Последняя де Валькур

Спуск в подвал и выход через старую дверь прошли как в тумане. Габриэль, выхвативший её из темноты, сразу всё понял по её лицу.

– Жив? – коротко спросил он.

– Жив, – выдохнула она, опираясь на его руку. Ноги подкашивались. – Но… это не просто тюрьма. Он боится. Не за себя. За меня. Он велел уходить.

Они бесшумно скользнули вдоль набережной, растворяясь в тумане, как призраки. Только в безопасности кареты, трясущейся по мостовой к улице Сен-Клод, Элоиза позволила себе дрожать. Теперь дрожь была не от холода, а от выплеснувшегося наружу ужаса и беспомощности.

В особняке их ждал Сен-Жермен. Он не задавал вопросов, лишь налил ей бокал креплёного вина и молча ждал, пока она отопьёт.

– Ну? – наконец произнёс он, когда цвет начал возвращаться к её щекам.

Элоиза рассказала всё, до мельчайших деталей: комнату, жест, ужас в глазах отца, приход охранника, его притворство.

– Он не сломлен, – заключила она с внезапной уверенностью. – Он играет роль. Роль сломленного, больного старика. Но он в своём уме. И он знает, что за ним наблюдают даже в той комнате.

– Возможно, подслушивают, – предположил Габриэль. – Или в комнате есть потайное окошко.

– Или он просто понимает, что любое неверное движение, любой намёк на связь с внешним миром погубит не только его, но и того, кто пришёл, – мрачно сказал Сен-Жермен. Он встал и подошёл к камину, глядя на пламя. – Его страх за вас – лучшее доказательство, что Фронтенак использует его как приманку. Они ждут, что вы клюнете. И они готовы.

– Но зачем тогда его лечить, хорошо кормить? – не унимался Габриэль. – Чтобы поддерживать в нём силы для чего-то.

– Для встречи, – тихо сказала Элоиза. Оба мужчины повернулись к ней. – Он был одет не в лохмотья, а в чистый, простой, но приличный халат. На столе стоял недопитый бокал вина, а не вода. Его содержат… как почётного гостя, которому скоро предстоит важное свидание.

Сен-Жермен медленно кивнул.

– Очная ставка. Или подписание бумаг. Фронтенак готовит сцену, где ваш отец, «раскаявшийся» и «спасённый» милостью герцога, публично признаёт свою вину и, возможно, назовёт имена других «заговорщиков». Или… подтвердит подлинность каких-то документов. Тех самых, что в ящике у поставщика Дюбуа.

Мысль была чудовищной. Арман де Валькур, герой Рокруа, чьё имя было синонимом чести, выставленный как жалкий предатель, клевещущий на других, чтобы спасти свою шкуру. А её, Элоизу, объявят соучастницей или сумасшедшей, пытающейся спасти предателя.

– Мы должны вытащить его до этого, – заявила она, и в голосе её не осталось и тени сомнения.

– План с проникновением через окно больше не сработает, – констатировал Габриэль. – Они теперь начеку, даже если не знают точно, что было. Усилят охрану.

– Значит, нужно сделать так, чтобы его вывели из дома, – сказал Сен-Жермен. Его глаза сузились, в них загорелся холодный, расчётливый блеск. – Если они готовят его для публичного появления, значит, его куда-то повезут. Нам нужно узнать куда, когда и под какой охраной. И перехватить по дороге.

Это была авантюра, сравнимая с ограблением королевской кареты посреди Парижа. Но другого выхода не было.

На следующий день сеть Сен-Жермена пришла в движение. Мари-Клод через своих девиц выведала, что в «Голубой лилии» ждут важного гостя – личного врача герцога Фронтенака, который должен навестить «больного». Никита, проникнув в дом Дюбуа под видом подмастерья печатника, обнаружил, что в кабинете не просто хранятся бумаги – там работает целая мастерская по подделке документов и печатей. А Габириэль, кружащий в свете, подслушал в салоне одной влиятельной маркизы обрывок разговора: герцог Фронтенак вскоре представит королю «неопровержимые доказательства» коррупции в интендантстве, которые «потрясут двор».

