Омоется латунью вдовье сердце

Управляющий закивал и бросился с крыльца. Но Ольга его окрикнула:

— Какой из офицеров? И что дословно вам наговорил он?

Офицеры удобно расположились на диванах в гостиной первого этажа. Огнинский увлеченно листал учетную тетрадь в темно-бежевом бархате.

«Документы времен погорелой фермы, — опознала Ольга Павловна. — Из верхнего кабинета. Правый шкафчик. Уже, значит, обшарили да вниз все спустили».

Литке, вальяжно развалившись, перекидывал через руку отдельные пергаментные листы, особо не вчитываясь. Ольга на мгновение захотела разразиться воплями, но, увидев любимую печку, рябящую зелеными узорами на нежной светлой глазури, молча прошла через гостиную и прижала руки к теплым, даже горячим плиткам.

«Как же хорошо», — испугала ее собственная мысль.

Она напомнила себе обещание, в раннем детстве данное, что «никогда больше не будет довольствоваться малым», подержала руки на печи еще немного и развернулась к драконоборцам.

Литке улыбался высокомерной улыбкой. Той, которой обычно особо знатные юноши одаривают смазливых и глупых барышень. Ольга сделала вид, что не заметила его ужимок, и уставилась на Огнинского.

— Надеюсь, приняли вас радушно и предоставили все необходимое? — холодно поинтересовалась она.

Евгений вынул из внутренних карманов бумагу и приподнял ее, зажимая меж пальцев. Ольга почувствовала, как ярость разогнала кровь, в момент согрев руки куда лучше изразцовой печки. Ей понадобились все манеры и воспитание, чтобы спокойным, очень медленным шагом подойти к офицеру и взять протянутую бумагу.

Она не стала читать. Незачем. Сам почерк — аккуратно выверенные завитки после каждой буквы «у» и шапочки над строчной «п» — говорили ей более, чем смысл слов, в предложении увязанный. И росчерк, сдержанный и холодный, под печатью с драконом. Что бы там ни было написано, все сыграет против нее.

«Признай, что твое положение фатальное. Что обоз с припасами не подъедет, и кавалерия не вывернет с фланга. И вот когда ты поймешь, что помощи ждать неоткуда, что расчеты провалились и войска брошены на погибель, вот тогда и начнут открываться призрачные возможности. Местность, погода — любой ресурс, что человеческий, что огненный, используй на эту последнюю надежду», — учил как-то отец брата после провальной охоты. Правда тот все равно витал в облаках, а вот Оленька, в отличие от него, слушала.

Она сделала вид, что внимательно изучила бумагу и, нежно свернув ее, протянула обратно, улыбнувшись третьей из своих любимых светских улыбок. И с радостью приметила то самое глупое выражение, мелькнувшее на лице Огнинского. Никакие инженеры или церковники никогда не смогут разгадать магию робко глянувших из-под ресниц чуть влажных и потерянных девичьих глаз.

Огнинский свел брови, а Ольга Павловна, поймав момент замешательства, метнулась голубкой и со всей элегантностью невесомых барышень мгновенно оказалась сидящей подле него. Да намеренно так близко, что будь он молодым юношей, она бы точно разглядела всю красноту его щек.

Но Огнинский смотрел на нее холодом уставших глаз. Полюбовавшись их льдисто-синим оттенком, Ольга сочла его вполне приемлемым противником и, отыграв классическое «в угол, на нос, на объект», вдруг заговорила с Литке:

— Александр Михайлович, как матушка ваша поживает?

Литке недоверчиво уставился на Огнинского, промямлил что-то про поездку матери в Италию и явно растерялся от необходимости вести светскую беседу.

«Любезничать не собираются. Неужто и правда что-то настолько серьезное?» — У Ольги испуганно заколотилось сердце.

— Вам Платон Илларионович не сообщал случаем о бумагах, переданных ему на разработки Дмитрием Скворцовым? — вкрадчивым тоном спросил Евгений.

— Нет. Имя в первый раз слышу. Это кто-то из московских ученых? — небрежно хмыкнула Ольга. Это имя она слышала. Хоть и всего единожды, да вот только не от мужа.

