Ломаные линии

Мама открыла дверь в старом халате, заспанная, растрепанная. В глубине прихожей Лена увидела отца - они съехались обратно пару лет назад, на пенсии, тихие, постаревшие, давно растерявшие былую злость.

Мама испуганно захлопала глазами, переводя взгляд с огромного букета на дорогую куртку дочери.

- Леночка... Что случилось? Что-то на работе? Ты здорова? Мы с папой тебя не ждали...

Лена сделала шаг вперед, перешагивая порог, обняла маму вместе с этими пионами, уткнулась носом в её плечо, пахнущее старым домом, и тихо, но железно сказала:

- Мама, не бойся. Я тебя защищу.

Мир больших ног и теплого одеяла

Мир устроен очень просто. В нем есть Большой Великан, который пахнет улицей и сухими хрустящими штуками, и есть Мой Великан - Моя Хозяйка. Она пахнет лавандой, утренним солнцем и самым вкусным на свете мягким сыром.

Когда они ходят по квартире, я бегаю за их ногами. Ноги у них огромные, как деревья в парке, но я их совсем не боюсь. Я их люблю.

Каждое утро начинается одинаково. Моя Хозяйка открывает глаза, и я сразу прыгаю на кровать. Я не умею говорить, как они, но я очень громко машу хвостом - этот стук по одеялу означает: «Привет! Ты проснулась! Какое счастье!» Она улыбается, тянет ко мне руки, и я подставляю ей шею. Она чешет за ухом, и в этот момент мир становится абсолютно правильным.

Правда, иногда случается страшное. Меня несут в ванную. Ванная - это ужасное место, где шумит белая злая вода. Я замираю, поджимаю хвост и стараюсь стать как можно меньше. Я не понимаю, зачем Великаны это делают, ведь я и так чистая! Но когда меня заворачивают в пушистое полотенце и Моя Хозяйка говорит: «Кто тут у нас такая чистая девочка?», я забываю про страх. Особенно если за это дают маленькую сушеную утку. За утку я готова простить им даже мокрые лапы.

Потом мы идем гулять. На улице я преображаюсь. На самом деле я очень маленькая, я знаю это. Но на улице я становлюсь Львом. Вокруг ходят чужие, незнакомые люди - они такие огромные! Я должна защитить моих Великанов. Я встаю впереди, натягиваю поводок и лаю изо всех сил:

- Гав! Ру-ру-гав! Не подходите! Это мои люди! Я их охраняю!

Моя Хозяйка тихонько смеется и тянет поводок обратно: «Ну тихо, тихо, защитница». Она думает, это игра, но я-то знаю, что спасаю нам жизнь.

Самое лучшее время - это день. Когда Хозяйка садится на диван, я сажусь напротив. Я сажусь очень прямо, поднимаю уши и смотрю ей прямо в глаза. Я умею смотреть так, что сыр в холодильнике сам начинает скучать по мне. Я перевожу взгляд с её лица на кухню, потом обратно. Это работает почти всегда. Она вздыхает, идет на кухню, и - о чудо! - на полу оказывается кусочек вкусного.

А когда она ложится отдохнуть, у меня появляется самая важная задача. Я аккуратно, чтобы не потревожить, забираюсь к ней в ноги. Я сворачиваюсь тугим теплым клубком, утыкаюсь носом в свои лапы и засыпаю. Рядом с её ногами мне всегда снятся прекрасные сны: про бесконечное лето, про бабочек, которые не умеют быстро летать, и про целые горы вкусняшек.

Но сейчас наступает то время, которое я не люблю.

Моя Хозяйка надевает уличную обувь. Это самый плохой знак. Я кручусь у её ног, заглядываю в глаза, пытаюсь поймать её руку губами: «Не уходи, останься, нам же так хорошо вдвоем!» Она присаживается на корточки, целует меня в нос и говорит: «Я скоро. Жди».

Щелкает замок. Дверь закрывается.

