Космобиология — это не наука?

— Это звучит... слишком просто.

— Простые вещи работают лучше сложных. Ты же инженер — должен знать.

Ким встал. Кивнул. Не улыбнулся — он вообще редко улыбался. Но плечи чуть расслабились. Храбров заметил.

— Через неделю зайди, — сказал Храбров. — Обсудим, как работает.

— Хорошо. — Ким дошёл до двери и остановился. — Капитан.

— Да?

— Спасибо, что не стали делать из этого проблему.

— Это не проблема, Ким. Это нормальная реакция нормального человека на ненормальную ситуацию.

Кореец кивнул и вышел. Храбров записал в журнал: «Кейс 47. Ким. ПТСР, хроническая фаза. Ночные панические атаки, 4–5 недель. Назначен метод когнитивной перезаписи через профессиональную фиксацию. Контроль через 7 дней. Прогноз осторожно положительный».

Он откинулся в кресле и потёр переносицу. Один готов. Следующий будет сложнее.

Томаш пришёл в девять пятнадцать — с опозданием на пятнадцать минут и с пятном машинного масла на щеке.

— Прости, капитан, задержался у фильтров. — Он плюхнулся в кресло, не дожидаясь приглашения. — Ты говорил, есть идея? По биоплёнке?

— Есть. — Храбров выдержал паузу. — Но сначала — другой вопрос. Когда ты последний раз спал больше четырёх часов?

Томаш нахмурился.

— При чём тут сон?

— При том, что ты третьи сутки живёшь в машинном отделении. Ешь там, спишь там, наверное, скоро начнёшь душ там принимать. Ким говорит, что ты отказываешься от помощи. Юки говорит, что ты пропустил два медосмотра. Радж говорит, что ты не появлялся в столовой три дня.

— У меня работа, — отрезал Томаш. — Фильтры сами себя не починят.

— Фильтры подождут. А ты — нет.

Томаш скрестил руки на груди. Защитная поза. Храбров знал её наизусть — видел десятки раз на Земле, у людей, которые приходили не по своей воле.

— Послушай, — сказал Храбров, меняя тон на более мягкий. — Я не собираюсь читать тебе лекцию. Я просто хочу понять: почему ты не можешь остановиться?

— Потому что если я остановлюсь — всё развалится.

— Что именно?

— Всё! — Томаш вскочил. — Фильтры, трубы, вентиляция, проводка — всё держится на соплях! Я чиню одно — ломается другое. Латаю второе — сыпется третье. Этот корабль уже два года нормально не обслуживали! Два года! Половина систем работает в аварийном режиме, запчастей нет, инструментов не хватает, и на весь корабль — два инженера! Два, капитан! Я и Ким!

Он замолчал, тяжело дыша. Храбров не перебивал. Ждал.

— Я боюсь, — сказал Томаш тише. — Боюсь, что если я лягу спать на восемь часов — за эти восемь часов что-нибудь откажет. И люди пострадают. Опять. Как тогда.

Вот оно. Храбров нашёл корень. Не переутомление. Не трудоголизм. Страх. Тот же страх, что у Кима, но вывернутый наизнанку. Ким боялся собственной беспомощности. Томаш боялся, что его беспомощность убьёт других.

— Томаш, — сказал Храбров спокойно. — Сядь.

Поляк сел. Руки дрожали.

— Ты помнишь, что произошло, когда ты пытался запустить резервное отопление?

— Конечно помню. Пальцы не гнулись. Ким упал рядом. Я не смог...

— Ты не смог, потому что температура была минус тридцать восемь. Ни один человек на Земле не смог бы. Это не твоя вина.

— Я знаю, что не моя вина. Умом — знаю. Но...

— Но тело не знает. Тело помнит момент, когда ты не смог повернуть вентиль. И теперь заставляет тебя крутить вентили двадцать часов в сутки, чтобы компенсировать тот единственный раз, когда не получилось.

Томаш смотрел на него. Глаза покраснели.

— Ты сейчас работаешь не на корабль, — сказал Храбров. — Ты работаешь на свой страх. И страх никогда не скажет «достаточно». Он всегда будет требовать ещё. Ещё одну проверку, ещё одну трубу, ещё одну бессонную ночь. Пока ты не упадёшь.

— И что мне делать? Забить на фильтры?