«Как интересно все складывается!» — чуть не ахнула она, вспомнив, как рукоплескал Сандро в той самой наемной квартире, хвалясь, что представил Николаю концепцию новых тихоокеанских крейсеров, которые спроектировал некий Скворцов. Да вот только не был Сандро достаточно сведущ ни в драконьем жаре, ни в тагма-искусстве, потому и обратился к Платону Илларионовичу. С высочайшего, конечно, дозволения и согласования всех министерств. А произошло это ровно в год, когда погорела ферма.

Ольга присмотрелась к учетной книге в руках Огнинского и уловила, как уголок его губ еле заметно дернулся, поймав ее взгляд.

— Ольга Павловна, а известно ли вам что-либо о встречах вашего супруга с представителями акционерного общества «Гелиос»?

Литке заерзал на диване, а Ольге никак не удавалось опознать документы в его руках. Но страшнее всего было то, что она не могла решиться, как поступить дальше. Отстаивать репутацию Вересова? Отрицать любые причастности? Сколько им уже известно? И главное — что достоверно известно ей самой?

— Что именно вы ищете в его документах? — «под вистующего с тузующего» решила Ольга зайти с самого старшего из имевшихся вопросов.

— Об этом не положено…

«Сбросил, — мелькнуло у Ольги. — Неужто не в масть?»

— Вы знаете, Евгений, — перебила она, не желая разыгрывать следующий ход. — Вы правы, конечно, про «не положено», простите дуру грешную. Со всеми этими бедами почти что помутилась. И правда же, чем может помочь вам женщина? Рассказать разве что, какие костюмы ему из Франции выписывала. Вы знаете, Платоша совсем модами не интересовался. Ни тканями новыми, ни уютом. Вот даже печку эту… — Она отточенным движением грациозно махнула рукой, озаботившись, чтобы складка нового черного платья на плече не ускользнула от его внимания. — Он реставрировать годами отказывался, пока, кстати, по совету матушки Александра Михайловича из Италии мастера не выписала. И все сама! А теперь что же? Чем же помочь мне вам? Как имя доброе сохранить его?

— Не об имени вам бы сейчас переживать, — вдруг вставил Литке, за что был награжден суровым взглядом Огнинского.

Ольга подметила, что на нее он смотрел иначе. «И пусть. Начинать стоит с малого».

— Вы бы помогли, Ольга Павловна, если бы отыскались документы, совместно со Скворцовым разработанные. Или, может, известно вам, где муж ваш особо важные бумаги хранил?

— В кабинетах второго этажа в особняке в Петербурге, — очень участливо выпалила Ольга, сочтя, что досмотренный кабинет ничем не ухудшит расклад у нее на руках. Ведь если в Гатчину наведались, значит, в Петербурге нужных документов не нашлось.

— Ясно, — почесал Евгений легкую щетину.

— Долго ли планируете досматривать здесь документы? — Она взяла тетрадь со столика, но Огнинский выхватил ее и положил обратно в стопку.

«Видимо, с этим помощи от меня они не ждут», — улыбнулась Ольга Павловна.

— Мы сообщим вам, как только управимся. А пока, коли не в силах помочь, то хоть не мешайте.

— Располагайтесь как вам удобно. А я, пожалуй, отправлюсь в имение к Анисимовым, дабы следствие ваше не смущать. Они всегда радушно нас принимали. Если возникнут у вас вопросы какие или потребности, прошу, обращайтесь к Федору Аркадичу без всяких стеснений.

Ольга встала и вышла, и офицеры ее не остановили, что немного порадовало, но не слишком сильно. «Уж не сегодня, так завтра», — ругала она себя за внезапное и ничем не подкрепленное чувство облегчения.

Часом позже она смотрела из окна второго этажа дома Анисимовых на свет в кабинетах мужа и никак не могла представить, что же делать дальше и как жить хотя бы завтрашний день. Прошлая жизнь закончилась. Счастливые девять лет.

Ютясь на узкой и неудобной гостевой кровати и рассматривая беленый потолок, она вспоминала, как Платон Вересов объяснял ей, еще совсем юной девушке, принцип пламенного жара, устроенного чешуйкой в лампе-ночнике. Масло, залитое в стекло, чуть бурлило, окрашивая пузырьки радужно-перламутровыми переливами, и оттого излучала та лампа нежно-фиолетовое свечение безо всякого огня.

В его устах это звучало так просто. А сейчас она не могла вспомнить даже основной принцип. Все мироустройство и вся будущая жизнь их в его устах всегда звучала элементарно и логично, а теперь…

Ольга встала с кровати и, накинув на лампу плотный плед, погрузила комнату в темноту.

