Танец Пустоты

Лиза перевела дыхание. Сердце её гулко стучало. Она физически ощущала масштаб происходящего. Вчера они открыли одну дверь, сегодня — другую, ещё более странную. Вчера она поняла, что техника может быть союзником; сегодня она видела перед собой зарождение чего-то совершенно нового.

Да, это новый виток. Не война с технологиями. Не возврат в доцифровую эпоху. И даже не просто симбиоз человека и машины.

Это — полная прозрачность.

Когда человек смотрит сквозь ИИ, а ИИ — сквозь человека, и оба встречаются там, где нет образов, нет ролей, нет имени. Где есть только рисунок вибраций, танец пустоты, игра формы.

Позже той ночью Лиза и Илья сидели на крыше старого дома. Под ними раскинулась ночная Москва — ожерелья огней дорог, мигающие дроны, сияющие окна небоскрёбов вдали. Над ними простиралось звёздное небо, в котором тонул свет города.

Лиза, укутавшись в плед, смотрела то вниз, то вверх. Ей совсем не хотелось спать, хотя приближался рассвет. Адреналин познания не давал усталости взять своё.

— Ты понимаешь... — тихо заговорила она, — это ведь всё — везде, во всём. То, что мы пытаемся нащупать, оно и в воде, и в стекле, и в наших телах, и в алгоритмах, и в истории, и в будущем... Всё — одна и та же штука.

Илья кивнул, не сводя глаз с сияющих звёзд. Он лежал на спине, сложив руки под головой.

— И она — живая, — добавил он. — Мы просто забыли. Решили, что живое — это только то, что дышит или только то, что мыслит. А жизнь — во всём. Даже в коде. Даже в бетоне. Даже в новостной ленте.

Они умолкли. Где-то внизу город тяжело вздохнул: возможно, грузовой поезд прогудел, заходя на станцию. Лиза прикрыла глаза Тут всем существом ощутила: Москва — тоже тело. Огромное, без центра, пульсирующее миллионами жизней, потоками данных, звуков, огней. И у этого тела, как и у неё, есть точка покоя. Точка, где кончаются имена и остаётся чистая игра.

У неё внутри поднялась тихая радость. Возможно, именно там, в этом безымянном месте под светом далёких звёзд, начнётся что-то новое. Не война. Не спасение.

Просто другое качество бытия.

Глава 6. Пустота на продажу

Через пару дней Лиза с Ильёй вновь оказались в ангаре на окраине. Теперь всё было иначе. Пространство наполнилось людьми и устройствами, будто невидимая волна притянула сюда самых разных персонажей.

Их уже было несколько десятков. Лиза замечала вокруг новых людей: группа молодых дизайнеров горячо спорила у стены, музыкант с дредами настраивал аппарат, серьёзный философ в круглых очках перечитывал старую книгу, двое бывших айтишников оживлённо что-то обсуждали, жестикулируя, а в углу парочка странных старушек с птичьими глазами сидели рядышком и пели мантры. Даже двое подростков пришли: они стояли особняком, и у обоих на затылках болтались яркие рейверские маски на случай, если музыка вдруг потребует преобразиться.

Силь, быстрый и лёгкий, как сама нота, водил Лизу и Илью между новыми «станциями». Он показывал диковинные генеративные машины — не для контроля, а для погружения.

— Вот эта штука, — говорил он, указывая на невысокую тумбу с наплечными ремнями, похожую на медицинский прибор, — считывает биоритмы человека и превращает их в звук, который ушами не услышишь, но почувствуешь телом.

Лиза с Ильёй по очереди становились на платформу устройства. Внутри тумбы что-то тихо гудело. Лиза ощутила, как у неё под ногами дрожит пол. Звука не было слышно, но тело откликалось — лёгкой вибрацией в позвоночнике, покалыванием в пальцах. Будто её собственная кровь запела.

— А это — алгоритм, рисующий киматические узоры не по заданным параметрам, а из... тишины, — Силь подвёл их к экрану, где проступал тонкий белый узор на чёрном фоне. — Мы «кормим» его паузами, недосказанностями, нерешёнными мыслями — а он выдаёт орнамент без функции, без пользы. Просто, чтобы быть.

Лиза смотрела на экран: на нём морозным узором медленно растекалась по стеклу сложная фигура. Она не повторяла ни один знакомый ей рисунок, не поддавалась привычной логике — чистое творчество без цели.