— Нет. Делать то, что делают хорошие инженеры: распределять нагрузку. Ты не один. Есть Ким. Есть Ингрид — она реакторщица, но аналитический склад ума у неё лучше, чем у нас с тобой. Есть Пьер — он геолог, но руки у него из нужного места. Научи их. Раздели ответственность. Если ты свалишься — корабль потеряет единственного главного инженера. Это рациональный аргумент, Томаш. Подумай над ним.

Томаш молчал. Долго. Потом выдохнул — длинно, со свистом, будто выпустил воздух из перекачанной шины.

— Я попробую, — сказал он. — Но не обещаю.

— Не нужно обещать. Нужно начать. Сегодня — восемь часов сна. Завтра — составим список задач, которые можно делегировать. Послезавтра — первое занятие для Пьера по обслуживанию фильтров.

— Пьер сожжёт фильтры к чертям.

— Значит, ты его научишь не сжигать.

Томаш фыркнул. Но это был живой фырк — не усталый, не злой. Почти смешок.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Восемь часов. Но если за эти восемь часов что-то рванёт — я скажу, что это ты виноват.

— Договорились.

Томаш вышел. Храбров записал в журнал: «Кейс 48. Томаш. Компульсивный гиперконтроль на фоне посттравматического чувства вины. Базовый страх: "если я остановлюсь, люди погибнут". Назначена программа делегирования ответственности. Ключевая задача: снизить субъективную незаменимость без потери самооценки. Контроль ежедневный, неформальный. Прогноз: при условии соблюдения режима сна — положительный в течение 2–3 недель».

Храбров закрыл журнал и откинулся в кресле. Два сеанса за утро. Два разных человека, два разных страха — и один корень: катастрофа, которая произошла два года назад и до сих пор жила внутри каждого из них.

Он открыл матрицу и посмотрел на оставшиеся точки. Карлос — яркая, подвижная, но с участившимися всплесками агрессивного юмора. Маска весельчака, за которой пряталась тревога. Храбров пока наблюдал, не вмешиваясь. Карлос был из тех, кто закрывается от прямого разговора и открывается только в действии. Его нужно загрузить работой, которая даст ему ощущение ценности, — и ждать, пока он сам заговорит.

Анна — отдельная история. Храбров выделил её точку на матрице. Связи с экипажем восстанавливались, но одна нить оставалась напряжённо-жёлтой: связь с ним самим. Бывший командир и новый капитан. Она не боролась за власть — она боролась за идентичность. Кто она теперь? Пациентка? Советница? Пенсионерка? Храбров знал, что этот вопрос мучает её сильнее, чем больные ноги. Но лезть к ней с терапией было нельзя — Анна Волкова скорее откусит себе руку, чем признает, что ей нужна помощь психолога. С ней нужно было работать иначе. Дать ей роль. Настоящую, не декоративную. Но какую — он пока не решил.

Сара — зелёная точка. Стабильная, целеустремлённая, погружённая в работу. Но Храбров заметил кое-что в её поведении за последние дни: она стала задерживаться в лаборатории допоздна, стала избегать общих ужинов, стала проверять логи БКВ с одержимостью, которая не вписывалась в рабочую необходимость. Она что-то искала. Или от чего-то пряталась. Пока Храбров не знал, от чего именно, — но взял на заметку.

Он закрыл матрицу. За стеной приглушённо звучала гитара Диего. В столовой звенела посуда — Марко готовил обед. Где-то в машинном отделении гудели насосы, и Храбров представил, как Томаш, скрепя сердце, уходит из отсека в свою каюту. Восемь часов сна. Может быть, первый полноценный отдых за неделю.

Храбров посмотрел на часы. Десять утра. Через два часа — обед. После обеда — обход. Вечером — наблюдение за Карлосом в столовой: как шутит, с кем сидит, как реагирует на Пьера.

Обычный день космопсихолога. Обычная работа — невидимая, тихая, бесконечная. Как починка труб, только внутри людей.

Он встал, выключил терминал и вышел из кабинета. В коридоре пахло чем-то похожим на жареный лук. Марко экспериментировал. Значит, вечером будет весело.

Два дня Сара жила в раздвоенном режиме.

Днём — ферма. Она приходила к Раджу в шесть утра, брала пробы из тестового лотка, несла в лабораторию, смотрела в микроскоп. Бактерии приживались медленно — культура росла, но не так быстро, как она рассчитывала. Радж молча стоял рядом, скрестив руки на груди, и каждый раз задавал один и тот же вопрос:

— Ну?

— Пока рано говорить, — отвечала Сара.

