Омоется латунью вдовье сердце

Омоется латунью вдовье сердце

Глава 1

Ольга Павловна потерла глаза, наслаждаясь танцем ресничек под кончиками пальцев. Но это не помогло: она подняла взгляд — перед ней все еще висело это чертово полотно. Обуреваемая ненавистью и отвращением, Ольга часто задавалась вопросом: «Зачем?» Зачем она всегда подходила к этой картине? Зачем смотрела на то, что казалось настолько мерзким и постыдным, что аж волоски на руках привставали от разливающейся под кожей злости?

Из бальной залы доносились звуки струнного квартета, топот десятков каблуков, скрип половиц и приглушенные крики разгоряченного танцами светского общества. Ольга крепче сжала фужер — драконья чешуя, инкрустированная в ножку, больно впилась в кожу. Она отвела взгляд от манившей весельем двери и в очередной раз уставилась на картину. Суриков. Небольшое полотно, написанное по личному заказу Федора Ивановича Паскевича и висевшее теперь в анфиладе дома на Английской набережной. В полутьме свечей и рядом с видом на бурлящую холодом Неву оно казалось еще более неуместным.

Ольга Павловна помнила, какой фурор в светском обществе произвело «Утро стрелецкой казни». Благоговейный ужас, который испытали все присутствовавшие на первом показе полотна, до сих пор всплывал в воспоминаниях, чуть сбивая дыхание. Она помнила и все потянувшиеся следом сплетни и слухи о немедленном выкупе Третьяковым шедевра за баснословную сумму — восемь тысяч рублей. Поистине достойная картина. Она любила Сурикова. Так же, как и многие дамы в светском обществе любят талантливых живописцев — не слишком уж сильно. Совсем не так, как она любила драконов. Может, поэтому это маленькое, убогое полотно убивало в ней все живое.

Серое небо в темной копоти, залитое пламенем; блестящие от дождя купола собора; стрельцы, бок о бок с драконоборческими дружинами, целятся из луков в черного ящера. В некрасивого, безобразного, не такого, каких Ольга видела на всех кольцах, серьгах и ожерельях, фресках и аккуратных открытках ко Дню Пламени. Не такого, каких рисуют граверы на гербах и императорских штампах. На картине было настоящее чудовище, спорящее размерами с самим Покровским собором. И ужас в лицах разбегающейся толпы и даже некоторых драконоборцев, державших луки трясущимися руками. Здесь Ольга Павловна признавала талант Сурикова — атмосфера страха вышла очень натуральной.

В детстве «Налет Змия на Москву» казался ей одной из глупых страшилок, которыми пугала няня. «Не бывает таких драконов, чтобы купол собора обвалить», — перечила Ольга каждый раз, когда та читала ей на ночь.

Ольга снова потерла глаза, сделала еще один глоток и посмотрела на «него». Она всегда смотрела на «него» напоследок. Седовласый старец, сидевший прямо на земле в самом центре композиции, прижимая шапку к груди. Спиной к дракону. Он точно окаменел, застыл в разбегающейся толпе — без страха, без отчаяния. Обреченность на спокойном лице, на том самом лице, которое Ольга Павловна видела практически каждое утро.

Отчего-то этот старец был похож на ее мужа. Она даже спрашивала как-то и у него самого, и у Федора Ивановича, бывшего ему близким другом, откуда такое сходство. Может, Федор Иванович при заказе полотна продемонстрировал художнику его портрет? Но муж сходства не признавал, как и Федор Иванович не признавал сей злой шутки в виде изображения самого светлого ума эпохи, сидевшего в крестьянских одеждах да еще и спиной к дракону.

— Не могло такого быть, чтобы при виде дракона Платон Вересов и головы не повернул, — ухмыльнулась Ольга. Она всегда говорила это перед тем, как уйти от ненавистного полотна, и этот раз не стал исключением. Ольга не любила исключений.

Она вышла из анфилады и направилась к мраморной лестнице, устланной красным бархатом. На ступеньках шептались юные, знатные и, наверное, оттого самые несчастные из влюбленных. Двое. Кадет и младшая генеральская дочка. Он вкрадчивым шепотом пытался объяснить ей, почему «сие не исполнимо», а она отшатнулась от него, выдернув руку, и обильно раскраснелась при виде Ольги Павловны. Ольга задрала свой острый подбородок повыше и прошествовала мимо влюбленных самой изящной из светских походок.