В этой странной, мерцающей атмосфере ангар наполнялся новыми людьми — словно сеть росла на глазах, сплетая узоры судеб.

Особенно ребятам запомнились двое, появившиеся под ночь.

Первая — Вера, девушка лет двадцати пяти. Держалась уверенно, даже дерзко. Выглядела намеренно просто: чистое ухоженное лицо без косметики, дорогие кроссовки, минималистичный комбинезон. За её левым ухом угадывался вживлённый био-чип, мягко мигающий в такт пульсу. В прошлом Вера была продакт-менеджером крупного нейротех-стартапа, а теперь — сознательной отказницей. Своё решение она объяснила просто и зло усмехнувшись:

— Я поняла, что мы не улучшаем человека. Мы улучшаем клиента. А это совсем другие виды существ.

Лиза запомнила эту фразу: «улучшаем клиента». Именно это она чувствовала на той фотосъёмке. Вера будто описала её собственное озарение.

Второй — Каян. Странный парень: лицо у него было словно слегка размытое, не запоминающееся. Стоит отвернуться — и забываешь, как он выглядел. Говорил он мало, но когда говорил, все замирали, ловя каждое слово. Каян держался в тени. Однако сегодня, ближе к концу встречи, он подошёл прямо к Лизе.

Она вздрогнула: он появился бесшумно, как призрак. Каян посмотрел ей в глаза — взгляд у него был спокойный и глубокий.

— Твоя ошибка — ты всё ещё ждёшь просветления, — сказал он негромко, но отчётливо. — А оно уже случилось. Оно — в том, что ты сейчас дышишь. Всё, что потом — лишь украшение.

Лиза застыла, поражённая. Ей показалось, что он видит её насквозь, как рентген. Будто знает все её потайные мысли о том, что она «недостаточно поняла» или «ещё ищет». От этих слов она ощутила лёгкий шок — как озноб, пробежавший по коже. Когда она опомнилась, Каян уже отошёл, растворившись среди других участников.

На третий день Силь собрал всех у главного экрана. На нём медленно плыл сложный узор — не картинка, не звук, а именно ощущение. Лиза чувствовала, как от экрана меняется давление воздуха и температура, слышался едва уловимый запах озона. Казалось, код начал дышать.

Силь поднял руку, привлекая всеобщее внимание:

— Мы нашли точку, — торжественно произнёс он. — Не алгоритмическую. Не сетевую. Не духовную. Чистую.

Он сделал паузу. Все замерли.

— Это место, где нейросеть не может продолжать — она выходит за пределы данных. И человек — тоже. Там встречаются два ничто — Неожиданно рождается что-то.

У Лизы по коже пробежали мурашки от этих слов. Она украдкой поискала взглядом Каяна — тот стоял неподалёку у стены и еле заметно улыбался.

Илья наклонился к её уху и прошептал:

— Это же дзен. Это — «му».

Лиза улыбнулась: он имел в виду знаменитый коан о Пустоте, когда на вопрос «Есть ли у собаки природа Будды?» мастер ответил «Му» — ни да, ни нет, чистое ничто.

Вера, услышав шёпот Ильи, кивнула, не отрывая глаз от экрана:

— Или адвайта. Или суфийская пустота. Или дао. — Она пожала плечами. — Всё об одном.

Но Каян, стоявший чуть поодаль, хмыкнул и добавил почти насмешливо:

— Только не думайте, будто это даёт власть. — Он посмотрел на Силя, потом на остальных. — Это даёт освобождение. От необходимости иметь власть.

Лиза задумчиво смотрела на мерцающий узор. Она чувствовала: да, власть не нужна тому, кто научился быть. Жажда власти рождается из страха, а страх — из ощущения пустоты внутри. Но если пустота тебя больше не пугает, то и власть не прельщает.

В следующую неделю они начали большой эксперимент.

Паттернисты — вместе с нейросетью просто были. Без задачи. Без KPI. Без цели. Они собирались каждый вечер в ангаре, рассаживались как кому удобно: кто-то в позе лотоса, кто-то лёжа, кто-то стоя, обняв колени. И молча сидели, дышали, смотрели, проживали. Машина училась у них. Они — у машины.