— У тебя три дня.

— Я помню.

Днём она была биологом. Учёным. Человеком, который решает конкретную, понятную задачу с измеримым результатом.

Ночью — другое.

Ночью она сидела в лаборатории перед экраном и листала логи Биологического Комплекса Восстановления. Стандартный доступ хранителя позволял ей видеть текущие показатели и базовую историю: температура, давление, состав раствора, уровень криопротекторов. Всё в норме. Всё зелёное. Всё идеально.

Кроме одной строчки.

Сегмент С-7. Скачок температуры на одну десятую градуса. Доли секунды. За день до катастрофы.

Она видела эту строчку уже третью ночь подряд. Пересматривала, перепроверяла, сравнивала с соседними датчиками. Ничего. Никаких подтверждений. Никаких объяснений. Просто крошечная аномалия, которая могла быть ошибкой датчика.

Но Сара не верила в ошибки датчиков. Не в БКВ. Не в системе, которую тестировали пять лет.

И рядом с аномалией в журнале доступа стояла фамилия. Митчелл.

На третью ночь она поняла: стандартного доступа не хватает. Она видела верхушку айсберга, но не могла заглянуть под воду. Ей нужны были системные журналы контроллеров — те, что фиксировали каждую команду, каждый запрос, каждое открытие и закрытие шлюза. Если Митчелл что-то делал в сегменте С-7 — системные журналы покажут, что именно.

Но доступ к ним был только у капитана.

Утром Сара направилась к кабинету Храброва. По дороге столкнулась в коридоре с Пьером — он нёс моток кабеля на плече и насвистывал что-то французское.

— Доброе утро, мадемуазель учёная, — сказал он с преувеличенным поклоном, насколько позволял моток кабеля. — Куда так рано?

— К капитану.

— О, серьёзный визит. По поводу бактерий?

— По поводу работы.

— Бактерии — это и есть твоя работа. Или у тебя появилась вторая? — Пьер прищурился с любопытством.

— У всех нас здесь по три работы, Пьер. Ты же сам вчера чинил проводку, хотя ты геолог.

— Я чинил проводку, потому что Томаш наконец-то лёг спать. — Пьер усмехнулся. — Между прочим, Храбров велел ему отдыхать. И знаешь что? Он послушался. Впервые за месяц.

— Храбров умеет убеждать.

— Храбров умеет пугать. Мягко, интеллигентно, но пугать. — Пьер переложил кабель на другое плечо. — Ладно, беги. Увидимся за обедом?

— Увидимся.

Пьер пошёл дальше, насвистывая. Сара смотрела ему вслед секунду дольше, чем нужно. Потом тряхнула головой и постучала в дверь кабинета.

Глава 4. Доступ

Храбров сидел перед голографической картой звёзд. Когда Сара вошла, он не обернулся — только кивнул на кресло напротив.

— Садись.

Сара села. Перед ней на столе мерцала синим светом карта — крошечная точка «Надежды» ползла по пунктирной линии к далёкой звезде. До Кеплера-442b оставалось ещё тридцать шесть лет. Сара поймала себя на мысли, что в этой точке — вся их жизнь. Больше у них ничего нет.

— Мне нужен полный доступ к логам БКВ, — сказала она без предисловий.

Храбров наконец повернулся. Посмотрел на неё долгим взглядом. Он умел смотреть — не как начальник оценивает подчинённого, а как человек, который привык читать лица раньше, чем услышит слова.

— Ты хранитель комплекса. У тебя есть доступ.

— Не полный. Я вижу текущие показатели и стандартную историю. Но есть глубинные логи — системные журналы контроллеров, записи с каждого датчика в отдельности, история доступа к сегментам. Мне нужен доступ к ним.

— Зачем?

Сара замялась. Всего на секунду — но Храбров заметил. Он всегда замечал.

— Хочу проверить одну гипотезу, — сказала она. — По поводу фермы. Возможно, проблема не только в бактериях, но и в том, как система хранила семена до старта. Мне нужно посмотреть логи загрузки.

Это было не совсем враньё. Но и не совсем правда. И Храбров это видел — Сара была уверена. Но он не стал давить. Не сейчас.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я открою тебе доступ. Но с условием.

— С каким?

— Мне нужна твоя помощь.

Он встал, подошёл к стене, где висела общая схема «Надежды». Коснулся пальцем — схема подсветилась голубыми линиями. Система рециклинга, энергосеть, вентиляция, гидропоника — всё переплеталось в сложный узор.