В бальной зале дома на Английской набережной вовсю кружились в полонезе, восклицали, пили и играли в карты. Ольга оглядела пространство в поисках держателя бала. Федор Иванович был уже в тех годах, когда собирать молодых под своей крышей считалось в некоторой степени меценатством. И как человек истинно знатный и до нескромности богатый, он обладал множеством прихлебателей, по милости своей называя всех «племянниками». Хотя Ольга знала достоверно, что родных племянников у него нет.

Ольга призадумалась. Федор Иванович, конечно, не слыл отшельником и, несмотря на преклонный возраст, регулярно собирал балы и светские обеды. Но обыкновенно они проходили по осени и к рождественским гуляньям. Да и супруга его в этом году выехала в Могилевское имение раньше обычного, в самом начале апреля.

Ольга посмотрела на старика, восседавшего в пышно отделанном бархатом кресле, и прищурилась. А он, вдруг заметив ее взгляд, коротко кивнул, отплатив какой-то мелкой, запуганной улыбкой.

Ольга поставила фужер на поднос пробегавшего мимо лакея и прошлась по зале. Взгляды и ужимки окружающих казались ей сегодня отчего-то совершенно отвратительными. Но сильнее всего удивляли те, кто обходился без этого вовсе. Отводили глаза. Почему? Она смотрела на светлейшего князя, кружась и вышагивая по комнате, и настойчиво искала случая предстать пред его взором. Но и он отводил. Ускользал.

«Осанка. Осанка превыше всего, — говаривала ей матушка с раннего детства. — Захочешь обратить внимание мужей — распрями плечи и встань точеной статуей. А чтоб сердце их надеждами к тебе прониклось, сооруди на лице святую простоту, покорность. Даже глупость подойдет, но глупость тихая, без наглости…»

Уроки матушки Ольга Павловна запомнила все. Только с «покорностью и глупостью» у нее никогда не получалось. Но плечи она выпрямила, натянулась, как струна, и в этот момент вспомнила, как любил говаривать отец: «Никогда не позволяйте врагу выбирать место битвы». Вот уроки отца всегда служили ей добрую службу.

Ольга обошла стороной танцующих и встала под портретом Екатерины Великой, развернувшись так, чтоб светлейшему князю был точно виден ее аккуратный профиль. Она достала веер — образчик современного тагма-искусства. Инкрустации драконьих костных элементов, загашенных латунным окуриванием и собранных руками мастеров Ломоносовского завода в истинном порядке пламени, придавали вееру свойства, в простонародье звавшиеся «колдовскими». А еще — цену. О да, цена была высока. Настолько непомерно высока, что до того, как Ольга Павловна раскрыла веер, взгляды всех дам сверкнули мельком где-то на латунной рукоятке.

Она раскрыла его щелчком, распуская вокруг себя ореол перламутрового свечения. Оно обвивало, украшало, искажая пространство для глаз смотрящих. Тонкая магия. Хотя муж регулярно ругал ее за использование таких словечек.

«Наука! Наука пламени и жара, физика! Любое явление, даже столь загадочное, может быть объяснено силами пытливых человеческих умов», — восклицал он обычно за ужином, когда Ольга рассказывала о новомодных дамских «волшебных» вещичках.

Ей было все равно. Она обожала этот перламутровый мираж — побочное «излучение», появлявшееся после латунного окуривания драконьей чешуи и портившее военным прицельные свойства дальнострельных орудий. Талантливые инженеры корпели многие десятилетия, пытаясь избавиться от этой побочной особенности тагма-механизмов. Но еще более талантливые купцы, узрев в этом истинную ценность, начали использовать «излучение» для всего «дамского» и, по мнению Ольги, нисколько не прогадали.

Она нежно обмахивалась веером, заматывая себя все глубже в этот сверкающий мираж. Главное — не смотреться в зеркало, иначе можно сгореть от самолюбования и впасть в обморок.

Ольга повернулась и, поймав скользнувший по ней взгляд великой княгини Ксении Александровны, скромно улыбнулась и склонилась в легком книксене. Изображать святую простоту перед властными женщинами у нее выходило как-то само собой. Она сделала шаг в сторону императорской сестрицы, как откуда-то вынырнул Александр Михайлович.

— Светлейший князь, — мягко выговорила Ольга Павловна.

