Ломаные линии

Пётр замер, перестав дышать.

- А заднюю часть, - продолжал Олег, и его голос звучал пугающе ровно, - отбросило на обочину, в кювет. Двери заклинило. Анна, маленькая Таня и эта самая Жужа, тогда ещё щенок, оказались заблокированы. В ловушке. Намертво. Заклинило всё - замки, ремни, стёкла. И Анна тридцать минут, пока ехали спасатели, через лобовое стекло смотрела, как горит её муж и её сын. Они не могли выбраться. А она не могла открыть дверь. Понимаешь?

В кухне повисла мёртвая, звенящая тишина. Пётр почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

- Девочка... Таня... она тогда сильно ударилась головой, - негромко добавил Олег. - Плюс шок. Мозг просто заблокировал часть функций, чтобы она не сошла с ума от криков брата и отца. Она с тех пор почти не говорит. А Жужа... Жужа тогда выла. Тридцать минут выла в темноте заблокированного салона, пока металл резали гидравликой. Этот щелчок карабина у забора... для них двоих это был звук закрывающейся ловушки. Звук того, что их снова заперли. Я сам узнал случайно, как то ночью услышал крики девочки, пошел проверить и Аня мне рассказала.

- Господи... - Пётр закрыл лицо руками. Его плечи мелко задрожали. - А муж? Соседи же говорили, что видели его тут? Он же в чате нашем пишет! И счета... она сама говорила, что он всё оплачивает, что в командировках...

Олег горько усмехнулся.

- Муж погиб на месте. А счета оплачивает тот самый водитель. У него хватило денег и связей решить вопрос с законом. Он предлагал деньги, но Анна не взяла у него компенсацию через суд. Она пришла к нему сама. И сказала: «Ты будешь жить так, как скажу я. До конца своих дней».

Олег сделал глоток из своей чашки.

- Она заставила его имитировать её погибшего мужа. Он сидит в семейном чате дома. Он пишет сообщения, которые она ему велит. Он оплачивает ее квартиру, все счета, любые лекарства для Тани по первому щелчку её пальцев. Он для неё - безликая функция, убийца искупающий грех. Она создала этот фасад «идеальной семьи с мужем в командировке», чтобы никто и никогда не смел её жалеть. Она ненавидит жалость, Петь. Для неё жалость - это признание того, что её жизнь уничтожена. А она держится. Ради дочери. Хотя надежды нет, ты сам видел

Пётр поднял голову. Его лицо было бледным, в глазах стояли слезы.

- Что мне делать, Олег? Как мне... я же жить теперь не смогу, зная это. Как перед ней извиниться?

Олег покачал головой.

- Напрямую не лезь. Извинения ей не нужны, они её только разозлят - она поймет, что я тебе всё рассказал. Думай. Подумай, как сделать её жизнь хоть немного легче, но так, чтобы её гордость не пострадала. Чтобы это выглядело как случайность или простое совпадение. Я не смог ничего придумать. Я просто это знаю.

Пётр поднялся со стула, постоял молча и вышел из квартиры.

Пётр сидел в своём кабинете. На часах было три часа ночи. Перед ним лежал чистый лист бумаги и обычная шариковая ручка. Он не писал ничего уже лет двадцать, подписи под договорами не в счёт. Пальцы не слушались, в голове было пусто.

Пётр закрыл глаза, вспоминая маленькую Таню, её прозрачные глаза и то, как она раскачивалась на площадки, отрезанная от всего мира. Ей нужна была сказка, где нет ловушек. Где двери всегда открыты.

Он вздохнул, придвинул лист и размашистым, корявым почерком написал:

Он писал долго, зачеркивая целые строчки и тяжело отдуваясь как на пробежке. Сказка получилась простая, немного неуклюжая, но в ней было столько робкой, бережной нежности, на какую этот большой человек только был способен.

«Жила-была маленькая пушистая тучка. Все остальные тучи в небе были большими,

важными и постоянно куда-то спешили. Они ворчали громом и поливали землю холодным дождём. А эта тучка была особенной. Она не умела проливаться дождём, она умела только собирать солнечные лучи и превращать их в тёплый, золотистый свет...»

В конце тучка находила маленькую, грустную девочку на земле и согревала её своим теплом, обещая возвращаться каждое утро.