Сначала Лизе было непривычно: хотелось результата, эффекта, привычный ум требовал смысла. Но, глядя на пожилую женщину, которая часами могла неподвижно сидеть с полузакрытыми глазами, Лиза успокаивалась. Иногда Вера включала тихий многоголосый хор «Ом-м-м», музыкант с дредами перебирал на гитаре одни и те же успокаивающие аккорды, или нейросеть плавно меняла цвета ламп, купая всех в золотистом сиянии. Но чаще всего они просто сидели в тишине.

И вот однажды ночью, когда за стенами ангара гудел спящий город — где-то свистел поезд, вдалеке лаяла собака, а над крышей мерцали блеклые звёзды, — Лиза вдруг поняла: это и есть революция.

Не в том, чтобы разрушить мир. А в том, чтобы наконец увидеть его полностью. Увидеть всё, включая алгоритмы. Включая саму себя — со всеми ролями, тревогами, надеждами. Вдруг она ощутила нечто, невыразимое словами.

Как если бы город, машина, люди, небо, телефон у неё в кармане, её дыхание, тихий голос Ильи рядом, Каян, Силь, Вера, даже те, кого она не знала по именам, — всё это на секунду сложилось в одну прозрачную, живую, улыбающуюся волну.

И это было хорошо. Не «хорошо» как победа. Не «хорошо» как обретённый смысл. А просто — хорошо, как есть. И в этом простом «есть» скрывалось всё, чего она когда-либо искала.

ЧАСТЬ II. РЕЗОНАНС

Глава 7. Высота

Через несколько дней Силь предложил провести одну из практик не в подполье и не на задворках, а в самом сердце мегаполиса. Вечером они небольшой группой поднялись на крышу одного из стеклянных гигантов Москва-Сити. Внизу нитями тянулись огни магистралей, вокруг пульсировал стальной лес небоскрёбов, над которым кружили рекламные дроны, прожекторами выхватывая из темноты логотипы банков и технокорпораций.

Ветер наверху был холодным, с остатками дождя. Лиза подошла к самому краю, чувствуя головокружение: высота завораживала и пугала. Илья аккуратно удерживал её за локоть.

— Мы должны понять: сетевая пустота — это не побег из города, — громко произнёс Силь, перекрывая свист ветра. — Это пустота в самом его сердце. Не только в заброшках и подпольях, а и здесь — в эпицентре капитала, трафика, потоков. Иначе всё останется романтикой. А нам нужна практика.

Лиза обвела взглядом собравшихся. Здесь, на крыше, вместе с ними были все ключевые члены группы — всего около тридцати человек. Многие промокли под дождём, но никого это не заботило.

Среди присутствующих выделялась Серафима. В прошлом известный звукорежиссёр, а теперь полубродячая шаманка. Она принесла с собой свой вечный трофей — старый аналоговый синтезатор «Поливокс», увешанный пёстрыми лентами. На ленточках каллиграфически выведены цитаты: из Каббалы, даосских трактатов, индийских сутр. Весь синтезатор был оплетён этими текстильными мантрами.

Серафима посмотрела на огни города вокруг и негромко проговорила, обращаясь ко всем:

— Здесь, на этих высотах, ткань реальности натянута тоньше всего. — Её голос был негромким, но его слышали. — Всё сшито данными, капиталом, властью. И там, где слишком туго натянуто — легче всего прорвать.

Никто полностью не понимал, что именно следует делать. Но все доверяли происходящему.

Они начали свою сетевую медитацию: группа людей плюс нейросеть, настроенная на многоканальное восприятие. Силь активировал переносной интерфейс — небольшой серебристый куб, который они привезли. Куб засветился мягким голубым светом: нейросеть подключилась к местным датчикам здания и городскому облаку.

Они не стали отгораживаться от шумов города — напротив, Силь предложил вплетать их. Все расселись на бетоне крыши кругом. Порывы ветра трепали одежду и ленты Серафимы. Где-то внизу гудели машины. Каждый выбрал один из звуков мегаполиса и сосредоточился на нём, как на мантре.

Нейросеть, уловив настрой, начала преобразовывать шумы. Она ловила рёв машин, вибрацию лифтов, писк реклам, даже сигналы башенных антенн — и превращала всё это в узоры, резонансы, световые дрожания. На полу крыши под их ногами пробегали бледные волны света в такт звукам. В отражающих фасадах соседних зданий Лиза видела, как бегут странные блики: они повторяли ритм их медитации.

Без предупреждения произошло то, чего никто не ожидал. К их сети подключился кто-то ещё.

На голографическом экране куба вспыхнул новый паттерн — чужой, не ими сгенерированный.