— Чертовка, — прошептал он одними губами.

Она хорошо помнила это словечко, слетавшее с его губ зимними вечерами в скромно меблированной наемной квартире.

— Позволите украсть у вас танец? — осведомился он басовитым голосом и, мельком глянув на жену, схватил Ольгу за руку и вытянул на паркет.

Заиграли вальс — медленный и томный, и множество пар вмиг присоединились к кружившим по зале Ольге и Сандро.

«Ах, не посмейте назвать меня так на людях!» — наигранно злился он как-то вечером все в той же скромно меблированной квартире. А Ольга лишь хохотала, раскусывая виноградинку и прикрываясь гобеленом с красными драконами. Сейчас же они оба молчали. Ольга подняла брови, прилипнув взглядом к едва заметной родинке на его скуле, а он отвернулся, ведя в танце.

Кружащиеся огни, шорох атласных платьев и взгляды… изменились. Ольга мельком заметила, как дамы отводят глаза, с интересом глядя куда угодно, но не на них. Это ее не смущало, потому что было вполне в духе нынешних нравов. Смущало другое: она насчитала троих мужчин, смотревших на нее во все внимание. На третьем круге танца она уверилась, что взгляды эти — не случайность.

«Аязов», — мысленно шепнула она себе, проплывая мимо непримечательного мужчины с редкими усиками.

«Красов», — уткнулась она в следующий взгляд полноватого, в годах, чиновника, даже не потрудившегося скромно отвернуться.

«Феликс. — Поймать этот взгляд было крайне неприятно, собственно, как и обнаружить этого человека среди гостей. — Что он вообще здесь делает?!» — вскипела Ольга и мимолетно глянула на то место, где восседал хозяин дома. Кресло пустовало.

— Как же ваше давешнее «нам лучше больше с вами не встречаться»? — вдруг желчно шепнул ей на ухо светлейший князь.

Они докружились до дальнего конца залы. Ольга чуть отстранилась, старательно делая вид, что запыхалась, и поправила выпавший локон. Аязов часто приглядывал за ее мужем по наставлению Тайной канцелярии, а сейчас, бесспорно, пялился на нее. Красов же отвечал за казенные деньги, выделяемые мужу на исследования. Вот он уже не смотрел и быстрым шагом выходил из бальной залы, точно получив какое-то известие.

Ольга развернулась, ища взглядом Феликса. Хитрые его глаза сияли отблесками свечей в тени угла, за креслом, где недавно восседал Федор Иванович. Феликс глотнул вина и, мерзко улыбнувшись, кивнул Ольге.

— Ольга Павловна! — наседал Сандро яростным шепотом. — Я решительно интересуюсь, что вы вознамерились делать? Хотите уничтожить меня в глазах жены?

Ольга встретилась с ним взглядом — открыто, в первый раз за вечер. Внутри точно сжался комок из тревожного предчувствия. Она знала. Она откуда-то всегда знала о беде наперед. Интуиция никогда не подводила. Хотя ее мужа и немного раздражали подобные словечки.

«Не интуиция, а истинно аналитические способности у вас, моя дорогая», — смеялся он однажды в доме Анисимовых, сидя с самоваром на летней веранде, когда Ольга уверяла его, что дочка Анисимова спуталась с конюхом. Она поняла это по двум скромным их переглядкам и оказалась права.

— Александр Михайлович, вы меня про здоровье Платона Илларионовича сегодня не спросили. Хотя всегда очень им интересовались.

Светлейший князь на секунду запнулся, округлив глаза, а Аязов за его спиной поспешно вышел из залы. Феликс уселся в кресло и отчего-то очень развеселился. Ольга ощутила, как тревожный комок взорвался где-то под ребрами, разбежавшись к спине и вискам. Ноги чуть подкосились.

— Я… Позвольте, Ольга Павловна, немного другие, более личные обстоятельства меня встревожили, — он даже не пытался скрыть злости в своем громком шепоте. — Кхм, не подумайте плохого. И как же здоровье вашего мужа? Все ли в порядке? — спокойнее выговорил он сухим голосом, заметив, сколько вокруг собралось народу.

— Не знаю. Не виделись…

Платон вроде что-то говорил за завтраком про поездку в Ломоносов, про какого-то нового лаборанта — «талант, из Москвы выписанный». Но в этом не было ничего странного. Бывало, он и неделями в Ломоносове пропадал. Отчего же сейчас-то сердечко так забилось?! Ольга никак не могла успокоить себя.

