Солнечные зайчики

* * *

Увы, нашим планам не суждено было сбыться. В апреле я опять попал в своё отделение, Сёмочкина ремиссия тоже приказала долго жить. И мы заново начали свою борьбу с болью, тошнотой, слабостью и страшным монстром, который жрал нас живьём, – варёным красным раком. Правда, в моих представлениях это был уже не маленький вкусный рачок, которого мы ели с мамой и папой на Азовском море, а огромный, с меня ростом, рачище, приходящий ко мне во снах и грызущий меня изнутри. Вернулись сны и о Сайварли.

«Я – Сайварли, милый мой!Найдёшь меня – пойдёшь домой!»

И я вновь бегал по незнакомому лесу в поисках этого странного существа, панацеи от моей хвори.

К июлю опять наступила ремиссия и у меня, и у Сёмочки, и у соседа Сёмочки – моего ровесника – долговязого Виталика. Сёмочку выписали первым. Он уехал в санаторий на море. Три года мальчишка не выходил из стен больницы. Уже за пару дней до выписки он то радостно рассказывал всем о поездке, то замолкал. Вдруг испуганно спрашивал о том, как он поедет в санаторий.

Там ведь он никого не знает – и это его пугало. Потом опять радостно рассказывал всем о своей выписке. Сёмочка даже немного набрал вес, румянец появился на щёчках. Подаренную мною машину он отдал санитарке, а она её прибрала в кладовочку, буркнув:

– Дай Бог, совсем поправился и сюда не вернёшься, парень.

Мы с родителями уехали на море. Загорать мне врачи не разрешили, и мы ходили купаться по вечерам, когда солнце почти падало за горизонт. В этом тоже были свои плюсы: пляжи пустели, спадала жара, а вода становилась тёплойтёплой. Мои два раза за год выпавшие волосы росли как на дрожжах, и к началу августа на голове торчал густой ёжик ярко-рыжих волос. Мама гладила мой ёжик и шептала:

– Ты у меня уникальный ребёнок! Рыжий-рыжий, и ни одной конопушки.

Я поправился на три килограмма и чувствовал себя заново родившимся. Активно готовился к седьмому классу.

В конце августа опять вернулись сны о Сайварли. Мне резко стало плохо. Вот просто плохо, и всё. Нет, не больно, а просто плохо.

Вместо седьмого класса я попал обратно в наше отделение. Виталик, Сёмочка и Антон уже были там. Антон сказал, что он у нас только до января, дальше его переведут во взрослое отделение.

– Да ты, может, уже выпишешься до января, – подбодрил его я.

– Вряд ли, – уныло отвечал Антон. – Сейчас убойно лечить будут. Три-четыре курса химии с небольшими перерывами, какая‐то красная химия, самая сильная. Я уже почти взрослый, уже можно. А там видно будет – или мы победили, или нас рак съел.

– А где твоя девушка? – спросил я.

– Она придёт. Она меня любит, а я люблю её. Мы обязательно поженимся, и у нас будут дети. Два карапуза. Одного назовём Сёмочкой, а второго Тёмой.

Мы засмеялись.

– И не смейтесь! Это правда. Я точно знаю.

– Девчонки все ябеды. С ними даже дружить нельзя, – вынес вердикт Сёмочка.

– Ты ещё малой. Вот вырастешь и влюбишься, – засмеялся Антон. – Меня на свадьбу позовёшь. Тогда я тебе напомню, как ты о девчонках отзывался.

* * *

Дни текли своей чередой. У меня опять выпадали волосы, по одному и клочками. Клёны за окном снова покраснели. Иногда прилетала ворона, и Сёмочка с ней разговаривал. Кто‐то выписывался, кто‐то возвращался обратно, кто‐то умирал или отправлялся в хоспис. А мы жили. Я каждую ночь искал Сайварли, Сёмочка рассказывал сказки и заставлял других жить.

Антону было совсем худо, он очень тяжело переносил эту самую сильную красную химию. Каждый день приходила девушка-стрекоза, а может, ангел, подолгу сидела с Антоном, а потом плакала в коридоре. Иногда приходила мама Антона – очень красивая, с яркими ногтями. Она смеялась над Антоном, подбадривала его, говорила, что все уже готовятся к свадьбе, а он тут валяется, всех задерживает. Нам с Сёмочкой она не нравилась – ну разве можно смеяться над больными? И мы решили поговорить с ней, когда она пойдёт домой.

Мы выскочили из отделения, когда мама Антона быстрым шагом подходила к большой красивой машине.

– Не успели! – с сожалением произнёс Сёмочка. – Сейчас она уедет.