А теперь ей со всем придется разбираться самой.

***

Поутру прибежал Федор Аркадьевич с жалобами, какой беспорядок учинили за ночь драконоборцы. Полы в кабинетах ковыряли, шкафы двигали, даже обои подрали в некоторых местах. Он оставил, конечно, двух несчастных горничных прибираться, да мастера выписал из Петербурга, только когда тот пожалует, бог его знает. Вот и прибежал, дабы Ольга Павловна не получила удар при виде дома в таком ужасающем состоянии.

Ольга выслушала его спокойно и полюбопытствовала только, в имении ли доселе офицеры.

— Поспали немного, опосля побесчинствовали на рассвете, а как десятый час пробил — убыли в гостиницу.

— И все? Не воротятся боле? — Ольга глотнула обжигающего чая. Фарфор у Анисимовых всегда был на самом достойном уровне, что, несомненно, улучшило настроение, подпорченное вчерашними приключениями. Да и на улице распогодилось, на летней веранде чаевничать — одно удовольствие.

— Да разве ж, Ольга Павловна, отчитываться они передо мною будут? С таким-то декретом подписанным.

— И правда, не станут. А документы? Многое забрали?

— Сложили стопками у дверей. В руках только тетради были, когда уходили, но совсем и немного.

— Значит, может, и воротятся за оставленным, — задумчиво протянула она.

— Я, собственно, зачем к вам пожаловал, Ольга Павловна. Вы если день-два дадите нам, мы все мигом подготовим и в приличное состояние комнаты вернем.

— Федор Аркадьевич, состояние комнат меня сейчас в последнюю очередь трогает. Вы начните со спален и залы обеденной, а боле мне ничего и не требуется. Во времена сложные нужно сильной и стойкой быть и довольствоваться положенным. — Она улыбнулась приторно и притворно, не таясь совершенно, чтобы с десяти шагов понятно стало, что вчерашний позорный ее приезд не забыт и уж тем более не прощен.

Управляющий, конечно, прекрасно понимал, что говорит она это все только в рамках приличий и что срок ему выдан до вечера привести дом в достойное состояние. Ольге доставляли удовольствие выражения, друг за дружкой мелькнувшие на его лице. Она даже на мгновение задумалась о благородстве и о том, что не будет придираться, проходя по разгромленным кабинетам. Но вспомнила толпу у крыльца и это их трусливо выкрикнутое: «так изменник же», и решила, что отыграется вечером за все обиды, до этого полученные.

Но сидеть в поместье Анисимовых весь день не хотелось. Здесь решительно нечем было заняться. Много детей и их нянек, часть комнат к сезону не готова, сады в упадке после снежной зимы, рояль и тот стоял в летней витражной галерее еще чехлами покрытый, не говоря уже о музыкантах, которых Анисимов выписал только к середине мая.

Ольга Павловна окликнула управляющего, уже развернувшегося уходить.

— Вы пришлите мне в сопровождение кого-нибудь, на кого положиться можно. Мы с мадам Лугиной после завтрака поедем свечей поставим за Платошу, да ферму осмотреть желаю, что сталось с ней после пожара.

***

Не в пример погожему утру, после полудня небо затянуло серыми низкими облаками и заморосил мелкий дождь, никак не решаясь пролиться сильнее. Ольга Павловна, подбирая черные юбки, спустилась с высокой двуколки, следом за ней вылезла и Лугина.

С козлов бодро спрыгнул один из мужиков, сосватанных Федором Аркадьевичем в сопровождение. Прилично одетый, светящийся неподобающей бодростью для таких годов сельский учитель. Ольгу сразу отвратила его манера невпопад нервно сыпать витиеватыми предложениями.

«Уж лучше бы молчал», — подумала она, намеренно пропустив имя мимо ушей.

Втроем протиснулись в покосившиеся ворота. Ольга прошлась по каменистому грунту. За пять лет не выросло в этом месте ни травинки. Только стены из фабричного красного кирпича и железные заборы, оплавившиеся от драконьего пламени, стояли теперь как безмолвные свидетельства той катастрофы. Сердце замерло.