Пазлы складывались в чёткую, пугающую картину. Фронтенак готовил грандиозный удар, чтобы не просто замести следы своих махинаций, но и свалить всё на де Валькура и его «сообщников», укрепив при этом собственное положение и, возможно, получив новые, ещё более выгодные должности.

Вечером третьего дня пришла решающая весть. Одна из служанок «Голубой лилии», подкупленная Мари-Клод, сообщила: больного господина повезут послезавтра, ночью, в закрытой карете. Не в Версаль, а в старый особняк на улице Вожирар, принадлежащий доверенному лицу герцога. Там, в уединении, должна состояться его встреча с неким «свидетелем».

– Это наш шанс, – сказал Сен-Жермен, развернув на столе подробный план квартала. – Улица Вожирар узкая, с множеством переулков. Карета будет двигаться медленно. Мы устроим засаду здесь, на повороте, где фонарь всегда тухнет. Никита с людьми перегородит дорогу телегой, будто бы сломавшейся. Габриэль, ты с моими людьми атакуешь охрану с флангов. Быстро, тихо, без лишнего шума.

– А я? – спросила Элоиза.

– Вы будете в резервной карете в двух шагах, – его тон не допускал возражений. – Если всё пойдёт по плану, мы пересадим маркиза к вам, и вы мгновенно умчитесь на заранее подготовленную конспиративную квартиру. Если что-то пойдёт не так… вы скроетесь.

Она хотела протестовать, но понимала логику. Её присутствие в гуще схватки могло только навредить, отвлекая мужчин.

Ночь перед операцией была самой долгой в её жизни. Она проверяла и перепроверяла каждую деталь своего скромного костюма камеристки, который наденет для переезда, прятала в складках платья деньги и поддельные бумаги. В голове проносились кошмарные картины: засада, перестрелка, окровавленное лицо отца…

Ровно в назначенный час она была в карете, стоявшей в тёмном переулке, примыкающем к улице Вожирар. Кучер – один из людей Сен-Жермена – сидел недвижимо. Элоиза приоткрыла оконце, вслушиваясь в ночную тишину. Город спал. Где-то вдали пролаяла собака.

И вот наконец донёсся стук копыт и скрип колёс. Не одна карета – несколько. Сердце упало. Разведка говорила об одной карете с четырьмя охранниками. Но звуков было больше. Она выглянула.

Из темноты выплыла не одна, а две тяжёлые, закрытые кареты, окружённые по меньшей мере восемью всадниками с зажжёнными факелами. Охрана была удвоена, а то и утроена. Это была не перевозка пленного, это был военный эскорт.

«Ловушка, – мелькнуло в голове с ледяной ясностью. – Они знали».

В этот миг из переулка напротив выкатила опрокинутая телега, как и планировалось. Но вместо замешательства в рядах охраны раздалась резкая команда. Всадники не бросились к телеге, а, наоборот, сомкнулись вокруг карет, обнажив шпаги и пистолеты. Из тени домов, где должны были скрываться люди Никиты и Габриэля, не выскочил никто. Тишина была зловещей.

И тогда дверь первой кареты распахнулась. Из неё вышел не пленный маркиз, а высокий мужчина в плаще, чьё лицо, освещённое факелом, заставило кровь стынуть в жилах Элоизы. Это был капитан королевских мушкетёров, человек с холодными глазами и безупречной репутацией, известный своей непримиримостью к врагам короны. Герцог Фронтенак вышел следом, его упитанное лицо расплылось в самодовольной улыбке.

Он что-то сказал капитану, и тот кивнул, отдавая приказ. Мушкетёры спешились и начали обыскивать переулки. Они шли цепью, методично, явно зная, где искать.