— Вот здесь, — он указал на переплетение линий в четвёртой секции, — система рециклинга воды. Томаш и Ким бьются с ней третьи сутки. Плёнка забивает фильтры быстрее, чем они успевают их менять. Ты вчера сказала про биологический контроль. Я подумал над этим.

— И?

— И хочу, чтобы ты попробовала.

— Томаш будет против.

— Томаш сейчас спит. Впервые за трое суток. Когда проснётся — я поговорю с ним.

Сара кивнула. Она понимала ставки: если метод сработает — она станет не просто хранителем БКВ, а незаменимым специалистом. Если не сработает — потеряет авторитет, который ещё толком не заработала.

— Доступ к логам БКВ будет через час, — сказал Храбров. — Иди работай.

Из кабинета Храброва Сара направилась на ферму. Радж возился с тестовым лотком — менял положение ламп, поправлял трубки подачи раствора. Он делал это с такой тщательностью, будто от угла наклона лампы зависела судьба человечества. В каком-то смысле так оно и было. Если урожай погибнет, то гибель всех людей на корабле будет вопросом ближайшего времени.

— Как дела? — спросила Сара.

— Всё то же. — Радж выпрямился, потёр поясницу. — Не растут. Не умирают. Висят в промежуточном состоянии.

Сара взяла пробу раствора из лотка маленьким шприцем и перенесла в пробирку.

— Я посмотрю под микроскопом.

— Смотри, — буркнул Радж. — Только не навреди. И вот ещё что...

Он замолчал, будто решая, стоит ли говорить.

— Я тут покопался в своих старых записях, — сказал он наконец. — Нашёл данные эксперимента на Луне. С теми бактериями. Может, тебе пригодится — чтобы не наступить на те же грабли.

Он протянул ей планшет с файлами.

Сара взяла. Внутри шевельнулось тёплое чувство — Радж не просто уступил. Он пытался помочь.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. Просто не погуби мой урожай.

В лаборатории Сара поставила пробирку в анализатор. Пока аппарат гудел, обрабатывая образец, она открыла записи Раджа.

История была поучительной. Десять лет назад, на лунной базе «Артемида-7», Радж внёс в гидропонную систему культуру азотфиксирующих бактерий. Первые две недели всё шло отлично: растения ускорили рост, урожайность выросла на сорок процентов. А потом бактерии мутировали. Они адаптировались к питательному раствору, перестроили метаболизм и начали потреблять азот вместо того, чтобы фиксировать его. Растения голодали. Радж заметил слишком поздно — когда листья начали желтеть массово. На восстановление ушло полгода.

«Вывод: бактерии, полезные в открытой почве, могут стать паразитами в замкнутой системе, — написал Радж в конце отчёта. — Использовать с осторожностью. Только после длительного тестирования».

Сара задумалась. Её штамм был другим. Pseudomonas fluorescens не фиксировал азот — он растворял фосфаты. У него не было причины мутировать в агрессивную форму, потому что его источник питания был ограничен. Но Радж тоже так думал про свои бактерии.

— Хорошо, — сказала она вслух. — Значит, буду тестировать дольше.

Анализатор пискнул, сообщая о завершении работы. Сара посмотрела на экран.

Результат был ожидаемым: бактерий в образце почти не было. В нормальной гидропонике микроорганизмы исчисляются миллионами на миллилитр. Здесь — считанные единицы.

— То есть растения голодают, — сказала она в никуда. — Нет симбионтов — нет усвоения. Они едят, но не могут переварить.

В дверь постучали. Вошёл Пьер.

— Не отвлекаю?

— Нет. Заходи.

Пьер подошёл к столу, заглянул в микроскоп с видом человека, который понятия не имеет, на что смотрит, но изо всех сил делает вид, что разбирается.

— Что на этот раз?

— Бактерии. Вернее, их отсутствие.

— А, — Пьер понимающе кивнул. — У меня на Земле был случай. Мы работали с замкнутой экосистемой на полигоне во Французской Гвиане. Там тоже всё росло плохо — пока кто-то не догадался добавить культуру бактерий из местного леса. Через две недели растения пошли в рост.

— Через две недели?

— Ну да. Биология не терпит суеты.

Сара задумалась. Две недели — это дольше, чем она рассчитывала. Храбров дал ей пять дней.

— Твоя история может пригодиться, — сказала она. — Расскажешь Раджу?