Как же она мечтала попасть сюда, когда здесь жили драконы. Но муж был против. Это, наверное, было единственным, что он запрещал Ольге за почти десять лет брака. И ни ссоры, ни уговоры, ни обращения к влиятельным товарищам так и не помогли ей добиться его одобрения. Женщинам на драконьи фермы путь был заказан. Как и на кадетские места в драконоборческих училищах, как и на должности в инженерных корпусах, работавших с драконьим жаром.

Ни разу в жизни Ольга не видела дракона. Ни живого, ни мертвого. И даже на тех двух несчастных, содержавшихся в Императорском зоопарке, ей не довелось посмотреть, хоть она и молила сначала отца, а после мужа.

«Негоже благовоспитанным девицам из светлейшего общества на гибридную породу глазеть», — раз за разом получала она отказ.

То ли дело Дикие. Но увидеть Дикого было столь же невозможно для светской дамы, как повстречать, например, кашалота или синего кита, да и столь же опасно. Говорят, сама Екатерина Великая однажды снарядила экспедицию в степи Губерлинских гор и повстречалась там с драконом. На почтенном, конечно, расстоянии, но все же. А все, на что могла рассчитывать Ольга, — иллюстрации в различных научных книгах, которыми был заставлен кабинет ее почившего супруга. Да та самая ненавистная картина Сурикова «Налет Змия на Москву».

Стоя у полуразрушенного краснокирпичного здания, Ольга воображала, как бы тот огромный дракон с полотна Сурикова смотрелся на этих стенах. Вальяжно расставил бы и потянул перепончатые крылья, сжал когти, обвалив несколько кирпичей. А потом, вытянув длинную грациозную шею, издал бы визг такой громкий и такой манящий, точно сотни соловьев запели бы самую высокую ноту, призрачно маячившую за правым краем фортепианных клавиш.

Ольга ощутила, как подрагивают кончики пальцев от этого воображения. В ее мечтах драконы всегда были прекрасны. Наваждение оборвал дождь, все же решивший разродиться ливнем.

Ольга с сопровождающими бросилась к двуколке. Школьный учитель все жужжал над ухом, что, мол, вымокнут они целиком на пути к поместью, а потому пришлось согласиться укрыться от бури в близлежащем доме. Нехотя конечно, лишь бы избавить себя от этих причитаний. «Мужчина, испугавшийся дождя…» — гневно выдохнула она и осмотрела предложенное укрытие. Сруб местного старца, неведомым чудом не пострадавший при пожаре, стоял одиноко подле заборов фермы.

— Бабы местные ходят к нему поголовно за советами. Говорят, ему уже под столетие. Об Алексие Никифоровиче и в Петербург сообщали, и с визитами бывали, даже из князей, — затараторила Лугина шепотом Ольге на ухо, пока они проходили в покосившуюся избу.

Ольга частенько бывала в сельских избах с самого детства и, может, оттого эта показалась ей слишком сомнительной, какой-то неправильной. Не жилище, а алтарь для одного человека. В дальнем от входа углу стоял грубо сбитый из досок стол, за которым восседал старец. Да так удачно, прямехонько против окон, в которые днем солнце светит. По бокам от него расходились лавки, на которых ютились деревенские бабенки и смотрели на старца, точно он сам из себя какой-то пророк.

— Ольга Павловна, — взволнованно шепнул учитель, возвратившись к ним от стола старца. — Не принято у него без приглашения разговаривать. Даже то, что знатная вы, не посмотрит, и на горе недавно вас постигшее внимания не обратит. Человек он странный, непоследовательный, я объяснил ему, мол, дождь нас во время осмотра фермы застал, а он вдруг дал согласие. Говорит, обождать нам немного нужно со всеми наравне, и примет вас.

Учитель сиял так, точно выбил для Ольги должность в почетных фрейлинах у императрицы. Она хотела сказать, что достаточно в жизни наслушалась советов от старых и непоследовательных мужчин, но отчего-то передумала.

— Ну, значит, обождем со всеми наравне, — кивнула Ольга, чем привела Лугину в какое-то недоумение, показавшееся ей очень забавным. — Прикройте рот, Марфа, прошу вас, и садитесь уже. — Она улыбнулась экономке и грациозно опустилась на одну из лавочек, рядом с женщиной, тоже одетой во все черное.

Лугина и учитель и уселись на лавку у противоположной стенки и озадаченно уставились на нее.