Карета Элоизы оказалась в ловушке. Выехать незамеченной было невозможно.

– Месье капитан! – вдруг раздался громкий, властный голос с другого конца улицы. Из темноты вышел Сен-Жермен. Он был один, в элегантном придворном костюме, без оружия на виду. Его появление было так неожиданно, что все замерли. – Какой приятный сюрприз встретить вас здесь в такой час. И вас, герцог. Вы тоже наслаждаетесь ночной прохладой?

Фронтенак поморщился, но скрыл раздражение.

– Граф де Сен-Жермен? Ваше появление более чем странно. Мы по долгу службы проводим операцию по поимке опасных заговорщиков. Прошу вас удалиться, чтобы не мешать.

– Заговорщиков? На этой сонной улице? – Сен-Жермен поднял бровь с изысканным недоумением. – Я шел на свидание к одной очаровательной особе, чьё имя, уверен, вам ничего не скажет. Но если я мешаю королевской службе… конечно, удалюсь.

Он сделал небрежный жест, но его появление сделало своё дело. На несколько драгоценных минут внимание всей охраны было приковано к нему. Элоиза увидела, как её кучер тихонько тронул лошадей, и карета, пользуясь суматохой и тенью, начала медленно пятиться вглубь переулка, к другому выходу.

В этот момент дверь второй кареты в кортеже Фронтенака тоже приоткрылась. И в свете факела Элоиза увидела лицо. Не отца.

Аббата Морье. Того самого, что вёз роковой приказ об аресте в Нормандию.

И он смотрел прямо в её сторону. Прямо на отъезжающую карету. Их взгляды встретились на мгновение – и в глазах аббата вспыхнуло не просто узнавание, а торжествующее, хищное понимание.

Карета Элоизы рванула с места, выезжая на соседнюю улицу. Но она знала, что уже поздно.

Аббат видел её. И теперь он знал, с кем она связана.

Глава 6. Игра в тени

Карета мчалась по спящим улицам Парижа, подпрыгивая на булыжниках. Сердце Элоизы колотилось в унисон с топотом копыт, но в головецарила ледяная, кристальная ясность. Аббат Морье её видел. Это был не просто свидетель – это был ключевой винтик в машине Фронтенака, человек, который лично вручил отцу приказ об аресте. Его присутствие в карете вместо маркиза де Валькура означало одно: вся операция по «спасению» с самого начала была спектаклем, разыгранным для поимки её и её сообщников. Они шли на поводке, как слепые щенки.

«Сен-Жермен, – прошептала она, впиваясь пальцами в обивку сиденья. – Габриэль».

Кучер, Лазар, обернулся, крикнув сквозь оконце:

– Место, мадемуазель! Нас не преследуют! Но ехать на конспиративную квартиру теперь нельзя. Они могли вычислить её.

– Везите меня к реке, – приказала Элоиза, не раздумывая. – К Новому мосту. Там мы растворимся в толпе.

Она знала, что делает. Утро близилось, на набережных начнётся движение торговцев, водоносов, рыбаков. Сменить карету на платье простолюдинки, купленное про запас, и исчезнуть – единственный шанс.

Пока Лазар гнал лошадей, её ум лихорадочно работал. Почему Сен-Жермен вышел один? Где Габриэль и люди Никиты? Были ли они арестованы ещё до начала, или граф, почуяв ловушку, намеренно отвлёк внимание, пожертвовав собой, чтобы дать ей уйти? Мысль о его возможной гибели сжала ей горло, но она подавила панику. Чувство вины сейчас было роскошью, которую она не могла себе позволить.

На Новом мосту, едва занялась заря, она, уже в грубом шерстяном платье и платке, скрывающем лицо, выскользнула из кареты.

– Предупредите всех, кого сможете, – бросила она Лазару. – «Голубая лилия», мастерская Дюбуа – всё под угрозой. Затем исчезните сами.

– А вы, мадемуазель?