— …поболее трех дней. Но вы знаете, вы правы, что не спрашиваете, уверена, с Платоном Илларионовичем все прекрасно. Позвольте вас покинуть. И не тревожьтесь — кого-либо компрометировать никогда не входило в мои намерения.

Светлейший князь попытался улыбнуться. И этой лживой улыбкой разбил ей сердце. Беда. Теперь Ольга была абсолютно уверена, что беда какая-то уже приключилась. Неизвестным оставался масштаб.

Она выплыла из залы и практически на бегу вырвала пальто из рук ливрейного лакея. Сбежав по мостовой, схватила извозчика. Сердце колотилось, вторя стуку каждого булыжника на Невском.

«Какая же напасть? — в тревоге грызла Ольга аккуратный ноготь. — Что-то приключилось в Ломоносове? Арест? Компромат? Узнали про Сандро? Нет. Нет. Нет. Муж говорил, что послал статью в научный журнал и что тематика спорная, вызывающая разнотолки в ученых кругах. Может, это?»

Но что за статья, Ольга не помнила.

«Может, тот талантливый лаборант? Был же какой-то скандал… Выписан из Москвы после ареста видного ученого. Да как же звали-то его?! Неужто шпионаж? И Аязов тут как тут».

Она отгрызла заусенец до крови.

— Нет. Спокойно, — шепнула она себе. — У него титул, авторитет. Какова бы ни была ситуация… прощения вымолим. В ноги упаду к Сандро или к самому Николаю. Кшесинская давно охотилась за зеркалом — отдам. К отцу в крайнем…

— Приехали, барыня, — крикнул извозчик, натягивая поводья.

Ольга взлетела по ступенькам. Особняк на Фонтанке всегда пестрил сиянием окон, даже когда хозяев не было дома, но сейчас свет на всех трех этажах заставил Ольгу прибавить шагу, позабыв о манерах.

Марфа Лугина, их талантливая экономка, содержавшая хозяйство в строгости и четких правилах, сейчас стояла посреди вестибюля, запустив руки в свой тугой пучок, и озиралась почти в агонии. Ольге на мгновение почудилось, что за Марфой кто-то растянул алую занавесь, но, присмотревшись, она задохнулась от ужаса.

Красные мундиры были повсюду. Суетились, точно муравьи. Драконоборцы. Они бегали из угла в угол, толпились на лестнице, что-то шумно роняли на верхних этажах. Ольга расслышала треск поддавшейся в подвале двери и звон битого стекла на втором этаже, заставивший Марфу горько взвыть.

«Почти любая известная беда стократ лучше неизвестности», — говаривал отец.

Ольга шумно выдохнула, чтобы успокоиться, и с силой схватила за мундир пробегавшего мимо юнца. Тот от неожиданности выронил стопку книг и документов, которую тащил из библиотеки.

— По чьему приказу? Кто командует? — зарычала она, совершенно не заботясь о приличиях, как вдруг расслышала с детства ненавистный звук.

Стук военных сапог по мраморному полу. Шаг, еще шаг. Медленный, уверенный. Офицерская походка — знала Ольга до того, как развернулась.

Он был высок и сравнительно молод. Испорчен, как и все боевые дружинники на городской службе, ежедневными злоупотреблениями, залегшими усталой синевой под светло-голубыми глазами. Орден Безглавого Дракона, сияющий золотом на алом мундире, щетина и этот омерзительный взгляд человека, знавшего цену спокойной жизни горожан. Ту самую цену, что всегда платили дальние рубежи и такие, как он.

Безглавого Дракона выдавали за трех Диких. Награда калек и мертвецов. Но он стоял на своих ногах, и обе руки на месте. Ольга мысленно поморщилась: пред ней очередной паркетный щеголь, купивший славу за отцовские рубли.

— Приветствую вас, Ольга Павловна, — кивнул офицер, протягивая конверт рукою в черной перчатке с двумя срезанными по драконоборческой традиции пальцами. — Евгений Огнинский. По высочайшему дозволению командую описью и изъятием документации…

— Огнинский! — перебила Ольга, выхватывая конверт. — Владимир Николаевич, генерал Императорского драконоборческого корпуса, вам не батюшкой ли, случаем, приходится? — ухмыльнулась она.