— Радж мне не поверит. Он считает, что геологи только камни умеют считать.

Сара усмехнулась. Пьер присел на край стола — непринуждённо, по-домашнему. Она заметила, что с ним рядом ей легче дышать. Не потому, что он говорил что-то особенное, — а потому что он умел заполнять тишину так, что она переставала давить.

— Знаешь, — сказал Пьер, вертя в руках пустую пробирку, — я иногда думаю: если бы на Земле кто-то сказал мне, что я буду чинить проводку на космическом корабле, летящем к другой звезде, — я бы решил, что он свихнулся.

— А ты жалеешь, что полетел?

Пьер помолчал. Перестал вертеть пробирку.

— Нет, — сказал он серьёзно. — Ни секунды. Здесь... здесь я нужен. На Земле я был одним из тысячи геологов. Здесь я — единственный.

— Ты не единственный геолог на корабле, — поправила Сара. — Есть ещё трое в криосне.

— Они спят. А я — нет. Значит, пока я единственный. — Он подмигнул. — И единственный, кто приносит тебе пробирки обратно, вместо того чтобы ронять их в коридоре.

— Ты ни разу не приносил мне пробирки.

— Значит, начну. — Он спрыгнул со стола. — Ладно, пойду. Томаш проснулся и, судя по звукам, уже ищет, что я сломал за ночь.

— Спасибо, Пьер.

— Обращайся. — Он направился к выходу, но остановился. — И знаешь что? Не дай им себя задвинуть. Ты права насчёт бактерий. Я это нутром чую.

— Нутром?

— Ну да. — Он почесал затылок. — Геологическое чутьё. Мы им камни находим, а людей — реже. Но ты — правильный человек.

Он вышел.

Сара осталась одна. Экран терминала мигнул — пришло уведомление. Храбров открыл ей полный доступ к логам БКВ.

Она посмотрела на часы. Обед через два часа. Два часа — это много. Достаточно, чтобы начать копать.

Она открыла системные журналы контроллеров сегмента С-7. Данные загружались медленно — файлы были объёмными, хранились в архивном формате. Терминал натужно гудел.

Первые записи были рутинными. Калибровка датчиков, плановые проверки, автоматические отчёты ИИ. Всё стандартно. Всё скучно. Сара листала страницу за страницей, не находя ничего необычного.

А потом нашла.

За месяц до катастрофы. Запись в журнале доступа: «Внеплановая проверка. Ответственный — доктор Ф. Митчелл. Время: 02:47 по корабельному времени. Длительность: 14 минут».

Два сорок семь ночи. Внеплановая проверка. Четырнадцать минут.

Сара полистала дальше. За две недели до катастрофы — ещё одна запись. Снова Митчелл. Снова ночью — три двенадцать. Снова внеплановая. Длительность — одиннадцать минут.

И за день до катастрофы — третья. Та самая, которую она видела раньше. Но теперь, с полным доступом, она видела больше. Не просто «плановая проверка», а детальный лог: Митчелл открыл панель управления сегмента С-7, запросил диагностику криоконтура, изменил параметр давления на 0,02 атмосферы и вернул обратно через сорок секунд.

Изменил и вернул. Зачем?

Сара почувствовала, как холодеют руки. Она знала этот приём. На Земле, в лаборатории, так проверяют реакцию системы на внешнее воздействие. Меняешь параметр — смотришь, как система отреагирует — возвращаешь на место. Это называется «зондирование». Так инженеры тестируют оборудование перед калибровкой.

Или так кто-то проверяет, можно ли вывести систему из строя, не оставив следов.

Сара закрыла файл. Руки дрожали.

Она открыла досье Митчелла — теперь ей был доступен полный файл, не только биографическая справка. Образование, публикации, послужной список. Всё безупречно. Гарвард, Кембридж, три патента, две премии. Идеальный учёный.

Но на предпоследней странице досье была пометка, которую Сара раньше не видела. Маленькая, серая, почти незаметная сноска: «Примечание отборочной комиссии. Первичная заявка отклонена 14.03.2065. Повторная заявка принята 28.09.2065 после смены председателя комиссии (приказ 417-К от 15.09.2065)».

Отклонён. А потом принят — через две недели после смены руководства.

Сара закрыла досье. Посидела минуту, глядя на пустой экран. Потом открыла ещё один файл — список членов отборочной комиссии. Нашла приказ 417-К.