– Я найду способ связаться. Идите!

Она смешалась с толпой, неся кувшин, купленный у первой же торговки, как будто шла за водой. Город просыпался, и его обыденный гул был ей лучшим укрытием.

Целый день Элоиза скиталась, как тень, избегая мест, связанных с сетью Сен-Жермена. Она купила краюху хлеба и ела её, сидя на ступенях церкви Сен-Жермен-л’Осеруа, наблюдая за людьми. Её учили: когда сеть порвана, нужно стать одиночкой, вернуться к самым основам. У неё были деньги, спрятанные в поясе, поддельные бумаги на имя вдовы Лебрен и адрес – крохотная комнатка под крышей в районе Марэ, запасное убежище, о котором знали только она и Сен-Жермен. Туда она и отправилась с наступлением сумерек.

Комната была нетронутой, пыльной и холодной. Разведя огонь в крошечном камине, Элоиза наконец позволила себе дрожь усталости и отчаяния. Они проиграли этот раунд. Отец по-прежнему в руках Фронтенака, их организация, возможно, разгромлена, а она сама – разыскиваемая преступница, чьё лицо теперь знал аббат Морье.

Но вместе с отчаянием пришло и жгучее, ясное понимание. Фронтенак не стал её хватать. Он позволил уехать. Почему? Потому что она, живая и свободная, была ему нужнее, чем пойманная. Она была приманкой, которая могла привести к другим, или же разменной монетой в какой-то более сложной игре. Аббат видел её в карете Сен-Жермена. Теперь связь между графом и дочерью маркиза де Валькура была установлена. Это давало герцогу козырь против могущественного Сен-Жермена.

«Он хочет играть в четверть, – подумала она, глядя на пламя. – Но чтобы играть, нужны две стороны».

Ей нужно было узнать, кто остался в игре. И для этого требовался риск.

На следующий день, переодевшись в скромное, но опрятное платье горничной, она отправилась на улицу Сен-Клод, к особняку Сен-Жермена. Не приближаясь к нему, она целый день наблюдала из-за угла соседнего дома. Движения у ворот не было, шторы в главных залах были спущены. Ни намёка на обыск или арест. Либо графу удалось выкрутиться, либо его взяли тихо, чтобы не поднимать шума. Она заметила лишь старьёвщика, который разложил свой товар на противоположном тротуаре и, казалось, дремал на солнце. Но его взгляд, острый и быстрый, слишком часто скользил по фасаду особняка. Надзиратель.

Вечером она решилась на отчаянный шаг – послать весточку через единственный, казалось бы, неприкосновенный канал: Мари-Клод из «Голубой лилии». Написав на клочке бумаги условную фразу: «Тетушка ждёт новостей о больной кузине», она запечатала его и, наняв уличного мальчишку-посыльного, отправила с ним в публичный дом, сунув в руку монету вдвое больше обычного.

– Передай только в руки мадам Мари-Клод, больше никому. Скажешь, что от цветочницы с рынка.

Мальчишка кивнул и убежал. Элоиза, терзаемая тревогой, ждала в тёмной арке неподалёку. Через час мальчишка вернулся, мрачный.

– Там жандармы, мамзель. У входа стоят. Я сунул записку через забор кухонному мальчику, но кто её получит…

Элоиза отпустила его, чувствуя, как земля уходит из-под ног. «Голубая лилия» пала. Значит, аресты уже идут. Сеть рвётся.

Она вернулась в свою конуру в Марэ, ощущая полное одиночество. Ночь была беспросветной. Она думала об отце, запертом в своей комфортабельной клетке. О Габриэле, чья судьба была неизвестна. О Сен-Жермене, этом человеке-загадке, который, возможно, уже был в Бастилии благодаря ей.

На рассвете её разбудил тихий, но настойчивый стук в дверь. Не в такт, а условный ритм: три коротких, два длинных. Сигнал, известный лишь узкому кругу.