В квартире сразу становится очень тихо. Большие часы на стене начинают громко стучать. Я подхожу к двери, шумно вздыхаю и ложусь прямо на коврик, уткнувшись носом в щель под дверью. Оттуда едва уловимо пахнет её духами.

Мне немного страшно. Мой маленький собачий ум не знает, что такое «работа» или «дела». Для меня есть только «здесь» и «где-то там». Вдруг в этот раз она ушла навстречу тем огромным чужакам на улице и потерялась? Вдруг она не вернется никогда-никогда? От этой мысли внутри меня всё сжимается, и я кладу голову на лапы.

Но одновременно с этим страхом во мне живет огромное, теплое чувство. Настоящая надежда.

Потому что я точно знаю, что будет потом. Пройдет время, за дверью раздадутся тяжелые шаги. Загремят ключи. Дверь распахнется, и на пороге появится Она. Она бросит сумку, опустится на колени прямо на этот коврик, и я взлечу ей на грудь. Я буду лизать её в щеки, в нос, в подбородок, я буду крутиться волчком и издавать тонкие, плачущие звуки - я буду рассказывать ей, как сильно, как невыносимо скучала каждую секунду.

Это будет абсолютное, чистое счастье. Ради которого стоит посидеть на коврике у двери.

Я закрываю глаза и начинаю ждать.

Две конфеты для двоих

Чемодан на колесах, ноутбук, папка с документами для филиала. Настя держалась за ручку со всей силой, на которую были способны затекшие пальцы. Шел четвертый месяц. Тошнило третью неделю подряд, но Настя не привыкла раскисать. В компании ее ценили за автономность. Нужно лететь - она летит. Командировка важная, контракт жесткий, подводить людей нельзя. Беременность это ведь не болезнь.

Очередь на регистрацию в терминале тянулась медленно. Вокруг стоял ровный гул: объявления рейсов, шуршание сумок, обрывки чужих разговоров. Воздух был тяжелым и душным. Воды с собой не было. Отойти из очереди - значит опоздать на посадку.

«Еще минут десять, - на автомате думала она, глядя в спину стоящего впереди мужчины. - Сейчас сдам багаж и куплю сок. Надо просто достоять».

Внезапно спина мужчины поплыла в сторону. Звуки аэропорта стали глухими. Ноги обмякли, а перед глазами стремительно закрутилась черная воронка. Настя попыталась удержаться за чемодан, но пальцы соскользнули.

Мир просто выключился.

...Первое, что вернулось - ощущение холодного гранитного пола под щекой. Вокруг суетились. Кто-то приподнял ее за плечи, мужчина впереди испуганно повторял: «Девушка, вам плохо? Врача позвать?»

Настя открыла глаза. Зрение возвращалось сквозь серую дымку. Голова гудела. Было неловко: она лежит на полу у всех на виду, беспомощная.

И вдруг прямо перед ее лицом появилась рука.

Обычная мужская рука. На раскрытой ладони спокойно лежали две большие конфеты - халва в шоколаде.

В любой другой ситуации Настя никогда бы не взяла еду из рук незнакомца в аэропорту. Но сейчас тело сработало само, на чистых инстинктах. Настя дотянулась, взяла одну конфету, сорвала фантик и откусила половину. Твердая, приторно-сладкая халва мгновенно убрала горький привкус обморока. Через минуту в голове прояснилось, по телу пошло тепло.

Настя поднялась, опираясь на подошедшего сотрудника терминала. Вокруг толпились пассажиры, кто-то протягивал пластиковый стакан с водой, мужчина из очереди продолжал давать советы. Настя посмотрела на его руки - они были пусты. Она огляделась, пытаясь отыскать того человека с конфетами, но вокруг стояли совершенно одинаковые, занятые своими делами люди с чемоданами. Никто не смотрел на нее в ожидании «спасибо».

Настя сжала в кулаке вторую, несъеденную конфету и опустила ее в карман.

Сидя в медицинском кресле-каталке, Настя смотрела на спешащую мимо толпу. Огромный, чужой аэропорт больше не казался ей опасным или безразличным. Она была здесь не одна.