Но женщина в машину не села. У неё как будто подкосились ноги, она опустилась в своём красивом платье на мокрый после недавнего дождика поребрик и, закрыв лицо руками, горько зарыдала. Она плакала, размазывая по щекам краску, достала платок, попыталась привести лицо в порядок, но слёзы текли и текли. Она раскачивалась и плакала. А мы смотрели на неё из-за приоткрытой двери и так и не смогли подойти.

Из коридора девушка Антона шикнула на нас:

– Быстро в отделение оба! Ещё простудитесь.

И, отодвинув нас от выхода, побежала к маме Антона, помогла ей встать. Они обнялись, и, по-моему, обе плакали.

* * *

В конце октября в отделении появилась девочка. Мы с Сёмочкой в это время ждали ворону Геру. Вороны облепили почти уже облетевшие клёны, но на окно ни одна из них не торопилась лететь.

– Ну Гера! – просил Сёмочка. – Ну лети к нам! Я соскучился.

Вдруг сзади послышался звонкий, немного с картавинкой голос:

– Привет!

Мы обернулись. Перед нами стояла девочка. Кудрявые волосы, собранные в два хвоста, смешно топорщились по бокам, перевязанные резиночками с крупными пластмассовыми земляничинами. Она была рыжая-рыжая, яркая-яркая, как солнышко. А личико её было белым-белым и, как у меня, ни одной веснушки. Девочка улыбалась. Улыбались смайлики на её кофточке, улыбались смайлики на её брючках. Мы тоже улыбались с Сёмочкой и молчали.

– А чего молчим? Я вроде поздоровалась. – Девочка смешно скорчила рожицу. – А знаете, у нас был мальчик, он никогда ни с кем не здоровался, а потом у него язык отсох за ненадобностью.

Мы засмеялись и хором сказали:

– Привет!

– Меня зовут Ангелина, – представилась она, церемонно наклонив голову, отчего хвосты смешно подпрыгнули и перелетели вперёд.

Я замер. Эти подпрыгнувшие рыжие хвосты, казалось, что‐то перевернули внутри меня.

– Я – Сёмочка, а это – Тёма. Давай дружить!

– Я не против, – сказала девочка. – Всё равно моих ровесников в отделении нет, одна малышня.

Я отмер.

– Мы не малышня! Мне уже тринадцать, Сёмочке – десять. Тебе‐то тоже не больше.

Ангелина была пониже меня ростом, худенькая, но всё, что должно быть у девушек, у неё заметно выпирало под кофточкой. У нас в классе пятом у многих девчонок уже выпирать начало, так что вряд ли она была намного старше.

– Мне пятнадцать. – Она звонко засмеялась. – Я думаю, что сюда ненадолго. Это какая‐то ошибка. У меня ничего не болит.

– У меня тоже не болело, – уныло произнёс я.

– На ранних стадиях ни у кого ничего не болит, – профессорским тоном начал лекцию Сёмочка. – Это хорошо, что рано смогли распознать онкологию, больше шансов на пятилетнюю выживаемость.

– На какую выживаемость? – в один голос спросили мы с Ангелиной. Я тоже ещё не слышал от Сёмочки про пятилетнюю выживаемость.

– Ну… – замялся мальчик. – Это врачи так считают. После лечения пять лет прожил – отлично. Не прожил – плохо лечили. Если рано лечить начали – пять лет точно проживёшь.

– А потом? – Улыбка исчезла с лица девочки.

– А потом всё. – Сёмочка развёл руками.

– Что – всё? Ты хочешь сказать, что через пять лет мы умрём?

– Ну, не знаю, – задумался Сёмочка. – Может, раньше. Всегда надо быть готовым.

– Ты порешь чушь! – вынесла вердикт Ангелина. – Вот уж помирать я точно не собираюсь. Я вообще собираюсь стать писателем. Окончу школу, поступлю в Литературный институт и буду писателем.

– Будешь, будешь, – примирительно сказал Сёмочка. – Многие выздоравливают, и ты обязательно выздоровеешь.

Надежды на ошибочный диагноз Ангелины развеялись через неделю. Неоперабельный рак, уже не первой стадии. Время тянуть было нельзя. Химиотерапию начали сразу сильную, как и Антону, – Ангелине скоро должно было исполниться шестнадцать.

Эту неделю, до химии, мы много общались, даже Сёмочка, мне кажется, изменил своё мнение о девчонках. Сёмочка с Ангелиной соревновались в рассказывании сказок, и он девочке уступал по всем пунктам. Ангелина была знатной сказочницей. Казалось, она придумывала сказки на ходу. И это были не больничные легенды и байки Сёмочки, а полноценные авторские произведения. Что‐то Ангелина записывала в тетрадку, но чаще просто фантазировала у нас на глазах.