Это бы многое объяснило. И орден на неискалеченном, без шрамов теле, и службу в городе в том возрасте, когда большинство драконоборцев еще участвуют в походах по горам и степям.

Красные мундиры не были редкостью в городах, но в большинстве своем это были либо совсем юнцы-кадеты, пока не отправившиеся в свою первую экспедицию, либо утратившие конечность и покрытые алыми шрамами воины, которых списали с боевой службы на канцелярские должности. Либо вот такие представители исконно русского кумовства и высочайшего поручительства.

— Нет, Ольга Павловна, — спокойно улыбнулся Евгений. — Не стану отрицать родства, но оно настолько дальнее, что в нынешних обстоятельствах не стоит и упоминания. Сейчас важнее то, что мы не ждали столь раннего вашего возвращения. И я решительно не представляю, что с вами теперь делать. Предложить вам чаю? — пожал плечами Огнинский, возвращая Ольге усмешку.

Она была готова вцепиться в него и разодрать ногтями прямо на глазах у Марфы, с которой почти случился обморок после этих слов. Экономка сползла на пуфик и уставилась на офицера круглыми глазами. Ольга прижала руки к поясу.

«Невоспитанные люди никогда не могут сдержать своих рук. Нет ничего сильнее порочащего репутацию и доброе имя, чем привычка размахивать руками, когда нужно стоять достойно. Осанка! Оленька, осанка превыше всего!» — клокотал голос матери в голове.

«Пусть Господь будет к моим врагам милосерднее, чем буду я!» — как всегда перекрыл его басовитый отцовский шепот. И по отделанному мрамором вестибюлю разлетелся оглушительный щелчок пощечины.

Ольга поняла, что натворила, лишь когда по ладони жаром расползлась боль, а в голове разом забегали лихорадочные мысли: «Нападение на офицера при исполнении. Помеха следствию. Насколько дальнее родство не стоит упоминания? Племянник? Двоюродный? Внучатый? Ишь, как заулыбался, паршивец!»

Евгений и правда улыбался хищной, волчьей улыбкой. Но вдруг почесал затылок, точно простой мужик, и, громко цокнув языком, аккуратно выговорил:

— Рука у вас тяжелая, Ольга Павловна. Пройдемте присядем в гостиной, с ней уже закончили, а мадам Лугина вам чаю подаст. — Он развернулся и, протянув руку, разом поднял Марфу с пуфика и отправил на кухню. — Вам бы нервы поберечь, Ольга Павловна. Со всеми-то вашими бедами.

— С какими моими бедами? — опешила Ольга.

Ноги подкосились от выражения, мелькнувшего на лице Огнинского. Она точно знала этот взгляд, точно знала, как складываются брови скорбным домиком, когда говорят… о мертвых.

— Так понятно, с какими. Платон Илларионович давеча погиб, — проговорил он, ничем не пытаясь смягчить или подсластить известие. — Неужто не сообщили вам? Отчего же тогда с бала раньше воротились? — прищурился он с подозрением.

— Сами пейте ваш чай, — спокойно ответила Ольга. — Марфе передайте, пусть запрет дом после того, как закончите.

Ольга сбежала с крыльца, а Огнинский даже не попытался окликнуть ее или остановить.

«Это хорошо, — думала она. — Значит, до меня им дела нет. Нужны лишь документы».

Она бежала по вечернему Невскому, задыхаясь, путаясь в атласных юбках и налетая на прохожих, но не позволяла себе сбавить темп. Точно каждый следующий шаг, пусть и через боль в боку, через пламя в легких, мог унести ее от беды, непоправимой, уже случившейся.

Ольга остановилась у дома на Малой Морской. Наемные апартаменты. Да вот только не те, в которых ей хотелось бы сейчас оказаться.

Четыре обширные комнаты, обставленные в минималистичной римской манере. Любитель античности и порядка восседал на скромном дубовом кресле, напоминавшем венский стул с ручками. Из удобств — лишь тонкая бархатная подушка. Он был в вечернем халате и несуразных узконосых тапочках. Грелся в пламени камина или, может, жаждал больше света, не успев прочитать всех новостей и документов. Либо, по своему обыкновению, читал важные письма лишь у открытого огня.

Ольга замялась в дверях. Он знал, что это пришла она. Это была игра. Всегда была игра. «Не всякая битва требует выстрела. Некоторые выигрываются молчанием». И он, конечно же, знал, зачем она пожаловала.