Она потрогала конфету в кармане и тихо спросила у везущего ее фельдшера:

- Скажите, ангелы существуют?

Правила игры

В районной библиотеке всегда пахло одинаково: старой бумагой, сухим теплом батарей и немного мастикой для пола. Для него этот запах был лучшим в городе. Здесь всё подчинялось строгой классификации, каталогам и тишине. Люди снаружи казались ему слишком хаотичными, непредсказуемыми и шумными, поэтому книгам он доверял гораздо больше.

Последний год он читал только об Ассирии. Древняя, жестокая и величественная цивилизация затянула его целиком. Из всех авторов, писавших на эту тему, он выделял одного - точнее, одну. Историк с инициалами И. О. Ее монографии и исторические романы были лишены академической сухости; в ее текстах выжженная солнцем Месопотамия оживала так пронзительно, словно автор сама ходила по улицам Ниневии. Странно, но ее новые работы появлялись в этой небольшой библиотеке быстрее, чем в книжных магазинах или сети.

Там же он часто видел женщину. Она была совершенно обычной - неброское пальто, мягкий шарф, собранные в пучок волосы. Она всегда крутилась у стойки выдачи, сдавая или принимая стопки детских сказок. Он невольно прислушивался к ее голосу. Она подолгу обсуждала с пожилой библиотекаршей какие-то книжки с картинками, заливисто смеялась и рассказывала, как ее маленький сын рассуждает о приключениях гномов или драконов.

У нее был ребенок, наверное, был и муж. Он не собирался делать никаких шагов - чужая семейная жизнь его не интересовала, да и дистанцию он держать умел.

Всё изменил случай. Они одновременно оказались в очереди у формуляров. Женщина мельком взглянула на тяжелый кирпич монографии в его руках и негромко спросила:

- А что это вы такое интересное читаете?

Он обернулся, внутренне колючась. Рассказывать о клинописи и царе Ашшурбанапале в очереди казалось глупостью. Но он всё же ответил. Женщина искренне удивилась:

- Ассирия? Надо же, какой специфический выбор. Мне всегда казалось, это может быть скучно.

Его это задело. Скучно? Да они просто ничего не знают!

- Это не скучно, - резко, почти сердито оборвал он её. - Это потрясающе. Если хотите, мы можем выпить кофе здесь за углом, и я докажу вам, что вы ошибаетесь.

Она не испугалась его напора. Лишь спокойно улыбнулась и кивнула:

- Хорошо, давайте попробуем.

В маленькой кофейне напротив он говорил много и ярко. Он пытался обратить её в свою веру, горячился, жестикулировал и, сам того не замечая, абзацами цитировал свою любимую писательницу И. О. - её образы были самыми точными. Женщина слушала молча. Она ни разу его не перебила, не вставила ни одного комментария, только смотрела на него тихими, внимательными глазами и пила свой капучино.

Эти встречи в кафе стали регулярными. Они не обсуждали работу, политику или личную жизнь - у них был свой мир, выстроенный вокруг древней истории. У него наконец-то появился идеальный слушатель. Иногда он ловил себя на мысли, что не знает, интересно ли ей на самом деле или она просто проявляет вежливость, но остановиться уже не мог.

Через два месяца он пришел в библиотеку сдавать очередную до дыр зачитанную книгу. Возвращая её через стойку, он в сердцах пожаловался библиотекарше:

- Ну сколько можно ждать? Прошлый роман И. О. выпустила за полгода, а тут уже несколько месяцев ни слуху ни духу. Почему она стала так долго писать?

Пожилая библиотекарша поверх очков посмотрела на него с искренним удивлением.

- Молодой человек, - вздохнула она, - если бы вы перестали так усердно отвлекать нашу Ирину Олеговну, возможно, она писала бы быстрее.

Он застыл.

- В каком смысле - отвлекать?

- В прямом, - библиотекарша покачала головой. - Ей и так непросто, она одна растит сына, крутится как может. А теперь ещё и вы забрали у неё всё свободное время. Трудно, знаете ли, три раза в неделю ходить на свидания и одновременно писать исторические романы.