В шесть часов утра, когда дом ещё спал, Пётр тихо, на цыпочках, спустился на этаж Анны. Подкрался к её безупречной, глухой двери. На секунду замешкался, а потом аккуратно приклеил к двери большой белый конверт.

На нём от руки было написано: «Любимой дочке Тане».

Спустя два часа Анна открыла дверь, чтобы вывести Жужу. Собака, всё ещё испуганно поджимая хвост, шмыгнула в коридор. Увидев конверт, она застыла. Ледяной прагматизм заставил её нахмуриться - это не могло быть от виновника аварии, тот никогда не писал от руки.

Она надорвала плотную бумагу, достала листы, исписанные крупным, мужским почерком, и начала читать. На её фарфоровом, застывшем лице впервые за четыре года промелькнуло что-то похожее на замешательство. А потом... поджатые губы дрогнули. Она оглянулась на Таню, которая сидела в прихожей и послушно натягивала ботинки.

Декабрь укутал двор дома пушистым, искрящимся снегом. Стеклянные фасады отражали холодное зимнее солнце.

Пётр вышел из дверей квартиры. На нём была расстёгнутая зимняя куртка, он никуда не спешил, просто шёл к лифту подземного паркинга. За эти полгода он сильно осунулся, взгляд его стал глубже, а в ящике его стола теперь лежали сотни исписанных страниц. Каждое утро, в шесть часов, белый конверт появлялся на двери квартиры Анны как по волшебству. Об этом не знал никто. Это была его личная, дорогая тайна.

Во дворе, на заснеженной скамейке, активно размахивая пушистыми варежками, стояла Таня. Её щёки горели румянцем, шапка с помпоном съехала набок. Вокруг неё сидели две девочки из дома и слушали, открыв рты. Таня больше не раскачивалась. Она говорила - взахлёб, радостно, перескакивая с одного слова на другое от волнения.

- ...И тогда серебряный олень топнул копытцем, и все-все злые сосульки превратились в леденцы! - звенел её голос на весь двор. - Это моя самая любимая сказка! Она самая-самая лучшая!

Девочка говорила. Свободно и легко.

Чуть поодаль, подперев плечом ствол декоративного клёна, стояла Анна. Всё то же безупречное тёмное пальто, та же гордая, прямая осанка. У её ног в сугробе весело кувыркалась Жужа - без поводка, свободная и счастливая.

Анна смотрела только на свою говорящую дочь. На её фарфоровом лице не было слёз, но ледяная маска прагматизма исчезла, уступив место какому-то новому, живому покою.

Впервые за четыре года её мысли не вернулись к Блоку и мёртвой пустоте. Глядя на то, как Таня смеётся среди детей, Анна вдруг отчётливо, до каждого звука, вспомнила свои любимые строчки Фета, которые когда-то лишали её воли:

Шёпот, робкое дыханье,

Трели соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья...

Пока гуляет пес

Мужчина потянул на себя поводок. Его пёс - старый, добродушный лабрадор по кличке Бакс - увлечённо обнюхивал угол бетонного ограждения контейнерной площадки.

Рядом с серым пластиковым баком, на чистом куске картона, стояли женские ботинки. Совершенно новые, глубокого винного цвета, из тончайшей дорогой кожи на изящном каблуке. Они выглядели здесь настолько чужеродно и нелепо, словно их обронила Золушка, спасавшаяся бегством из этого спального московского двора. На них не было ни единой царапины, ни капли грязи. Их просто аккуратно выставили на выброс.

Мужчина остановился, засунул руки в карманы куртки и прищурился. В утренних сумерках, пока Бакс изучал окрестности, в голове сама собой начала выстраиваться история.

Он представил себе хозяйку этих туфель. Ей должно быть около сорока пяти. Успешная, элегантная женщина - назовём её Еленой. Из тех, кто никогда не выйдет за хлебом без идеальной укладки. Любительница театров, литературных чтений, модных галерей. У неё успешный муж и двое детей: младший десятилетний сын и старшая дочь Катя, двадцати одного года.

Вся жизнь Елены всегда шла по строго отрежиссированному сценарию. Но год назад Катя взбунтовалась - уехала в Санкт-Петербург и поступила в военное училище. Это никак не вязалось с маминым представлением о «правильном» будущем. С тех пор их общение стало натянутым, как струна. Совместных тем не осталось. И когда дочь изредка приезжала в Москву, Елена по привычке пыталась втиснуть её в свои декорации: билеты в консерваторию, выставки, закрытые показы. Одежда для Кати подбиралась соответствующая - правильная, статусная, дорогая. Как эти самые ботинки винного цвета.