Схватив спрятанный в складках матраса кинжал, она подкралась к двери.

– Кто? – прошептала.

– Тот, кто танцевал с вами на балу в Версале под маской Аполлона, – прозвучал сдавленный, но узнаваемый голос.

Габриэль.

Она распахнула дверь. Он ворвался внутрь, запах ночной сырости, пота и крови смешавшись с пылью комнаты. Его камзол был порван у плеча, на щеке темнела ссадина, но глаза горели лихорадочным блеском.

– Быстро, собирайте вещи. Здесь небезопасно. Они идут по цепочке.

– Что случилось? Где Сен-Жермен? – засыпала она его вопросами, набрасывая плащ.

– Граф в своём особняке, но под домашним арестом. Фронтенак не решился взять его открыто – слишком влиятелен. Но дом окружён шпионами. Никита арестован. Мари-Клод тоже. Мастерскую Дюбуа опечатали. Они вышли на нас через кого-то из низов, – Габриэль говорил отрывисто, помогая ей собрать скудные пожитки. – Меня схватили в ту ночь, но по дороге в Консьержери карету атаковали. Люди графа, оставшиеся на свободе. Я вырвался. Нас ищут повсюду.

– Почему ты нашёл меня? – спросила Элоиза, глядя ему прямо в глаза.

– Потому что Сен-Жермен, прежде чем его изолировали, успел передать мне одно слово: «Марэ». Он предполагал, что вы воспользуетесь этим убежищем. И он был прав.

Они выскользнули из дома на рассвете, как воры. Габриэль вёл её лабиринтом задних дворов и переулков, пока они не вышли к Сене далеко от центра. Там, у полуразрушенной мельницы, их ждала лодка. Они переправились на другой берег, в предместье Сен-Жермен, где в глубине сада стоял небольшой охотничий домик, принадлежавший одному из «молчаливых» союзников графа.

Только в относительной безопасности, у огня, Габриэль рассказал всё.

– Это был чистый провал. Фронтенак знал о нашем плане с самого начала. Кто-то выдал. Возможно, та служанка из «Голубой лилии», возможно, кто-то из наших. Аббат Морье – ключевая фигура. Оказывается, он не просто курьер. Он финансист, тот, кто через подставных лиц отмывал деньги, украденные Фронтенаком. Ваш отец в своих записях, должно быть, вышел на него, поэтому Морье и поехал лично в Нормандию с приказом – убедиться, что маркиз не выживет после ареста.

– Но отец жив, – тихо сказала Элоиза.

– Потому что Фронтенак понял, что мёртвый герой менее полезен, чем живой козёл отпущения. Они сломали бы его, заставили подписать всё, что нужно, а затем… – Габриэль не договорил, но смысл был ясен. После публичного «признания» маркиз де Валькур умер бы от «болезни» или «угрызений совести».

– Что нам делать? – спросила она, глядя на пламя. В её голосе не было покорности, лишь холодная решимость.

– Граф считает, что нужно бить в самое сердце заговора. Не спасать – а атаковать. У нас есть одно преимущество: они думают, что мы разгромлены и в панике прячемся. Они не ждут удара.

– Каким образом?

– Документы из мастерской Дюбуа, – сказал Габриэль. – Настоящие, а не поддельные. Никита перед арестом успел кое-что вынести и спрятать. Не всё, но достаточно. Счета, письма, расписки. Всё ведёт к аббату Морье и через него – к Фронтенаку. Но этого недостаточно для суда. Нужно живое свидетельство. Нужен кто-то изнутри.

– Кто?

– Поставщик Дюбуа. Он арестован, но содержится отдельно. Он не аристократ, его могут пытать в Шатле. Он сломается и подтвердит любую версию Фронтенака. Или… – Габриэль сделал паузу, – если мы до него доберёмся, он может подтвердить нашу.

Это было безумием. Штурмовать тюрьму Шатле?

