Салангана. История одной любви

Пока его подключали, девушка-лисичка переглядывалась с Тэ-Ёном, совершенно не замечая кривляющегося жнеца. Но стоило ей опустить пальцы на струны, как совершенно все, что происходило вокруг, перестало иметь для меня значение.

Сердце пропустило удар.

Я знала, как назывался этот инструмент.

Точнее, я вспомнила.

Каягым.

Я не могла знать этого, но слово само вспыхнуло сверхновой в моем сознании. И когда снова зазвучал надрывный голос Тэ-Ёна, к глазам подступили непрошеные слезы, а мысли заволокло липким туманом. Все из-за того, что первое произнесенное певцом слово отдалось эхом на фоне дребезжащего и переливчатого звука каягыма.

Салангана.

Я знала это слово, но не могла вспомнить, откуда. Стоило Тэ-Ёну только произнести его, как все в душе взорвалось такой волной боли, что я схватилась за сердце, сползая по стене на пол. Я была не в силах заставить себя отвернуться от Тэ-Ёна, которого из этого положения могла видеть только с большого экрана.

Я смотрела, впитывая в себя каждое его движение, словно губка.

И не могла оторвать взгляда.

Красивые миндалевидные глаза были прикрыты, словно вспоминали что-то из давнего прошлого своего хозяина. Тихий голос лился из динамиков с таким проникновенным страданием, что я была уверена: никто в зале не смог бы остаться равнодушным. На фоне одиноко звучащего инструмента в руках умелой рыжеволосой девушки это ударяло по нервам так, словно с неба грянули раскаты грома. А затем воздействие усилилось, когда особенно высокие ноты стала поддерживать гитара, завывая так, словно превратилась в одинокого волка посреди лесной чащи. И когда проворные женские пальцы, вторя ей, задевали струны особенно эмоционально, моя душа улетала вместе с ними.

Что ей нужно было отыскать?

Что она успела позабыть?

Почему я так сильно реагировала на эту композицию?

Дышать получалось через раз. Я принялась ударять кулаком по груди и растирать ее костяшками пальцев, пытаясь протолкнуть хоть каплю кислорода в легкие. Как же это было дико: одновременно задыхаться и от рыданий, и от недостатка воздуха.

Что со мной сделал этот чертов Он Тэ-Ён?

Почему мне так хотелось броситься к нему на сцену?

В его…объятия.

Когда камера плавно отъехала от мужчины и стала показывать его на отдалении, я поняла, что не могу оторвать взгляда от мужских рук, нежно обнимающих микрофон. И когда ладонь Тэ-Ёна вспорхнула вверх, длинные музыкальные пальцы начали рисовать в воздухе женский силуэт так, словно ласкали любимую.

Понять это смог бы не каждый.

Только тот, кто уже однажды видел это.

Тот, кто однажды…ощущал эти шершавые пальцы на себе.

Голова взорвалась новой вспышкой боли. Сознание окончательно заволокло туманом, и смотреть на Тэ-Ёна стало невыносимо. Я поняла, что мне нужно бежать отсюда, сломя голову.

Но как же Вася? Она же останется здесь одна и потеряет меня. Ничего, я не буду уходить далеко. В крайнем случае, отправлю ей сообщение, когда приду в себя. Лишь бы не видеть больше этого странного кореюнца.

Как раз в тот момент, когда я собрала мысли в кучку и поднялась на дрожащих ногах с пола, толпа выплюнула еще одно действующее лицо, от вида которого меня поначалу бросило в дрожь.

Жнец.

Жнец откуда-то узнал, что я в курсе его особенностей, и пришел за мной.

Но когда поля шляпы поднялись и на меня взглянули пронизывающие и почти черные глаза, я испытала не только страх, но и всепоглощающую ненависть. Словно мы уже были когда-то знакомы с этим человеком, но я упустила из вида огромный пласт своей памяти. А мужчина, в отличие от меня, был посвящен во все детали.

Он холодно улыбнулся, и от его ухмылки у меня перед глазами заплясали цветные круги. Вскрикнув, я бросилась бежать, не разбирая дороги.

Подальше от устрашающего жнеца смерти.

Подальше от толпы, плененной звуком каягыма.

И подальше от этого Тэ-Ёна, который исполнял самую трогательную в мире песню.

***

— Что случилось на концерте?

Тэ-Ён устало опустился в кресло напротив гримерного зеркала, когда в комнате появился Джин-Хёк.

— Этот выросший ребенок Кан-Сун своим появлением напугал одну из девушек в зале, и она сбежала в неизвестном направлении. У нее в ВИП-зоне оказалась подруга, которая говорит по-кореюнски и уже попыталась довести меня до нервного припадка. Нужно найти девушку, иначе ее подруга выпьет из меня все соки. Я забежал к тебе ненадолго, чтобы справиться о самочувствии. Мне показалось…что сегодня было не так, как всегда.

— Мне тоже. Но, кажется, действительно просто показалось.

— Ты справишься? Ты довольно бледен после выступления.

Тэ-Ён отмахнулся:

— Не обращай внимания. Скоро пройдет. Найдите девушку и принесите от моего имени самые глубокие извинения. Если нужно, я сам выйду к ней, просто позвони — и я подойду.