— Соболезную горюшку вашему, Ольга Павловна, — заговорила спокойным шепотом женщина. — Хорошим человеком Платон Вересов был. Но Господь всегда лучших к себе прибрать спешит. Вы не тревожьтесь, пройдут и невзгоды, и печали пройдут, а он за вами присмотрит. — Женщина погрозила пальчиком потолку, а Ольга так и не поняла, кого именно из «них» она имела в виду.

— Не припомню имени вашего. Встречались мы уже с вами?

— Да встречались, конечно. Правда, было это давехонько, когда вы только после свадеб столичных в поместье воротились. Сын мой Тихон тогда на ферме работал, а дочка в помощницах у кухарки бегала. Вот мы и гуляли вместе со всеми у Платона Илларионовича на празднестве. Анисьей меня звать, куда ж вам упомнить, коли и не называлась я тогда.

— Часто сюда приходите? — сменила Ольга тему, не желая погружаться в воспоминания.

— Почти каждую неделю пороги обиваю, только Алексий Никифорович не принимает меня.

— Отчего же не принять? — удивилась Ольга.

— Да говорит, что и сказать ему мне нечего.

— А спрашиваете вы о чем?

Женщина вздохнула и, развернувшись, заглянула Ольге прямо в глаза. Круглолицая, с нежным и каким-то уставшим взглядом.

— Раньше про мужа все спрашивала. Ушел в солдаты, да пропал много лет назад. Теперича про сына спрашиваю, только ответов никак не найдется для меня у старца. Сама и не знаю, зачем хожу, ноги точно сами ведут.

— А сын ваш? На ферме если работал, в пожаре, значит, сгинул?

— Нет, нет! Боженька упас хоть от этого. Пожарище-то Тиша пережил. Да вот, получивши отметину, совсем в разуме помутился. Разговаривать перестал, а раньше и книжки читал и даже писал худо-бедно. Учитель-то вон, с вами который, нахваливал его по малолетству… А как пожар случился, так Тиша год лежал, молчал, а потом ползал точно сам не свой. Я его и врачам на последние деньги показывала, все без толку. Пока Платон Илларионович к нам не заехал как-то, побеседовал с ним, и точно лучше стало ему: Тиша заговорил, ходить начал, даже в Петербург захотел отправиться. Он-то и отправился, супруг ваш ему письма рекомендательные выписал. С неделю как уехал.

Она вздохнула и уставилась куда-то в красный угол над головой старца.

— Так о чем же вы пытаетесь у Алексия Никифоровича выспросить? — не поняла Ольга. — Коли в Петербург Тихон ваш отправился, нужно адрес сыскать и с кем-нибудь, кто туда наведывается, передать вести. Не письмом, так хоть устно.

— Да нет же, Ольга Павловна, не об этом совсем сердечко материнское тревожится, — печально покачала головой женщина.

— А о чем же?

— Кажется мне, что это уже и не мой Тиша. Точно бес огненный в него в том пожаре вселился. Уходил на ферму один, а воротился другой. И все твердят, что виной всему шрамы черные, что такое случается с теми, кто ими обзавелся — и характер меняется, и привычки. Но знаете что? Сердце материнское ведь не обмануть! Любила я Тишу боле жизни своей, а на следующий день после пожара перестала. И ненавижу себя за это, и свечки ко всем святым в церкви ставила… Отказалось сердце мое от него. Да и славно, что уехал. Хоть выдохнула.

— Какой же ответ вы от старца-то хотите услышать?

— Да как же какой? Хочу, чтобы он сказал мне, хороший ли я человек. Мужа Господь прибрал, сына пламюшко забрало, а я вот на лавках так и сижу. Никто меня не прибирает.

— Так и я с вами здесь на лавках сижу, — выдохнула Ольга. — А знаете что? Не нужно вам от старца никаких ответов. Живите, как живется, да в завтрашний день не лезьте. Так он и сам за нами придет.

Ольга встала и сжала узловатые грубые ладони Анисьи.

— Коли хочется вам хорошим человеком быть — просто будьте. Дочка-то ваша жива? — Женщина кивнула, заливаясь слезами. — Вот ей сердце свое материнское и оставьте.

Ольга развернулась и вышла из избы.