– Не штурмовать, – прочитал её мысли Габриэль. – Подкупить, выкрасть, подменить. У графа ещё есть ресурсы и люди в самых неожиданных местах. Но для этого нужно отвлечь Фронтенака и Морье. Заставить их смотреть в другую сторону.

План, который созрел у них за следующие два дня, был тоньше и опаснее прежнего. Они не могли бороться с грубой силой, им оставалось только фехтовать настолько изощрённо, чтобы противник сам напоролся на клинок.

Элоизе предстояло сыграть главную роль. Она должна была снова появиться на свету. Не как беглянка, а как отчаявшаяся дочь, ищущая покровительства. Она должна была прийти к единственному человеку, чьё влияние могло соперничать с влиянием Фронтенака, и кто, по слухам, был с ним в скрытой вражде – к самой фаворитке короля, мадам де Монтеспан.

Пробраться в Версаль, переодетой в платье провинциальной дворянки, просить аудиенции у всесильной метрессы… это было самоубийственно. Но именно поэтому это могло сработать. Фронтенак, узнав, что дочь де Валькура ищет защиты у его недоброжелателя, будет вынужден переключить внимание на придворные интриги, пытаясь дискредитировать её или перехватить. Это дало бы время и прикрытие операции по освобождению Дюбуа.

Габриэль должен был координировать действия оставшейся сети снаружи. Их связным стал неожиданный человек – старый учитель фехтования Элоизы, месье Бушар, верный памяти её отца и ничего не знавший о заговоре, но готовый помочь «несчастной сироте».

Подготовка заняла несколько дней. Элоиза учила придворные манеры, обновляла легенду, репетировала речь, полную смирения и намёков на «ужасную несправедливость». Платье для визита, скромное, но из хорошей ткани, достали через Бушара.

Наконец, день настал. В предрассветном тумане карета, предоставленная учителем, повезла Элоизу в Версаль. Габриэль остался в Париже – его лицо могло быть уже известно шпионам герцога. Прощаясь, он неожиданно взял её руку и крепко сжал.

– Если что-то пойдёт не так… – начал он.

– Всё пойдёт так, как должно, – перебила она, но не отняла руки. В его глазах она видела не только тревогу, но и что-то ещё, что заставило её сердце сжаться. – Береги себя, Габриэль. Мы встретимся у цели.

Дорога в Версаль казалась бесконечной. Дворцовый комплекс, выраставший из тумана, подавлял своим масштабом и холодным величием. Здесь, в этом центре вселенной, решались судьбы королевства. И здесь же, в паутине коридоров и салонов, ей предстояло сыграть свою самую опасную роль.

Через слугу, подкупленного Бушаром, ей удалось передать прошение о аудиенции мадам де Монтеспан. Ответа пришлось ждать в одном из приёмных залов, заполненных просителями всех всех мастей – от бледных провинциальных дворян, надеющихся на пенсию, до надушенных поставщиков, жаждущих королевского контракта.

Глава 7. Придворные игры

Воздух был густ от запаха воска, пудры и человеческого нетерпения. Элоиза сидела на краю стула, сжимая в руках потрёпанный ридикюль, внутри которого лежали её поддельные бумаги и несколько золотых луидоров – всё её состояние. Каждый взгляд, брошенный в её сторону, заставлял её внутренне сжиматься: не узнал ли кто? Не доложили ли уже Фронтенаку?

Часы тянулись мучительно. Она наблюдала, как одних вызывали через золочёные двери, ведущие в покои фаворитки, а других, с поникшими головами, выпроваживали. Придворные, проносившиеся мимо шелестящими шелками и кружевами, смотрели на эту толпу как на невидимую мебель. Элоизу охватило горькое чувство унижения. Она, дочь одного из старейших родов Нормандии, вынуждена была пробираться в задние сени власти, как нищая родственница.

Наконец, к ней подошёл сухой, как щепка, паж в ливрее Монтеспан.