— Думаю, мы справимся, — кивнул его верный соратник. — Отдыхай. Мы скоро будем собираться обратно домой.

Когда Джин-Хёк снова вышел, Тэ-Ён тяжело вздохнул. Для него возвращение домой означало то же самое, что и подписание смертного приговора. Дух дракона становился все сильнее, и у Тэ-Ёна больше не оставалось времени на то, чтобы найти воплощение О-Лин в этой жизни. Хотя почему — в этой? Для него существование в тоске и одиночестве никогда не прекращалось. Его сделали бессмертным — но только до того момента, пока не вырастет за счет его энергии новый золотой дракон. Затем человек станет не нужен и отправится на долгожданное перерождение.

Если задуматься… Великий мудрец заключил с ним весьма полезную сделку.

А ведь Тэ-Ён правда что-то почувствовал на сегодняшнем концерте. Когда он случайно обратился взглядом к толпе, то заметил, как сквозь нее по направлению к выходу пробирается девушка в белом свитере. На фоне остальных поклонниц — ярких, восторженных, что-то яростно выкрикивающих — этот образ заставил его подумать о плачущем ангеле. И Тэ-Ён выплеснул силу дракона снова.

Ему ведь даже пришел ответ — волна боли и надежды такой силы, что сам чуть не задохнулся. Но он не мог перестать исполнять песню о любимой салангане: воспоминания об О-Лин — единственное, что еще хоть как-то держало его на плаву и помогало не утонуть в пучине беспамятства и одиночества.

Но после песни стихло и это. И Тэ-Ён, сердечно попрощавшись с фанатами, обещал выйти на автограф-сессию чуть позже. Для этого ему нужно было переодеться и немного освежиться, чем он и занялся, отправившись в гримерную.

Небольшая и неприметная дверь вела в душевую. Когда он смыл с себя воспоминания о концерте, на душе немного полегчало. Пока он одевался и искал новую белую рубашку, чтобы с улыбкой выйти к поклонникам, мысли устремились в далекое прошлое. В тот момент, когда он справедливым возмездием ворвался в императорский дворец, чтобы узнать о судьбе О-Лин.

Император пил и никого не подпускал к себе вот уже несколько дней. По обрывистым рыданиям генерал понял, что его любимой больше нет в живых, но и сам правитель не был этому рад.

— Я хотел ее позора, но не смерти. Я не убийца и не отдавал такого приказа. Мы должны были объединить два государства, а не посеять еще больше раздора. Свою вину я понесу с достоинством. Но я проклял вас обоих, и вам никогда больше не бывать вместе.

Генерал понял, что жизнь О-Лин оборвалась благодаря чьей-то злой воле. На кухне нашелся мальчишка-оборванец, который подглядывал за купанием молодой госпожи и видел, как покончили с ее жизнью. Он-то и поведал, что лезвие кинжала вошло под ключицей молодой госпожи, и ужас на лице ребенка не позволил генералу сомневаться в его словах.

Проклятье стало действовать в тот момент, когда с их жизнями было покончено, а значит, завязалось на предмет, с помощью которого убили О-Лин. Таково уж было предназначение злой воли: концентрироваться в материальных предметах. Именно после их уничтожения рассеивалось наложенное заклинание.

Но мальчик ничего не знал о судьбе кинжала после того, как тело неудавшейся императрицы было предано земле. А значит, нити проклятия канули в лету, и генерал никак не смог бы покончить с наложенным императором злым словом.

Оставалось только одно: искать бесконечные воплощения возлюбленной среди миллионов абсолютно не похожих друг на друга женщин. Сейчас, в эпоху творчества и технологического прогресса, Джин-Хёк предложил ему искать О-Лин со сцены.

— У тебя прекрасный голос. Ты сам не замечаешь, как напеваешь под нос одну и ту же мелодию.

Ту самую. О прекрасной птице, которую почти не встретить в современном Кореюне. Теплолюбивую салангану, которая так любила вить гнезда. Если он отыщет О-Лин, то найдет способ вернуть ей память. Они обязательно развеют проклятье. И смогут быть вместе.

Так думал генерал, со временем превратившийся в певца Он Тэ-Ёна, до сегодняшнего концерта. Сегодня надежда окончательно покинула его. Нужно было трезво смотреть на вещи. Если это не злой рок, то сама судьба точно воспротивилась тому, чтобы О-Лин снова пересекла его жизненную дорогу.

Раз так, то ему стоило сосредоточиться на обещании Великому Духу и вырастить золотого дракона до конца. Без О-Лин его существование не имело особого смысла. Нужно возвращаться на Саэджу.

Но сначала автограф-сессия. Об уходе со сцены по состоянию здоровья можно будет сообщить по прибытии в Кореюн. Сейчас ему необходимо встретиться с поклонниками.

Окончательно высушив спину полотенцем, Тэ-Ён аккуратно развесил его на подставке для одежды. Оттуда же снял с плечиков новую белоснежную рубашку. И когда он уже собрался надевать одежду на себя, разгоряченной спины коснулась маленькая женская ладошка.

Ледяная.

Дрожащая.

Тэ-Ён стремительно развернулся и обомлел.

На него полными слез глазами смотрел плачущий ангел.