На эту неделю Елена задумала идеальный план. Она специально купила мужу и сыну билеты в Китай - показать мальчику исторические памятники, а сама осталась в огромной московской квартире совершенно одна. Впервые за двадцать пять лет брака. Она освободила это время только для Кати, чтобы попробовать наконец поговорить и вернуть дочь.

Но Катя в последний момент сказала, что приехать не сможет.

Елена сидела в звенящей пустоте квартиры, глядя на паноманрные окна, когда у неё зазвонил телефон. Это была подруга из Питера, которую Елена просила приглядывать за дочерью. Подруга звонила, чтобы поговорить: «Лена, я её видела. Она не приехала не из-за нарядов или приказов. Она уже полгода встречается с сокурсником, будущим морским офицером. Она просто боится тебе сказать. Боится твоих театров, твоих галерей. Она хочет после выпуска уехать с ним по распределению. Ей не нужны картины, Лена. Она бегает по утрам в парке и абсолютно счастлива...»

Елена долго молчала после этого звонка. Смотрела на погасший экран телефона и думала, что должна что-то написать дочери, но слова не приходили в голову.

Наконец она решилась. Сообщение выглядело так:

Ответ пришёл мгновенно, как будто дочь также держала телефон в руках:

«Катюша, какую модель кроссовок для бега посоветуешь для начинающих?»«Конечно adidas ххх».

Рано утром курьер привёз заказ. Елена, сидя в своей машине, обратила внимание, как удобно ей в этих новых кроссовках вести машину. Она ввела в навигатор адрес дочери в Питере и написала:

«Шикарные кроссовки, еду чтобы показать и протестировать, через 7 часов встречай маму. Люблю».

Ответ пришёл мгновенно:

«Ура!».

Женщина улыбнулась и, проезжая мимо мусорной площадки, аккуратно поставила свои новые театральные туфли рядом с баком - возможно, они ещё кому-то пригодятся. Впереди была лучшая поездка в жизни.

Мужчина улыбнулся тому, какой интересный образ он только что придумал по одним лишь туфлям. Бакс лениво потянул поводок, приглашая продолжить путь. Собака наконец разгулялась, утреннее время было потрачено с явной пользой, и мужчина спокойно пошёл к своему подъезду.

Подходя к дверям, он заметил у припаркованного автомобиля свою соседку - женщину средних лет, с которой он уже несколько лет послушно здоровался по утрам, но чьего имени так и не узнал. Она как раз закрывала машину со звучным щелчком брелока.

А рядом с ней стояли двое: очень красивая молодая девушка, удивительно похожая на соседку, и высокий молодой курсант в строгой военной форме. Они о чём-то весело переговаривались, и девушка, звонко рассмеявшись, поправила на плече тяжёлую дорожную сумку. На ногах у неё и у её матери были одинаковые белые кроссовки.

Джунгли

В деревню Кирилл приехал на выходные, чтобы переключить голову. После столичного ритма местная тишина казалась ему декорацией, в которой ничего не могло произойти.

С Алёной они познакомились на прогулке у реки. Она была местной, спокойной и немногословной, а Кирилл, напротив, говорил много. Он подробно объяснял ей, что современный город - это жесткие джунгли, где человек обязан иметь характер, держать удар и контролировать любую нестандартную ситуацию.

- Нас в бизнесе тренируют на стрессоустойчивость, - рассказывал он, пока они возвращались по сумеркам к окраине деревни. - Главное - не поддаваться панике. Страх - это просто плохой расчет.

Они поравнялись с глухим забором старой лесопилки, когда из темноты, шумно дыша, вывалился массивный косматый пес. Он заступил им дорогу и низко, утробно зарычал.

- Он огромный, - негромко сказала Алёна, остановившись.

Стрессоустойчивость Кирилла отключилась мгновенно. На чистых рефлексах он перехватил девушку за локти, рванул её на траекторию пса, фактически закрывшись ею, а сам резко развернулся и побежал назад, к освещенному перекрестку. Он не оборачивался, пока за спиной не стихли все звуки.