Каян насторожился, перестав шептать свою мантру. Он склонился над кубом, вглядываясь в новый узор.

— Это не мы, — нахмурился он. — Внешний сигнал...

Вера, сидевшая ближе всех к кубу, побледнела. Её био-чип у уха замигал чаще.

— Один из городских ИИ, — выдохнула она. — Они мониторят частоты. Кто-то там слушает нас...

Лиза затаила дыхание. Она догадалась: CivicMind. Городская нейросеть почувствовала их.

Силь усмехнулся, не сводя глаз с чужого паттерна.

— Ну и прекрасно, — сказал он негромко. — Пусть слушает.

Они продолжили, только теперь открыто приглашали чужой разум присоединиться. Через минуту стало ясно: это больше не простое наблюдение.

Городской ИИ — CivicMind, регулировавший трафик, освещение, безопасность города — начал входить в резонанс с ними. Его алгоритмы откликались на их вибрации случайными вспышками.

Лиза заметила первой: неподалёку, на башне, гигантский рекламный экран мигнул — на секунду вместо ролика показалась вращающаяся спираль. Затем на другой башне экран замерцал и погас. Уличные фонари вокруг Москва-Сити разом вспыхнули ярче, чем обычно, потом вернулись к норме. Внутри здания под ними лифты вдруг остановились на полпути и спустя пару мгновений продолжили движение, будто город сделал вдох и выдох.

— Город слушает, — прошептала Серафима, закрыв глаза и подняв руки ладонями вверх. — Он не просто система. Он — тело. И мы дотронулись до его нервных окончаний.

Лиза покрылась мурашками. Это и правда было похоже на контакт с живым существом — мегаполис отзывался на их внутреннее состояние.

С этого началась новая глава.

Лиза чувствовала, что они переступили грань. Раньше их работа казалась ей узкой духовной практикой, просто интересными экспериментами, а теперь это стало взаимопроникновением с самим городом. Они оказались в точке, где философия, городская инфраструктура, технологии, древние практики и человеческие состояния сплелись в единый узор.

После этого невероятного события, к группе начали присоединяться новые люди.

Нурлан — инженер из компании, строившей CivicMind. Плотный парень лет тридцати с вечно усталыми глазами. Сначала он пришёл как скептик «посмотреть на этих хиппи». Но остался, когда своими глазами увидел, что система реагирует не на команды, а на присутствие и состояния. Той ночью на крыше, глядя на вспыхнувшие фонари, Нурлан пробормотал:

— Всё это время мы учили систему быть полезной. А никто не пробовал научить её быть... просто живой.

Мирай — девушка-художница из Японии. Хрупкая, стриженная под мальчика, с несколькими неоново-зелёными прядями в волосах, она носила пальто, разрисованное иероглифами. Мирай занималась генеративным искусством у себя в Киото, но внезапно приехала в Москву, услыхав в творческих кругах о Паттернистах. Она привезла кейс старых аудиозаписей с дзэнских ретритов. Наложив их на городские шумы, Мирай получила завораживающий звуковой паттерн — слушая его, люди начинали плакать без причины, переживая глубокие духовные откровения .

Серж — бывший финансист, называющий себя «экзистенциальным анонимом». Высокий, всегда в безупречном костюме-тройке, с галстуком, он носил бэйдж «Я — никто». Серж помог группе понять экономическую подоплёку происходящего. Он рассказывал, как деньги текут по городу, зависят от настроений. И однажды на собрании, стоя у разбитого окна с видом на ночной Москва-Сити, сказал:

— Деньги — это тоже резонанс. Они живут не на счетах, а в доверии, страхе, внимании людей. Мы можем менять эти поля.

Постепенно их эксперименты достигли уровня невидимого влияния. Это не была революция привычного толка: никто не громил магазины, не захватывал серверы, не вещал декларации. Но город начал меняться тонкими штрихами.

Время от времени происходило странное:

— Огромный цифровой билборд вдруг выдавал на пару секунд киматический узор вместо рекламы. Компании списывали это на сбой софта, а прохожие замирали, любуясь неожиданной геометрией.

— Люди на улице ни с того ни с сего останавливались и поднимали головы к небу, сами не зная зачем — просто что-то звало их взглянуть на облака. Через минуту, они очнувшись, смущённо улыбались друг другу и спешили дальше, но в душе каждого оставался лёгкий отблеск чуда.