– Мадемуазель де Валькур? За мной. Мадам может уделить вам несколько минут. Будьте кратки.

Сердце Элоизы ёкнуло. Она поднялась, следя за осанкой, и вошла в узкий коридор, а затем в небольшую, но роскошную приёмную. Здесь воздух был иным – сладкий аромат восточных благовоний, смешанный с запахом свежесрезанных тюльпанов. Мадам де Монтеспан, полулежа на кушетке в неглиже из голубого атласа, просматривала какую-то записку. Её знаменитые золотистые волосы были убраны небрежно, но каждая локонка лежала с безупречной искусственностью. Она была ослепительна, как и её репутация – властная, капризная, умная и безжалостная.

– Ну что ж, – голос у неё был низким, мелодичным, но без тепла. – Дочь маркиза де Валькура. Весь Париж говорит о вашем отце. И о том, что вы скрываетесь. Довольно смело – явиться сюда.

Элоиза сделала глубокий реверанс, опустив глаза.

– Мадам, я пришла не из смелости, а из отчаяния. Мой отец невиновен. Он стал жертвой гнусного заговора, и я ищу не справедливости – её, как я понимаю, здесь не добиться, – а защиты. Хотя бы на время, чтобы найти доказательства его невиновности.

Монтеспан медленно отложила записку и устремила на Элоизу пронзительный взгляд.

– Заговор, говорите? Против кого? Против короля? Или, может быть, против кого-то из его… приближённых? – В её голосе прозвучала лёгкая, но опасная насмешка.

Элоиза поняла намёк. Фронтенак был влиятелен, но его могущество зиждилось на административных талантах и контроле над финансами. Монтеспан же держала власть через сердце короля. Между ними существовала тихая, но ожесточённая война за влияние.

– Я не осмелюсь называть имена, мадам, не имея неоспоримых доказательств. Но я знаю, что человек, погубивший моего отца, обладает огромной властью и боится лишь одного – разоблачения перед Его Величеством. Я верю, что только человек, равный ему по положению и пользующийся безграничным доверием короля, может помочь мне эти доказательства добыть.

Лесть была грубой, но искусно поданной. Уголок губ Монтеспан дрогнул.

– Очень гладко сказано, дитя моё. Вы хорошо подготовились. Но почему я должна рисковать своим положением, вмешиваясь в дело государственной измены? Чем вы можете быть полезны мне?

Это был ключевой момент. Элоиза сделала шаг вперёд, понизив голос.

– Информацией, мадам. Мой отец вёл записи. Я не взяла их с собой – это было бы безумием. Но я знаю, о чём они. Там не только имена сообщников, но и цифры – огромные суммы, исчезнувшие из казны. Часть этих денег, как я подозреваю, осела не только в карманах заговорщиков, но и финансировала… определённые частные проекты, которые могли бы скомпрометировать любого, даже самого высокопоставленного вельможу, если бы связь стала известна королю.

Она блефовала, но блефовала на основе догадок, родившихся из отрывочных записей отца и слов Габриэля. Если Морье отмывал деньги, часть их могла идти на личные прихоти Фронтенака – строительство, коллекции, содержание любовниц. А что, если эти «частные проекты» как-то пересекались с интересами или, что ещё хуже, с тайнами самой Монтеспан?

Лицо фаворитки оставалось непроницаемым, но в её глазах мелькнула искорка живого, хищного интереса.

– Вы говорите очень общими фразами, мадемуазель. Конкретика – вот цена моего покровительства. Вы будете жить здесь, в Версале, под видом одной из моих дальних родственниц, прибывшей из провинции. Вы получите кров и защиту – стены моих апартаментов даже Фронтенаку не так просто пересечь. Но в ответ вы будете сообщать мне всё, что узнаете. Каждый намёк, каждую ниточку, ведущую к… этим «частным проектам». И когда у вас будут не предположения, а факты, мы поговорим о вашем отце. До тех пор он останется там, где есть. Ясно?