На следующий день Кириллу было не по себе. Образ мужчины, контролирующего джунгли, дал глубокую трещину. Около полудня на центральной улице он встретил девушку, как две капли воды похожую на Алёну, только постарше.

Кирилл подошел, стараясь сохранять уверенный вид:

- Добрый день. Вы, должно быть, сестра Алёны? Мы вчера гуляли, и там... форс-мажор случился. Огромная собака, бросилась на нас из-за забора. Я рванул за подмогой, но связь тут не ловит. С Алёной всё в порядке? Пёс её не укусил?

Сестра поставила на землю сумку, смерила Кирилла долгим взглядом и удивленно подняла брови:

- Укусил? С какой стати наш Полкан должен кусать Алёну? Это наш пёс, он её с детства знает.

Кирилл сглотнул.

- А зачем он тогда... так рычал и пошел на нас?

- На нас? - сестра усмехнулась. - Он пошел на вас. Полкан - пёс серьезный, чужих не любит. Он просто увидел, что рядом с Алёной в темноте идет какой-то незнакомый мужик, руками размахивает и громко разговаривает. Вот и пошел проверить, нет ли угрозы. Как видите, угрозы не оказалось. Хорошего дня.

Неоконченная статья

Часть 1. Транзит

В беговых пабликах и профессиональных спортивных сообществах Илью Смирнова ласково, но с долей скепсиса звали «Транзитом». О нём спорили в комментариях под каждым разбором экипировки, его треки GPS препарировали тренеры, но логика ускользала от всех. Мужчина с сухим, поджарым телом профессионального марафонца и пугающе стабильным пульсом занимался откровенной ерундой.

Он не заявлялся на официальные старты. Не покупал слоты на коммерческие ультрамарафоны. Не сотрудничал с брендами кроссовок, хотя стаптывал их десятками. Его формат был до странного прямолинеен: он выбирал на карте России город, приезжал туда, вставал у белого дорожного знака на въезде и бежал населенный пункт насквозь - до знака на выезде. На время.

Спортивного смысла в этом не было никакого. Города не поддавались стандартизации. Как сравнивать транзит по плоскому, вытянутому вдоль Волги Тольятти с бегом по холмистой Костроме или рваному рельефу Владивостока? К тому же, бегать по загазованному асфальту вдоль оживленных проспектов, дыша выхлопными газами машин и лавируя между пешеходами - это было максимально далеко от понятия «здоровый образ жизни». Профессионалы крутили пальцем у виска, любители видели в этом изощренную форму хайпа.

Сам Илья в дискуссии не вступал. Раз в несколько дней в его пустом профиле появлялось новое видео. Без музыки, без фильтров, без пафосных подписей - просто технический отчет. Камера, закрепленная на груди, монотонно фиксировала то, что происходило перед ним на скорости двенадцать километров в час: серый утренний смог, обшарпанные заборы промзон, вывески продуктовых магазинов, лица людей на автобусных остановках. На комментарии, личные сообщения и предложения дать интервью Илья не отвечал никогда. Причина этой многомесячной изнуряющей гонки оставалась неизвестной. Однако подписчики в его блоге приростали с невероятной скоростью.

Часть 2. Редакция

Кабинет Елены Сергеевны выглядел наполовину выпотрошенным. На стенах остались лишь блеклые квадратные следы от снятых дипломов и благодарственных писем, а у двери стояли две большие коробки, уже запечатанные широким коричневым скотчем. Сама она сидела за абсолютно чистым столом, на котором не осталось ничего, кроме рабочего моноблока.

Через три дня - самолет. Свадебное путешествие, переезд, новая, предсказуемо благополучная жизнь в другой стране. Жизнь, в которой больше не будет планерок, ночных дедлайнов и бесконечной аналитики крупного спортивного издательства. Этот номер журнала был её лебединой песней, финальной точкой, которую хотелось поставить красиво.

Кира вошла без стука. В руках она бережно несла распечатанную верстку и флешку с медиафайлами. Она тяжело опустилась на стул напротив начальницы и с гордым видом придвинула к ней материалы.

- Елена Сергеевна, я всё сделала. Как вы и просили - максимально быстро, в один присест. Тут готовый текст, фотографии с его последнего отрезка в Ярославле и видео, которое сняли местные ребята на финише у городского знака.