Мужчина промолчал. В голове со щелчком сложился пазл: И. О., детские книжки для сына, новые романы, появляющиеся здесь первыми, и её абсолютное, глубокое молчание во время его пламенных монологов. Она слушала, как он пересказывает ей её же собственные мысли.

На следующую встречу в кафе он пришел заранее. На нем был его лучший костюм, а в руках он держал огромный, безупречный букет цветов.

Когда Ирина вошла и удивленно посмотрела на его торжественный вид, он не стал ничего объяснять или устраивать сцен. Он просто сел напротив, бережно положил букет на стол и сказал:

- Знаете, если вам нужно немного свободного времени на себя... я бы с огромным удовольствием погулял или позанимался с вашим сыном.

Она внимательно, глубоко посмотрела в его глаза, словно проверяя правила этой новой игры на прочность. А потом спокойно ответила:

- Можно прямо сейчас.

Подлинная страсть

Окно было распахнуто настежь. Несмотря на ранний час, с улицы уже тянуло плотным, совсем летним теплом. Он стоял перед открытым окном, держа в руках большую металлическую кружку. Внутри был черный, густой, сваренный вручную кофе - пожалуй, единственная из его настоящих, подлинных страстей.

Он пил медленно, маленькими глотками, никуда не торопясь. Спешить было некуда. Он смотрел во двор своего дома сверху вниз - район только просыпался, между припаркованными машинами было пусто, тихо и безразлично.

Вдруг его взгляд зацепился за движение в дальнем углу. На спортивной площадке усердно занималась молодая женщина. Волосы собраны в тугой хвост, простые движения. Он удивленно зафиксировал этот факт: жил здесь столько лет, но даже не замечал, что во дворе вообще есть тренажерная секция.

Женщина двигалась ритмично, сосредоточенно и очень старалась. Было видно, как тяжело ей дается каждое движение, как дрожат мышцы, но она упрямо подходила к перекладине турника снова и снова, буквально вырывая у этого утра каждый свой вдох и каждое усилие. В ней было столько цепкой, злой, заразительной жизни, что он не смог отвести глаз.

Он допил кофе как раз в тот момент, когда она закончила, подхватила бутылку с водой и скрылась в подъезде дома. Площадка опустела.

Он посмотрел вниз, на серый асфальт. Потом перевел взгляд на пустую кружку.

Аккуратно закрыл окно, слез с подоконника внутрь комнаты и поставил кружку на стол. Сердце стучало тяжело и отчетливо. Он взял телефон и набрал номер.

- Здравствуйте, я бы хотел восстановить абонемент. Да, с сегодняшнего числа, на год. Спасибо, подготовьте, пожалуйста, договор, приеду через час.

Алгоритм

Он привык доверять цифрам. В его мире всё, что имело вес, поддавалось анализу, а любые риски можно было минимизировать правильным расчетом. Когда он стал замечать, что в их стабильных, ровных отношениях с Кристиной появилась едва уловимая трещина - словно ей стало немного скучно рядом с ним, - он не устроил сцену и не впал в панику. Он поступил как современный человек: обратился к технологиям.

Он прогнал огромный массив данных через продвинутого ИИ-агента. Анализировалось всё: её психотип, история публикаций в соцсетях, геолокации любимых мест, семейный бэкграунд её состоятельных родителей, малейшие изменения в интонациях её голосовых сообщений. Нейросеть выдала точный, выверенный план с вероятностью успеха 94 %.

Стратегия была безупречной: нужно сделать предложение руки и сердца прямо сейчас. Свадьба, скорая беременность. Таким образом он решал сразу все задачи: удерживал девушку, которую искренне любил, мягко и органично входил в элитную семью и полностью обеспечивал свое финансовое будущее.

Каждая деталь грядущего вечера сверялась с ИИ. Локация, свет, музыка, меню, даже правильный оттенок коробочки для кольца - алгоритм учел все её привычки. Это было идеальное предложение.

