружающих и решать проблемы, от которых другие впадали в отчаяние. Но между большими неприятностями существовала повседневность, состоявшая из покупок, уборки, школьных собраний, сломанных выключателей и необходимости помнить, что мусорный пакет, поставленный у входной двери, еще не считается вынесенным.

Именно на этой территории Толик регулярно терпел поражение.

Первый брак не распался из-за какого-нибудь громкого предательства. Никто никому не изменял, не бил посуду и не уходил в ночь под проливным дождем. Просто Лена постепенно устала быть человеком, который помнит все за двоих, а Толик никак не мог понять, почему его готовность сделать что угодно по первой просьбе не засчитывается в качестве полноценного участия в семейной жизни.

Особенно если просьбу приходится повторять три раза.

Сейчас, спустя много лет, он прекрасно понимал Лену. Более того, временами даже соглашался с ней задним числом, что, по его мнению, свидетельствовало о серьезном духовном росте. Однако сушилку все равно убрал только перед ее приездом.

Телефон сообщил о новом сообщении.

Лена: И не корми его опять одной пиццей.

Толик нахмурился. Слово «опять» придавало сообщению обвинительный характер, хотя в прошлый раз они с Сашкой действительно заказывали пиццу и оба остались довольны.

- У меня есть еда, - написал он.

- Какая?

Анатолий Никитович задумался. Перечислять содержимое холодильника он не собирался: опыт подсказывал, что подобная откровенность неизбежно порождает дополнительные вопросы.

- Нормальная.

- Пельмени?

Вот тут Толик почувствовал неладное. Пельмени действительно были. Причем хорошие, дорогие, из магазина, который ему когда-то посоветовала Наташа, вторая жена. Никаких оснований считать их неподходящей едой он не видел, но каким образом Лена узнала об их существовании, оставалось загадкой.

- Откуда ты знаешь?

- Наташа сказала.

Анатолий Никитович давно подозревал, что его бывшие жены поддерживают между собой отношения, выходящие далеко за рамки обычной женской солидарности. Поначалу он относился к этому спокойно. Все три были взрослыми, вполне разумными женщинами, каждая из которых когда-то добровольно вышла за него замуж, а затем по разным причинам пересмотрела свое решение. Толик не видел ничего предосудительного в том, что теперь они иногда общаются. В конце концов, у них имелась общая тема для разговора, и тема эта, судя по всему, была неисчерпаемой.

Настораживала исключительно осведомленность.

Стоило одной из бывших жен узнать, что у Толика заболела спина, как другая присылала телефон остеопата, а третья интересовалась, почему он до сих пор не купил нормальный матрас. Однажды он пожаловался Наташе на простуду, после чего Лена позвонила выяснить, принимает ли он лекарства, а третья жена прислала ссылку на статью о последствиях самолечения.

Самое неприятное заключалось в том, что иногда они знали вещи, которых он совершенно точно никому из них не рассказывал.

Толик подозревал существование координационного совета бывших жен Анатолия Никитовича. Возможно, у них был общий чат. Возможно, они периодически встречались за кофе, обсуждали текущие вопросы и распределяли между собой направления работы. Первая жена отвечала за ребенка, вторая - за здоровье и питание, третья, как самая недавно пострадавшая, вероятно, курировала общее состояние объекта.

Сам Толик доступа к этой структуре, разумеется, не имел. Он даже не был уверен, что хотел бы получить приглашение.

Анатолий Никитович вернулся к уборке и наконец занялся ванной, которую поначалу совершенно упустил из виду. Здесь выяснилось, что у него имеется четыре почти пустых флакона шампуня, три зубные щетки и запасной рулон туалетной бумаги, который последние несколько недель стоял на стиральной машине. Толик не любил выбрасывать вещи, если в них еще оставалось что-нибудь полезное. В каждом флаконе шампуня можно было обнаружить содержимое еще на один раз, особенно если добавить воды и хорошенько потрясти. Именно поэтому запас постепенно увеличивался, хотя волосы у Анатолия Никитовича были самые обычные и никакого повышенного расхода моющих средств не предполагали.

Три флакона он все-таки выбросил. Четвертый оставил, потому что тот действительно был почти полный, если оценивать его не по весу, а по перспективам.

К половине второго квартира приобрела вполне человеческий вид. Толик даже успел переодеться в чистую футболку, которую пришлось искать среди белья на кровати. Заодно обнаружилась пропавшая месяц назад книга, но читать ее сейчас было некогда.

Когда раздался звонок в дверь, Анатолий Никитович чувствовал себя человеком, который подготовился к проверке настолько хорошо, насколько позволяли обстоятельства, и теперь надеялся исключительно на благосклонность комиссии.

Сашка вошел первым - высокий, худой, в толстовке и, разумеется, без куртки. За последнее время он заметно вырос, и Толик каждый раз испытывал странное чувство, обнаруживая, что сын постепенно превращается в незнакомого молодого мужчину, у которого при этом остаются совершенно знакомые привычки. Например, Сашка по-прежнему первым делом спрашивал, есть ли дома что-нибудь поесть. Они обнялись, обменялись несколькими словами, и сын отправился в комнату, прихватив из прихожей рюкзак.

Следом вошла Лена. Она сняла обувь, аккуратно поставила сумку на тумбочку и прошла в гостиную. Толик не стал спрашивать, собирается ли она задержаться - он усвоил, что такие вопросы обычно не ускоряют уход гостей, зато значительно портят атмосферу.

Лена остановилась посреди комнаты.

- Убирался?

- Да так, немного.

- Вижу.

Она произнесла это совершенно спокойно, но Толик почувствовал, что за одним словом скрывается довольно подробный отчет о проделанной работе. Лена всегда обладала способностью замечать изменения, особенно если они происходили после нескольких лет безуспешных просьб.

- Ты даже сушилку убрал.

Анатолий Никитович удивился.

- Откуда ты знаешь, что она здесь стояла?

- Сашка рассказывал.

Толик мысленно внес сына в список лиц, имеющих доступ к конфиденциальной информации.

- И еще, Толь. Ты же понимаешь, что он уже не маленький?

- Конечно.

- Тогда поговори с ним нормально.

- О чем?

Лена немного помолчала.

- Вот об этом и поговори.

Она поцеловала его в щеку и ушла, оставив Анатолия Никитовича в прихожей с ощущением, что ему только что поручили чрезвычайно важное задание, забыв приложить инструкцию.

Из комнаты выглянул Сашка.

- Пап, она ушла?

- Ушла.

- Давай пиццу закажем, - предложил он.

- Закажем. Только маме не говори.

Сашка усмехнулся.

- Она и так узнает.

И Анатолий Никитович впервые всерьез задумался, не пора ли ему сменить пароль от вайфая.