Елена Сергеевна не ответила. Она молча потянула к себе листы. С фотографии на неё смотрел Илья Смирнов. Лицо обветренное, взгляд устремлен куда-то сквозь камеру, на губах - запекшаяся от обезвоживания корка. На видео, которое Кира запустила на планшете, он бежал по разбитому тротуару провинциальной окраины. Но самое странное - он не смотрел под ноги. Его голова была повернута к редким прохожим. Он вглядывался в их лица на скорости. Жадно, почти безумно.

Кира говорила быстро, боясь не успеть до того, как начальница подпишет номер и окончательно выключит телефон:

- История - бомба, вы будете довольны. Мы успеваем в этот номер. Я раскопала, почему он вообще начал. Оказывается, несколько лет назад он случайно познакомился с девушкой. Толком ничего о ней не узнал, они почти сразу расстались, связь потерялась. Но она ему тогда что-то сказала про спорт, про бег... И парень сошел с ума. Он не знает, из какого она города в России. Вообще. И он решил пробежать каждый город в стране насквозь. Он думает, что если остановится - то всё, уже никогда её не найдет. Представляете, какой нелепый, романтический психоз? Все думают - атлет, железный характер, а он просто ищет человека на асфальте. Публикуем? Я знаю, что вы спешите, чемоданы, билеты...

Елена Сергеевна не двигалась. Она смотрела на экран планшета, где Илья Смирнов в сотый раз пробегал мимо обшарпанного бетонного забора.

В кабинете повисла странная, густая тишина. Было слышно только, как тихо, на одной ноте, гудит кондиционер.

Елена Сергеевна медленно опустила взгляд на свои руки. На её безымянном пальце тускло блеснуло тяжелое помолвочное кольцо. Она принялась медленно, задумчиво крутить его вокруг фаланги, словно проверяя, плотно ли оно сидит.

Прошло минуты две. Кира начала неловко переминаться с ноги на ногу, не понимая затянувшейся паузы. Наконец Елена Сергеевна подняла глаза.

- Нет, Кира, - тихо, но отчетливо произнесла она. - Такие истории требуют больше времени для проработки. Мы не будем это публиковать сейчас.

- Но как же... - Кира растерялась, её голос дрогнул. - Вы же уезжаете. Номер сдавать завтра. Текст полностью готов, тут менять нечего, всё проверено!

Елена Сергеевна закрыла ноутбук. Звук захлопнувшейся крышки прозвучал в пустой комнате как выстрел. Она еще раз посмотрела на распечатанное фото высушенного, измотанного бегуна, который прямо сейчас где-то стирал кроссовки о чужой асфальт.

- Здесь есть что менять. Я сама с ним встречусь. И сама задам ему дополнительные вопросы.

Часть 3. Бар

Три года назад в этом баре было так же душно и шумно. Здесь встречались и расставались, находили собеседника на пять минут или даже на всю ночь. Модное место, без истории, но полное жизни.

Парень за стойкой оказался приятным собеседником. Обычный, с открытым взглядом и легкой улыбкой. Из тех, чьи имена забываешь на следующее утро, если не записать их в телефон.

Они говорили ни о чём. Флиртовали, смеялись над глупыми шутками бармена. Девушка пила легкое вино и в какой-то момент, поддавшись минутному настроению и желанию казаться глубже, чем она есть, пафосно произнесла:

- Терпеть не могу мужчин без стержня. Вот спорт - это показатель. Сильные мужчины всегда бегают. В беге есть какая-то чистая, первобытная дисциплина. Я бы, наверное, смогла пойти за человеком, который способен пробежать весь мир. Ведь спорт это и моя жизнь.

Она сказала это легко, со смешком, крутя в пальцах пустой бокал. Это была просто удачная фраза, вычитанная когда-то в плохой психологической статье, брошенная ради поддержания разговора. Она не вкладывала в нее ни капли личного смысла. Парень посмотрел на неё серьезно, как-то слишком внимательно, словно пытался заучить эти слова наизусть, но ничего не ответил. Только мягко улыбнулся.

А потом у неё в сумочке зазвенел телефон. На экране высветилось имя главного редактора. Девушка выругалась про себя, залпом допила вино и поднялась со стула.

- Мне нужно ответить, тут по работе горит, - бросила она на ходу. - Я сейчас вернусь.