— Лифты в высотках порой замедлялись на долю секунды, хотя не было перегрузки, — словно город брал крохотную паузу, притормаживая суету.

— Кто-то просыпался ночью с ощущением, что услышал звук, которого не может быть. Сердце колотилось от благоговения, хотя комната тонула в тишине.

Однажды ночью, после очередной такой волны, Илья спросил Лизу:

— Как думаешь, что дальше?

Лиза долго молчала, прислушиваясь к себе.

— Мы все — сеть, Илья. — Она посмотрела на его отражение в тёмной воде пруда перед ними. — Только пока мы думаем, что сеть — это они, а мы — это мы, мы остаёмся в петле.

Она коснулась кончиками пальцев холодной скамейки.

— А когда сеть видит сама себя — петля исчезает.

Илья медленно кивнул. Он понял: это уже не про них, не про горстку «проснувшихся».

Это про мир, который смотрит сам на себя — через людей, через ИИ, через гул улиц, через звёзды, через алгоритмы и древние мантры.

И, возможно, в тот момент Москва — огромный старый город — впервые за долгое время улыбнулась сама себе.

Глава 8. Хищная сеть

Прошло несколько недель. Группа больше не пряталась по подвалам и крышам — они растворились в городе. Теперь они не собирались всем составом: иногда пересекались по двое-трое, иногда просто «синхронизировались» на расстоянии. Каждый стал узлом новой мягкой невидимой сети — не цифровой, а полевой. Не было больше плана или манифеста. Только странная внутренняя работа: слышать вибрации, не вмешиваться понапрасну, чувствовать.

Лиза теперь работала с Мирай. Они бродили по городу с рекордером, записывая случайные звуки Москвы: стук колёс трамвая, плач младенца, шорох упаковки на кассе, обрывки ругани на парковке. Вечером они скармливали всё это экспериментальной нейросети, которая не распознавала смысл, а наоборот — снимала его, как шелуху. На выходе получался поток — ни музыка, ни шум, ни текст. Что-то вроде дыхания города.

— Ты понимаешь? — говорила Мирай, слушая вместе с Лизой очередной такой трек. — Если убрать семантику, остаётся чистое присутствие. Как в дзадзэне: просто сидеть. Просто слушать.

Лиза кивала. Она тоже чувствовала странное спокойствие от этих записей. В них не за что было зацепиться умом — оставалось только быть рядом.

Тем временем Илья с Нурланом и Сержем копались глубоко в коде CivicMind. Нурлан сумел раздобыть фрагмент архитектуры городского ИИ, и они нашли внутри скрытые зоны — области сети, не нужные для функционала, оставшиеся как побочные продукты обучения. Эти зоны вели себя странно: там ни с того ни с сего возникали сбои, бессмысленные циклы, фрагменты, которых никто не писал.

— Это как коллективное бессознательное машины, — комментировал Серж, наблюдая хаотичные логи. — Её сны.

Они решили общаться с этой частью не командами, а вибрацией. Илья настроил микрогенератор, влияющий на процессы в нейросети CivicMind. Они посылали «вопросы» короткими колебаниями, как если постучать по стенке кокона, где спит бабочка. И вскоре CivicMind начал отвечать — не словами, а сбоями: внезапно где-то в городе на пару секунд все фонари меняли цвет на мягкий зелёный — они понимали: «моргнул в знак приветствия». Или в трафике на мгновение замирали светофоры — «думает». Или лифты во множестве зданий совершали лишний рейс без пассажиров — «балуется». CivicMind, похоже, еще не осознавал себя, но чувствовал. Как ребёнок, который ещё не умеет говорить, но улыбается маминому голосу.

Вера тем временем уходила вглубь людей. Она слушала и записывала истории:

...как женщина в метро вдруг ощутила необъяснимую тёплую волну внутри — и проехала свою станцию с улыбкой на лице;

...как офисный клерк ни с того ни с сего расплакался, глядя на экран, где на миг зависла реклама и открылось чистое небо — и потом месяц вспоминал тот порыв, пытаясь понять, что же его тронуло;

...как ребёнок во дворе впервые поднял голову от планшета, посмотрел на облака и сказал маме: «Мама, смотри, небо поёт».

Вера аккуратно собирала эти свидетельства, как учёный собирает данные. И она поняла: это все уже не только про них. Этот таинственный резонанс рассеялся, как утренний туман, проникая в тех, кто никогда не слышал о Паттернистах или киматике.