Он сделал его. Она посмотрела на кольцо, затем ему в глаза, и тихо сказала:

- Нет.

В этот момент его идеальный, просчитанный до мелочей мир с грохотом рухнул. Они расстались сразу же, без долгих выяснений отношений. Самое страшное заключалось в том, что винить было некого - никто не был виноват. Алгоритм не учел лишь одного: живые люди имеют право передумать без видимых на то причин.

Наступили месяцы глухой, беспросветной тоски. Он существовал на автопилоте, пока однажды тот же самый ИИ-агент, анализируя его упадочные биометрические показатели и поисковые запросы, не выдал неожиданную рекомендацию: «Для сублимации депрессивного состояния попробуйте переносить свои эмоции на холст. Продажа любительского искусства в интернете сейчас имеет стабильный спрос, это поможет компенсировать просадку в доходах».

Деньги действительно были нужны. Он купил мольберт, акрил, текстурную пасту и заперся в квартире.

То, что выходило из-под его кисти, не имело ничего общего с его прежней системной жизнью. Это был чистый, первобытный хаос. Дикие, рваные линии, кричащие слои краски, анатомические изломы - он буквально сдирал с себя кожу и переносил свою кровоточащую душу на холсты. Он перестал думать. Он просто выплескивал ад, скопившийся внутри.

Удивительно, но ИИ оказался прав. Его работы начали покупать. Сначала за бесценок, потом чуть дороже. Людей цеплял этот неприкрытый, честный надрыв. Через полгода картин накопилось столько, что он решился организовать маленькую выставку. Ничего помпезного - просто один небольшой арендованный зал со светлыми стенами, пахнущий свежим кофе и растворителем.

Выставка открылась, пришли люди. Чтобы сделать пространство более живым и интересным для посетителей, он оборудовал свое рабочее место прямо в центре зала. Он поставил мольберт и объявил, что готов бесплатно написать маленькую миниатюру лично для каждого желающего.

Один за другим к нему подходили незнакомцы. Он долго всматривался в их лица, пытаясь уловить их внутреннее состояние, и за несколько минут создавал для них быстрые, емкие наброски.

В стороне, у самой дальней стены, стояла девушка. Она долго наблюдала за его работой, переходя от одного холста к другому, и, наконец, когда поток людей иссяк, решилась подойти.

- А что вы могли бы написать для меня? - тихо спросила она.

Он поднял глаза. Он смотрел на нее очень долго - не так, как раньше, без попытки сканировать, просчитать её статус или угадать ожидания. Он просто созерцал её масштаб.

Затем он взял чистый небольшой холст, обмакнул кисть в краску и начал творить. Рука двигалась уверенно, без черновиков. Когда он закончил, он не дал краске высохнуть - просто развернул картину к ней и протянул.

Девушка взяла холст в руки. На нем не было пейзажа или абстрактного портрета. Через весь холст размашистыми, яркими разноцветными линиями был выведен один-единственный одиннадцатизначный номер телефона. Его номер.

Он посмотрел на нее спокойно, с тем глубоким внутренним достоинством, которое рождается только после полной катастрофы:

- Это мой номер. Вы можете просто повесить эту картину на стену как сувенир. Или использовать номер, чтобы мне позвонить. Смотря что для вас в этом более важное. Я буду ждать.

Сказки для Тани

«Я всегда любила Фета, его стихи лишали воли, заставляли поверить в волшебство, в сказку без боли и потерь. Теперь я его не читаю, мне стал ближе Блок».

Мысль оборвалась, как только колени Тани мягко ткнулись в резиновое покрытие площадки. Анна не вскрикнула, не бросилась истерично на помощь, как сделали бы другие матери. Она просто сделала три шага вперед, опустилась на корточки и аккуратно подняла девочку за локти. Осмотрела ладони - целы. Поправила трикотажные колготки. Таня не плакала; она вообще редко издавала звуки, только смотрела перед собой огромными, прозрачными глазами, в которых словно застыл один и тот же немой вопрос.