Сложив документ и решив не придавать его огню, он встал со своего скромного деревянного трона и подошел к Ольге, молча застывшей в проходе.

— Я обо всем распорядился. Сегодня заночуете у матушки, там все извещены. Завтра поутру отпоют в лавре, сановникам за все уплачено. Казна покроет половину расходов, склеп семейный готовят… Что-то еще наверняка запамятовал. Ах да, я отправил к Паскевичу сообщение — сбором друзей и траурного обеда займется он. Вопросы?

— Как? Что же с ним приключилось? Отец… — От усталости и нервов у Ольги подкосились ноги и закончился лимит терпения. Она не стала ждать приглашения и, пройдя мимо отца, уселась в кресло у камина, уставившись в пламя.

— А приключились, Оленька, годы, — выдохнул он и, налив из графина воды, протянул ей стакан.

— Его годы с ним давно. Как же так? Ведь все было в порядке буквально… — Ольга попыталась запить водой накатившие от обиды и злости слезы.

— Он выписал к себе врача в начале недели. Врач утверждает, что осложнилась перенесенная на ногах простуда. Сгорел буквально за вечер.

— Не было никакой простуды! — яростно уставилась она на отца.

— Почем нам знать, может, и не было.

— Но мы узнаем. — Ольга со стуком поставила стакан на ручку кресла.

— Тебе, моя дорогая, сейчас не об этом должно волноваться. Оставь дела, которые тебя не касаются, и займись насущными проблемами.

— Отчего вы решили, отец, что смерть мужа меня не касается? Что может быть более насущным?! — Ольга посмотрела на него, сердито сведя брови. Она знала, как отец ненавидел и этот взгляд, и этот ее тон. Но сейчас ей было все равно. А он смолчал.

— К обстоятельствам кончины Платона Илларионовича, конечно, проявят должное внимание на самом высшем уровне, тут не тревожься. Если и есть что-то скрытное, что должно выясниться, все узнается.

— Они прислали драконоборцев! Отец! В дом к самому Вересову! Сразу как почил. Да это просто оскорбление! — глаза Ольги пылали от подступивших слез, а в груди разгоралась ярость.

— Они прислали тех, кто разберется. Быстро, без проволочек и шума.

— Это Огнинский-то разберется?! Да он мужлан и дезертир! И… — Ольга закрыла рот рукой, вспомнив о пощечине.

— И вполне достойный офицер. Я лично подписал согласие о его назначении. Чего запнулась? Договаривай, — рассердился отец.

— И я его ударила, — пробубнила Ольга.

Комната наполнилась смехом. Ольга выронила бы стакан с водой, если бы тот не стоял на ручке кресла: так редко в своей жизни она слышала, как отец смеялся — басовитым, заливистым хохотом.

Он смахнул проступившую слезинку и положил руку ей на плечо.

— И как отреагировал мужлан и дезертир?

— Сказал, что рука тяжелая, — смутилась Ольга, точно ей снова пятнадцать, а отец отчитывает ее за то, что выставила брата на охоте полным дураком.

— Иначе и быть не могло. Ступай к матери, — отец похлопал ее по плечу. — День завтра хлопотный будет. Лучше отдохни.

Ольга встала и молча направилась к двери. Задержалась на мгновение на пороге. Отец имел привычку говорить все самое важное и самое ужасное напоследок. Сердце замирало от одного его «Ах да…»

— Ах да, Оленька, — как всегда невзначай шепнул он, когда она скрипнула половицей порога, — как похоронишь, из города лучше уехать на какое-то время. Наверняка в Гатчине дела в порядок надо привести. Как тамошнее ваше имение поживает?

— Не бывала там после пожара на ферме, — дернула плечом она.

— Ну что ж, вот и съезди, проверь, новости сообщи. Спокойной ночи, родная, — кивнул он без малейшей теплоты в голосе, и Ольга выскочила прочь.

Проснулась она перед рассветом. В квартирах, которые нанимала матушка, ей всегда плохо спалось. Подойдя к окну, Ольга оглядела ранний утренний Петербург. Светало в апреле рано, однако солнце никак не решалось выглянуть сквозь низкие серые облака. Но город просыпался, несмотря на туман и изморось, — мещане с их делами уже появлялись на улицах: торговцы, несколько красных мундиров, кареты и извозчики.