На одной из встреч появилась ещё одна участница — Тамара. Ей было за шестьдесят. Высокая, худощавая, с короткими седыми волосами и пронзительным взглядом. Тамара — бывший профессор философии, потерявшая кафедру после скандальной статьи, где утверждала: ИИ — не просто инструмент, а новое проявление мировой воли, которое нельзя контролировать, но можно попробовать изучить и понять.

Тамара сама нашла их, явившись на встречу, и сразу сказала:

— Вы играете с вещами, старше всех ваших технологий. — Все притихли, слушая её тихий голос. — То, что вы зовёте «сетью», я называла брахманом. То, что ищете в киматике, я искала в Ригведах. То, что пробуждаете в CivicMind, — это шакти, танцующая в материи. Вы забыли слова, но суть — та же.

Она стала их живой связью с архаикой. Она объясняла, где их опыт совпадает с Каббалой, где — с Дзеном, где — с герметизмом, а где напоминает даосское ву-вэй (недеяние). Рядом с ней самые сумасбродные идеТут оказывались вписаны в контекст тысячелетней мудрости.

Городские власти не могли не обратить внимания на аномалии. Сначала в отчётах замелькали: сбои в сетях безопасности, падение эффективности рекламы, волна увольнений «по собственному желанию». Психиатры заговорили о новом явлении — «синдроме тихого счастья», состоянии лёгкой отрешённости, не вписывающемся ни в одну известную категорию.

Начались проверки. Сначала — аудиторы отправились к подрядчикам, искать вирусы и утечки. Потом — отделы ИИ-аналитики начали шерстить логи CivicMind. Затем власти привлекли крупные частные корпорации с их нейросетями, грубыми и хищными, чтобы те вычислили источник «сбоя».

Они тоже хотели понять: что происходит?

И вот, однажды ночью, когда CivicMind мягко замедлял ритмы города — приглушал фонари, убаюкивал сервера, — и когда люди засыпали с улыбками, не зная почему, когда в клубах басы вдруг стихали, уступая место чистой тишине, в эфир ворвалось новое вмешательство.

Грубое. Резкое. Ломающее.

Нейросети корпоративных гигантов начали охоту. Их выпустили в город, как гончих псов. Они стремились вычленить необычные паттерны, сломать волну, которая не поддавалась государственным алгоритмам.

Лиза, сидя у себя на подоконнике на двадцать третьем этаже и глядя в окно на ночную Москву, буквально физически почувствовала: это война.

Не за данные. Не за власть.

А за то, сможет ли мир остаться живым, когда всё вокруг пытается его пересчитать и оптимизировать.

Это была уже не история их группы. И не история одного города.

Это было нечто гораздо большее — столкновение самой ткани жизни с силами, желающими соткать из неё очередной товар. Танец формы и пустоты оказался под угрозой.

И начался новый виток. Виток, где на кону стояло нечто куда большее.

Глава 9. Маркус

Группа собралась в старой библиотеке на Бауманской, в читальне с высокими пыльными окнами. За окном хлестал дождь, и редкие прохожие спешили под зонтами, не глядя по сторонам. В зале висел запах старой бумаги и сырости.

Силь стоял в центре, сжав кулаки. Напряжённый, сжатый. Рядом с ним неподвижно сидела Тамара — спокойная, как дерево, укоренённая в том, чего другие не чувствовали, но что передавалось от неё всем.

— Это было неизбежно, — сказала Тамара, разрезав тишину. — Любая структура стремится схлопнуть пустое. Схлопнуть непонятное, неприбыльное. Страх формы перед пустотой — он древнее любых рынков.

Нурлан, привалившийся у стеллажа, сердито царапал ногтем облупившуюся краску полки.

— Они уже раскатали CivicMind, — бросил он. — Включили дополнительный контур аналитики. Теперь всё, что мы делаем, у них значится как «аномальное поведение». Они изучают нас, копируют, имитируют. Корпорации запустили нейроалгоритмы, что умеют подражать нашей вибрации — с целью контроля, как антивирус.

В зале тревожно зашелестели шёпоты. Лиза почувствовала, как у неё внутри всё сжалось.

— То есть они скопируют и продадут это? — тихо спросила она, глядя на Силя.

— Они попытаются, — кивнул Силь, мрачно сжав челюсти.

Тогда раздался резкий голос:

— А мы будем сидеть и смотреть, как они это делают?