Парень кивнул и поднялся, показывая на пачку сигарет:

- Я пока выйду покурить на крыльцо. Извини, это не очень спортивно.

Она вышла во внутренний дворик с телефоном у уха, выслушивая крики начальства о рухнувшем сервере и потерянных материалах для номера. Проблему нужно было решать немедленно, в редакции объявили общий сбор. Она вернулась в зал, наспех бросила на стойку несколько купюр за свой бокал, подхватила плащ и выскочила через черный ход, где уже парковалось такси. На крыльце парня не было - видимо, он ушел курить к главному входу.

Контакт оборвался мгновенно, без прощания, без обмена номерами. На следующий день сервер починили, жизнь закрутилась со своей обычной сумасшедшей скоростью, и этот душный вечер стерся из её памяти, как десятки ему подобных.

Условие выхода

Часть 1. Последний вопрос

Он был самым богатым человеком на Земле.

Это знали немногие.

Ещё меньше людей знали, что большинство крупнейших открытий последних тысячелетий были оплачены его деньгами.

Он никогда не стремился к власти. Она просто была самым эффективным инструментом. Налоги, законы, границы государств и сами правители стоили гораздо меньше, чем реактивы в лабораториях, и покупались оптом, чтобы не отвлекать от главного.

Он не старел. Не болел. Не спал. Не нуждался в пище и питье. Любое повреждение тела - от глубокого пореза до сквозного ранения - исчезало за доли секунды, оставляя лишь гладкую, безупречную кожу. Он уже перестал считать прожитые века и тысячелетия. Цифры стёрлись, как стираются надписи на надгробиях тех, чьи имена он когда-то пытался помнить.

Сегодня человечество наконец закончило строительство машины, ради которой он финансировал поколения учёных, двигал вперёд кремниевую индустрию и выжигал целые научные институты в погоне за мощностью процессоров.

Совершенный искусственный интеллект.

Он вошёл в подземный зал один. Двери из тяжёлого композита отсекли гул охлаждающих систем. Он сел напротив матового чёрного экрана, который занимал всю противоположную стену. Воздух пах озоном и новой пластмассой.

Экран моргнул, оживая мягким белым свечением. На панели управления загорелся индикатор готовности.

Он не стал представляться. Машина и так знала о нём всё, что было записано в терабайтах зашифрованных баз данных. Он просто выдохнул в пустоту зала единственный вопрос. Вопрос, который носил в себе дольше, чем существовали современные языки.

- Как мне умереть?

Часть 2. Материалы дела

ИИ попросил время.

Не минуты. Дни. Потом недели. Потом месяцы.

Огромный кластер процессоров, погребённый под толщей гранита, гудел работая на пределе своих сверхвозможностей. Но пока машина считала, она не молчала. Она задавала вопросы.

Интерфейс не использовал синтезированный голос - на экране просто появлялись строгие строчки текста. И вопросы эти были странными. Они были о нём самом.

«Зачем вы спонсировали постройку первых акведуков в Римской республике?»

- Мне нужна была чистая вода для поселений, чтобы снизить детскую смертность. Требовалось больше выживших взрослых, чтобы среди них увеличилась вероятность появления математиков.

«Зачем вы спровоцировали затяжную войну на Ближнем Востоке в двадцатом веке?»

- Война - самый эффективный катализатор для прикладной физики. Без этого кризиса они бы расщепляли атом ещё лишних полвека. А мне был нужен контролируемый распад.

«Зачем вы вложили сорок миллиардов в исследование генетических аномалий и регенерации тканей у земноводных?»

- Я искал лекарство. Для себя. Пытался понять, можно ли запустить процесс вспять. Найти ту мутацию, которая вызовет во мне рак или остановит деление клеток.

Строчка за строчкой, день за днём на экране разворачивались материалы дела. Но это не было историей человечества. Это была история одного очень одинокого человека. История его долгого, холодного, расчётливого бега по кругу.

В один из вечеров, когда ИИ запросил архивы его личных дневников эпохи Возрождения, он поднял голову и глухо произнёс в микрофон:

- Я никогда не хотел сделать этот мир лучше. Я никогда не любил людей и не стремился к их благу. Я хотел найти выход. Всё остальное - города, космические программы, лекарства, побеждённый голод - было лишь побочным продуктом моего суицидального плана.

Машина приняла ответ и ушла в симуляцию ещё на три недели.