***

Ольга уселась в рабочее кресло мужа в разгромленном кабинете, воображая, как бы он рассмеялся, зайдя вдруг сейчас в комнату. Но он больше не рассмеется. Она нежно погладила краешек стола. Любила она Платона Вересова как друга, как отца, как самую доверенную свою душу. Обо всем могла рассказать ему, особенно когда смотрел он на нее своими добрыми и светлыми глазами. А он внимательно слушал, даже когда она заваливала его сплетнями глупыми, что казались неимоверно важными, а спустя неделю и не вспоминались вовсе.

Ольга закрыла лицо ладонями и в голос разрыдалась. И даже и с этим она опоздала. Не попрощалась как положено. «Но и это ничего», — решила вдруг она и схватила со стола нож для писем.

— Над памятью его светлою не дозволю издеваться! — прорычала она, вытирая слезы рукавом траурного платья. — Ни драконоборцам, ни Сандро, ни самому Николаю!

И вогнала нож в ножку стола, обрамляющую внутренние ящики. Покачала туда-сюда и, чуть навалившись, с хрустом отщелкнула тайник. Вытащила расковырянную внутреннюю часть и высыпала на стол все, что хранилось там.

В мелком тайнике обнаружилось с десяток бумаг, плотными квадратиками сложенных, да какая-то латунная сфера. Со скошенными гранями, выгравированными кругами, черточками и символами на латыни. Странный этот предмет напоминал игральную кость, только слишком многогранную для какой-либо из известных Ольге игр. Повертев в пальцах, Ольга спрятала сферу в карман платья и развернула документы.

Щеки полыхали, пока бежала она в апрельской ночи по темной улице, сжимая пальцами листы. Гостиница отыскалась практически сразу, а вот с хозяином пришлось долго ругаться, пока он не слишком воодушевленно согласился проводить ее на второй этаж к комнате, нанимаемой офицером.

— Еще стучите! — накинулась Ольга на хозяина, когда никто не открыл.

— Да как же?! Ночь же на дворе! Спят. Не откроют. Вы бы завтра с утра воротились да все бы передали.

— Стучитесь, говорю вам! Сведения срочные. Потом вам же и попадет, что до утра такую бумагу важную оставили.

Хозяин постучал снова, и в комнате послышалось ворчание, а следом распахнулась дверь. Огнинский застыл на пороге в домашнем халате, уставившись сначала на хозяина, а потом на Ольгу.

— Вы время видели, Ольга Павловна? С чем пожаловали? — в голосе его сквозило почти что разочарование.

Но Ольга не обратила на это никакого внимания. Все ее мысли устремились к веточкам красного шрама, игриво выглядывающим из-под халата. Она вытащила бумагу из внутренних карманов и, зажавши ее между пальцев, легонько махнула листами прямо у Евгения перед носом.

— Пойдите прочь, — буркнул он хозяину гостиницы и, схватив Ольгу за руку, затащил в комнату, захлопнув дверь.

Шаги за дверью удалялись, пока вовсе не стихли. Огнинский хотел схватить документы свободной рукой, но Ольга неожиданно разжала пальцы, и листы, шурша, посыпались на пол. Запястье ее Евгений так и не отпустил, лишь свел в недоумении брови. И только открыл было рот, чтобы что-то сказать, как Ольга накинулась на него в яростном поцелуе.

Глава 4

Солнышко заигрывало лучами, шаловливо проскальзывая сквозь изумрудную молодую листву, и хаотичными пятнами грело кожу. Юноша потер руки. Холодно. В апреле пробирает даже на солнце. Тиша сидел подле семейного склепа Вересовых на Смоленском кладбище. Вечером, отыскав наконец особняк старика, он узнал, что тот несколько дней назад помер, а потом неожиданно оказался здесь, на ступеньках склепа, сам не понимая зачем. Ему захотелось посмотреть на мертвых людей, но на кладбище повсюду ютились лишь земляные бугры, кресты да каменные усыпальницы. Все мертвецы тихо спали под землей.

Из храма доносился сладковатый запах. Такой же, как от «тех», в длинных черных робах, приходивших в избу по просьбам женщины, что отчаянно именовала себя его матерью. Но ее Тихон погиб. Тиша потер шрам на виске. Он точно знал, что погиб.

Вытащив из кармана бумажный пакет, он вгрызся в засохшую трехдневную пышку и все думал о том Подвале, куда привел его незнакомец и напоил чаем. О людях в нем, «отмеченных» плохими делами и сносивших страдания, которых и не понимали вовсе.