В первый же день Ангелина завоевала симпатию всех постояльцев нашего отделения и их родителей. Она перезнакомилась со всеми, от мала до велика. Её жизнерадостности и темпераменту мог бы позавидовать водопад или торнадо, к примеру. На фоне Ангелины как‐то сразу упали авторитет и нужность Сёмочки. Но Сёмочка не обижался. И когда Ангелина вдруг посередине сказки на мгновение замолкала, обдумывая дальнейший шаг, Сёмочка продолжал, бывало, уводя сказку по другому пути. Ангелина улыбалась и подхватывала новый сюжет. А иногда мы сочиняли сказки все вместе, всей разношёрстной толпой постояльцев нашего отделения.

Каждый день Ангелину навещали одноклассники, они прыгали под окнами, кричали ей пожелания выздоровления, но внутрь не заходили – видимо, боялись заразиться. Многие думают, что рак заразный, хотя это не так. Мы – не заразные! Мы просто болеем. И нам очень не хватает общения. И нам очень обидно, что от нас отворачиваются бывшие друзья и знакомые. Ведь если я похудел и облысел – это не значит, что я стал кем‐то другим. Я всё тот же Тёма Иванов! И я – не заразен!

Приходила мама Ангелины, тётя Аня, – весёлая рыжая хохотушка. Она оставалась допоздна и по вечерам водила с нами хороводы, ну, не со всеми, а в основном с малышнёй. На время химиотерапии мама Ангелины вообще поселилась у неё в палате.

После бурного веселья в отделении наступила мёртвая тишина. Ангелине начали колоть красную химию. Сёмочку отправили в другую больницу подлечить суставы: у него была какая‐то болезнь суставов с рождения, поэтому он так смешно семенил, и ноги его были кривоватыми.

После завтрака я хотел навестить Ангелину, но её мама меня в палату не пустила:

– Ей совсем плоховато. – Весёлая молодая женщина, казалось, постарела за несколько часов лет на сто. – Тём, давай потом. Вид у неё не очень. А Геля не любит, чтобы её в неподобающем виде лицезрели. Не обижайся.

– Я могу помочь, – упёрся я. – Мы все через это прошли. Лучше всех, конечно, Сёмочка бы помог, он мастер. Но я тоже могу. Я знаю, что делать! Как дышать, как пить.

– Я тоже знаю, мой мальчик! – вздохнула женщина. – Я сама через это всё проходила. Мне повезло. Нашли рано. А вот Гелю мы просмотрели. Тёма, красная химия – это не то, что вам колют, это хуже, намного хуже. Не стоит тебе заходить.

Я целый день болтался по коридору, пытаясь заглянуть в окно палаты Ангелины, но шторки изнутри были наглухо задёрнуты.

К вечеру меня навестили мама с папой. А потом я долго смотрел из окна фойе на облетевшие клёны. И вдруг на подоконник прилетела ворона. Она смешно наклоняла голову и каркала.

– Ты Гера? – тихонько, одними губами прошептал я.

Ворона вроде бы кивнула. И я начал рассказывать ей про то, что Сёмочку увезли в другую больницу лечить суставы. Об Ангелине, какая она классная и красивая. Об Антоне, у которого последний цикл химии и его выпишут, и он к нам больше не вернётся, потому что уже станет взрослым и его переведут во взрослое отделение. Ворона меня слушала, иногда наклоняя голову в сторону, иногда как будто кивая. А мне становилось легко и весело, и я прошептал:

– Гера, мы, конечно, с тобой не знакомы. Я – Тёма, давай дружить!

Ворона каркнула, кивнула и взлетела.

– Прилетай! – пробормотал я вслед.

Птица обернулась, ещё раз каркнула и улетела. Я знал, что Гера обязательно прилетит снова.

Сзади меня подёргала за рубашку маленькая девочка:

– Расскажи сказку!

– А я не знаю сказок.

– А ты придумай! После сказок не так больно.

Ещё несколько малышей подошли к нам. В маленьких осунувшихся личиках читалась огромная надежда, что я им расскажу сказку, что у них сегодня тоже будет маленькое развлечение в череде хмурых, полных боли дней. И тогда я придумал свою первую сказку.

* * *

– В одном лесу жил маленький зайчик.

– А мама у него была?

– Да, у зайчика были мама и папа, и бабушка с дедушкой тоже были.

Зайчик был маленький и плохо кушал. Поэтому наш зайчик заболел. Внутри него поселился рак. Рак тоже был маленький. Умный врач увидел, что в зайчике сидит рак, и отправил зайчика в больницу. А там зайчика начали лечить, но лечение не помогало.

