Седьмая функция совести

— Видел.

— Меня уже вызывали к суперинтенданту. Ему звонили из офиса мэра. Хотят знать, есть ли основания для официального предупреждения населению — что-то вроде «избегайте контактов с незнакомыми веществами», хотя мы понятия не имеем, о каком веществе вообще может идти речь, если оно вообще существует.

— Скажите ему правду, — сказал Томас. — У нас нет доказательств преступления. У нас есть биохимическая аномалия, которую я пока не могу объяснить.

— «Пока не могу объяснить» — это ровно та фраза, которая появится на первой полосе завтра утром, если я произнесу её кому-нибудь кроме вас, — ответила Вэнс. — Люди не любят неопределённость, доктор Эдриан. Особенно когда речь о собственной безопасности. Дайте им неопределённость, и они придумают объяснение сами — обычно куда хуже, чем правда.

Она была права, и он это понимал, но правда, держащаяся им при себе, — та, что вертелась у него в голове всё настойчивее с каждым новым случаем, — была не тем видом правды, что могла бы кого-либо успокоить. Он не сказал ей этого вслух. Вместо этого он спросил, что она собирается говорить суперинтенданту.

— Что расследование продолжается, — ответила Вэнс. — Что мы рассматриваем все версии. Обычная формула, ничего не значащая и потому безопасная. Постараюсь выиграть нам обоим немного времени, прежде чем от нас начнут требовать конкретики, которой у нас пока нет.

Когда он повесил трубку, Прия всё ещё стояла в дверях кабинета, явно не уверенная, стоит ли задавать вопрос, давно, судя по её лицу, вертевшийся у неё на языке.

— Что, если это действительно на нас нападают? — спросила она наконец. — Что, если журналисты правы, и это не биология, а что-то, что кто-то делает специально?

— Тогда я не смог бы объяснить, откуда у жертв идентичный биохимический маркер за годы до смерти, — сказал Томас. — Яд не оставляет следов за десятилетие вперёд. А у всех троих, судя по архивным данным, этот процесс шёл давно, задолго до того, как кто-либо мог их отравить.

— Тогда что это?

Он посмотрел на неё, на её открытое, обеспокоенное лицо, и в который раз поймал себя на том, что она заслуживает ответа честнее, чем тот, что он готов был ей сейчас дать.

— Не знаю, — сказал он вместо этого. — Но не то, о чём пишут газеты.

Она кивнула, не до конца удовлетворённая, и вышла, оставив его одного с распечатками заголовков, разложенными на столе, — «СИНДРОМ ИКАРА», снова и снова, буквами разного размера и разной степени истеричности, ни один из них не был даже отдалённо близок к правде, и ни один, как он понимал уже тогда, не заставит его отказаться от того, чтобы найти эту правду самому, чего бы это ни стоило.

Часть 2. Оценочная функция

«Ни один виновный не может быть оправдан перед судом собственного сердца, даже если он избежал верёвки и судейского кресла». — Ювенал

Глава 6

Отдел тяжких преступлений занимал третий этаж здания на Виктория-стрит, слишком нового и слишком стеклянного, чтобы вписаться в окружающую его викторианскую застройку, — и Томас, поднимаясь на лифте, невольно вспомнил, что его собственная прозекторская выглядела почти древностью на фоне этой отделанной алюминием функциональности. У входа посетителей встречал терминал самостоятельной регистрации, показавшийся Томасу до странного неуместным — будто здание, где расследуют убийства, не могло обойтись без тех же вежливых, безликих технологий, что встречали посетителей в любом современном офисе. Вэнс встретила его у лифта и провела через open space, где десяток детективов сидели за компьютерами, ни один из них не поднял взгляда, когда они проходили мимо, — привычка людей, чья работа приучила их не отвлекаться на движение вокруг.

Комната для совещаний оказалась маленькой, без окон, с одним столом и стеклянной стеной, за которой виднелся коридор. На стене висела пробковая доска, утыканная старыми объявлениями о профсоюзных собраниях и потерявшимися зонтиками, — деталь настолько обыденная, что казалась почти издевательской на фоне того, что предстояло здесь обсудить. Вэнс разложила три папки на столе так, как раскладывают карты перед игрой, в которой уже устали блефовать.

— Дэвид Морроу, — сказала она, открывая третью. — Основал компанию, которая делает алгоритмы кредитного скоринга для банков. Но начинал он не один. Соучредителем и научным руководителем всего проекта на первых порах был профессор Алан Гриви — тот, кто, собственно, придумал саму математическую модель, ещё когда Морроу был его аспирантом в Империал-колледже.

Она разложила перед ним распечатку из открытых судебных материалов.

— За полгода до раунда финансирования, оценившего компанию в семьсот миллионов, между ними случился конфликт: Гриви настаивал, что модель нужно доработать, потому что она систематически занижает рейтинг заявителям из бедных районов — не по расе, не по документам, просто по почтовому индексу, коррелирующему с тем и другим. Морроу решил, что доработка отложит раунд на год и обрушит переговоры с инвесторами. Совет директоров, который он сам же и собрал из лояльных людей, размыл долю Гриви до символической через дополнительную эмиссию — формально законно, формально в интересах компании — и вывел его из проекта под предлогом «творческих разногласий».

— Что стало с Гриви?

— Судился три года. Проиграл — юристы Морроу оказались лучше. Потерял дом, потерял кафедру, потому что университет не любит профессоров, которые судятся с собственными бывшими студентами и мелькают в прессе как неудачники. Умер от инфаркта восемь месяцев назад, за месяц до того, как акции компании Морроу выросли втрое.

Томас слушал, не перебивая, и по мере того как она говорила, узнавал в истории Морроу ту же архитектуру, что и в истории Ратленд: решение, юридически безупречное, экономически оправданное, и один человек, принесённый ему в жертву без злого умысла — просто потому, что так было эффективнее. Он поймал себя на том, что уже не делает пометок — обычная для него часть любой беседы, — просто слушает, и понял, что впервые за долгое время его больше занимает не медицинская сторона дела, а человеческая.

— Родственники Гриви есть? — спросил Томас. — Кто-то, у кого был бы мотив?