Старый председатель: профессор Ли Чженьхуа, Пекинский университет. Причина замены: «по состоянию здоровья».

Новый председатель: доктор Ральф Эванс, Массачусетский технологический институт.

Сара набрала в поисковике корабельной базы данных: «Ральф Эванс». Результатов было немного — база содержала только файлы, загруженные перед стартом. Но одного результата хватило.

Совместная публикация: «Эванс Р., Митчелл Ф. Генетическая оптимизация криорезистентности у растений семейства Brassicaceae. Journal of Applied Cryobiology, 2063».

Соавторы.

Человек, который заменил председателя комиссии, был соавтором Митчелла. И через две недели после назначения — Митчелл прошёл отбор.

Сара выключила терминал. Встала. Прошлась по лаборатории, потирая виски.

Это могло быть совпадением. Учёные публикуются вместе, это нормально. Комиссии меняют председателей, это тоже нормально. Внеплановые проверки БКВ ночью... ну, может, человек не мог уснуть.

Но три визита. Ночью. К одному и тому же сегменту. С зондированием параметров. За месяц до катастрофы, которая чуть не убила всех.

Это не совпадение. Это паттерн.

Сара посмотрела на часы. До обеда — сорок минут. Нужно было идти в столовую, сидеть за общим столом, улыбаться, слушать шутки Пьера и ворчание Томаша. Нужно было делать вид, что всё нормально.

А потом — вечером — она пойдёт к Храброву. И расскажет всё.

Обед прошёл шумно. Марко приготовил рагу из свежих овощей — первый урожай с восстановленной фермы. Радж сидел с видом сурового фермера, принимающего комплименты: кивал, бурчал «ничего особенного», но было видно, что ему приятно.

Карлос, сидевший напротив Сары, был в ударе. Он рассказывал историю о том, как на лунной базе кто-то перепутал контейнеры и вместо удобрений засыпал в грядки стиральный порошок.

— Представляешь, — хохотал он, размахивая вилкой, — помидоры выросли чистые! Прямо сверкали! Есть их, правда, было нельзя...

Все смеялись. Даже Ингрид подняла голову от своего вечного планшета.

Сара смеялась тоже — но глубинными мыслями была далеко. В логах. В досье. В ночных визитах Митчелла к сегменту С-7.

Пьер, сидевший слева от неё, наклонился и тихо спросил:

— Ты в порядке?

— Да. Просто устала.

— Ты каждый день «просто устала». Может, попробуешь «просто отдохнуть»?

— Может, попробую.

— Вечером будем смотреть фильм в рекреационном зале. Диего нашёл в базе старую французскую комедию. С субтитрами, правда, но я могу переводить.

— Переводить комедию — это как объяснять шутку. Перестаёт быть смешно.

— Зависит от переводчика, — Пьер улыбнулся. — Я очень смешной переводчик.

Карлос, сидевший напротив, перехватил их разговор. Его улыбка чуть дрогнула — на долю секунды, — но он тут же вернулся к своей истории про порошок и помидоры.

Сара заметила эту дрожь. И поняла, что Карлос тоже заметил — и Пьера, и её, и расстояние между их локтями за столом.

Вечером, когда экипаж разошёлся по каютам и рекреационному залу, Сара постучала в дверь Храброва.

В кабинете было полутёмно. Храбров сидел перед выключенной голограммой, пил чай из металлической кружки. Выглядел уставшим — но когда он не выглядел уставшим?

— У меня есть кое-что, — сказала Сара. — Серьёзное.

— Садись, — сказал Храбров.

Она села и открыла планшет. Следующие двадцать минут она выкладывала всё: три ночных визита Митчелла к сегменту С-7, зондирование параметров давления, совпадение по времени с аномалиями на датчиках, историю с отборочной комиссией, соавторство Эванса и Митчелла.

Храбров слушал молча. Не перебивал. Не задавал вопросов. Только пил чай — маленькими глотками, будто отмерял время.

Когда Сара закончила, он поставил кружку.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.

— Что Митчелл, возможно, целенаправленно тестировал уязвимости БКВ. Или готовил саботаж. Или работал на кого-то, кто хотел...

— Остановись, — мягко сказал Храбров. — Ты перескакиваешь от данных к выводам. Это опасно. Особенно в замкнутом коллективе, где любое подозрение может взорвать всё.

— Я не собираюсь никому рассказывать.

— Знаю. Но ты уже рассказала мне. А я — капитан. И теперь я обязан что-то с этим делать.