Однажды зайчику сказали, что за горами, за лесами, за широкими лугами есть сказочный лес, где растут цветы размером с человека, и на них можно даже качаться, как на качелях. А ещё там летают дивные разноцветные птицы. В этом лесу нет хищников, а все звери добрые и умеют рассказывать сказки. А ещё там живёт сказочник Сайварли. Он не только сказочник, он великий врач, лечит все болезни. Если прийти в этот лес и найти Сайварли, то сразу выздоровеешь, и тебя тут же выпишут домой.

– Насовсем выпишут? – раздался тоненький голосок. – Или на немножко? Меня всегда на немножко выписывают, я даже со всеми куклами не успеваю наиграться.

– Насовсем! – твёрдо ответил я. И продолжил, понимая, что даю новую жизнь вере в Сайварли, которая за год чуть поутихла.

В этот сказочный лес можно попасть только во сне. Поэтому наш зайчик стал хорошо спать. Принимал лекарство, не плакал, не хныкал, а сразу засыпал. И однажды он во сне попал в сказочный лес. Зайчик долго ходил по лесу, но наконец отыскал Сайварли.

Сайварли вылечил зайчика, но зайчику очень понравился сказочный лес, и он не захотел уходить, а захотел всегда жить в этом лесу. Тем более что наш зайчик уже достаточно вырос и мог сам решать, где ему жить. Сайварли разрешил ему остаться в своём лесу, но сказал:

«Зайчик, я тебя вылечил, но в мире ещё очень много больных детей. Если ты хочешь остаться со мной, тогда ты будешь мне помогать. Ночью ты будешь жить в этом лесу, а днём будешь превращаться в солнечного зайчика. Ты будешь тёплым и светлым и станешь дарить надежду на выздоровление каждому, кто тебя увидит».

С тех пор солнечный зайчик каждый день летает по миру. Если взять днём зеркальце и поймать в него лучик солнца, солнечный зайчик и к вам прилетит и обязательно принесёт здоровье.

– А теперь идите в палаты. Сегодня мультиков не будет: ветер уронил антенну на крыше. Завтра починят, будете смотреть мультфильмы.

– А я пойду спать, – заявила девочка, зачинщица этой сказки. – И мне приснится сказочный лес. Я найду этого Сай-ва-р-р-ли. И он меня обязательно вылечит.

– И я!

– И я!

Дети расходились, а я в окне высматривал ворону, и такая тоска накатила, захотелось взвыть, первый раз в жизни мне было так тоскливо. С тех пор я не люблю осень, особенно конец октября, всегда накатывают воспоминания и беспробудная тоска.

Зачем я высматривал ворону? Я хотел рассказать ей свою сказку, в которую и сам почти поверил.

Вдруг мне пришла в голову мысль о том, что эту сказку обязательно надо рассказать Сёмочке и Ангелине. Я вернулся в палату, выбрал чистую тетрадь с Донателло и записал сказку, пока её ещё помнил.

Спать не хотелось. Я взял ещё одну тетрадку и начал записывать легенды Сёмочки, те, что помнил. «Зачем?» – спросите вы. Я не знаю. Просто мне захотелось. Мои руки с непривычки быстро устали, а тут ещё пришла медсестра с уколом, после которого оставалось только уснуть.

Но с тех пор я каждый день записывал в тетрадки сказки, которые сочинял сам (а мне пришлось их сочинять целую неделю), сказки Ангелины, сказки, которые мы сочиняли все вместе, легенды и байки Сёмочки. Сразу скажу, что набралось их восемнадцать толстых общих тетрадей, исписанных моим мелким, бисерным почерком. Я и сейчас иногда листаю их, хотя почти все они уже изданы в книгах.

* * *

Через неделю Ангелина первый раз вышла в общее фойе. В отделении был тихий час, и в фойе около окошка стоял только я. Я обернулся, как будто почувствовал её, хотя точно не слышал шагов, меня как будто обволокло мягкое тёплое облачко.

Ангелина шла медленно, весёлые рыжие хвосты были заплетены в две толстые косы, выпадение ещё не коснулось её волос. Про себя я подумал, что, может, и не коснётся. Говорят, у некоторых волосы не выпадают после химии, хотя в нашем отделении все лысенькие. Лицо Ангелины было сероватое, с какими‐то полосами зеленовато-коричневого цвета. Она медленно подошла ко мне и опёрлась о подоконник.

– Привет! – сказал я. – Хочешь, я принесу тебе стул?

– Не надо, – шепнула она. – Я постою. Просто во рту всё болит.

– Это после химии бывает. Оно пройдёт скоро. Первый цикл тяжелее всего. Потом легче уже, привыкаешь.