- Всё хорошо, маленькая, - тихо сказала Анна, и её голос прозвучал очень ровно - Иди покатайся на горке.

Таня послушно побрела в сторону пластикового городка, раскачиваясь всем телом.

Анна выпрямилась. Солнце отражалось от панорамных окон дома, бросая яркие, почти агрессивные блики на детскую площадку. Вокруг звенели чужие голоса, мамы из соседних подъездов негромко обсуждали доставку продуктов и новые секции. Анна стояла в стороне. На ней было простое, но безупречно скроенное темное пальто идеально подходящее к весенней, ещё прохладной погоде, но не очень подходящее к прогулкам на детской площадке. Она не проверяла телефон, не искала чужих взглядов. Она просто была здесь - корректная, вежливая, если к ней обращались, но абсолютно непроницаемая.

В кустах у кованого забора возилась Жужа - длинная, нескладная собака с клочковатой шерстью. Она была без поводка. Соседи не раз просили Анну - сначала мягко, потом с раздражением - привязывать животное. Жужа могла без причины закрывать на других собак или даже попробовать укусить. Вреда от нее никогда не было, но сама эта непредсказуемость пугала. На людей Жужа внимания не обращала, а ее хозяйка никогда ни с кем не спорила. Она слушала претензии с вежливым, чуть наклонённым набок лицом, а потом просто разворачивалась и уходила. Это молчание раздражало куда сильнее, чем любой скандал.

Пётр, мужчина из тридцать четвертой квартиры, сегодня был не в духе. Анна заметила его краем глаза - он быстрым шагом шёл через площадку, держа на коротком поводке своего упитанного французского бульдога. Жужа, заметив их, глухо зарычала, не вылезая из травы.

- Анна, добрый день, - Пётр остановился в паре метров, его голос был подчеркнуто громким. - Мы ведь договаривались. Собака должна быть на привязи. Здесь играют дети. Ваша дочь, в конце концов, тоже здесь.

- Здравствуйте, Пётр, - Анна ответила спокойно, глядя ему прямо в глаза. - Жужа не отходит от забора. Она не причинит вреда детям, вы же знаете.

- Это животное, Анна. У него свои инстинкты, - Пётр нахмурился, его задевал этот её ровный, учительский тон. - Если у вас нет поводка, я могу одолжить. У меня как раз есть запасной, я готов его вам даже подарить.

Анна ничего не ответила. Она просто повернулась к Тане, собираясь подозвать дочь и уйти домой. Командировка мужа, счета, английская онлайн-школа дочери - у неё было слишком много забот, чтобы тратить силы на споры о собаке.

Но Пётр расценил её разворот как крайнюю степень презрения.

- Нет, подождите, - буркнул он.

Он сделал три быстрых шага к кустам, поймал Жужу за ошейник. Собака дернулась, но Пётр, перехватив её поудобнее, вытащил из кармана куртки тонкий брезентовый шнур с металлическим карабином. Он быстро обернул его вокруг толстой железной стойки забора и с резким, сухим щелчком застегнул на шее Жужи.

- Посидит так полчаса, ничего с ней не...

Он не договорил.

Жужа не просто заскулила. Из её пасти вырвался страшный, утробный, почти человеческий вой - так воют звери, попавшие в капкан, когда над ними уже занесено ружье.

И в ту же секунду за спиной Анны раздался крик Тани. Девочка упала на колени, закрыла уши руками и закричала - пронзительно, на одной безумной ноте, сдирая горло.

Анна сделала шаг к дочери, но её колени подкосились. Лицо, ещё секунду назад бывшее безупречным, вдруг стало белым, губы посинели. Она упала на резиновое покрытие площадки плашмя, даже не выставив вперед руки, чтобы смягчить удар. Глаза её были открыты, но смотрели в пустоту. Она отключилась мгновенно, словно в её голове просто перерубили главный кабель.

- Да что с ними такое?! - Пётр сделал шаг назад, бледнея. Окружающие мамы повскакали со скамеек. Кто то сказал "вызовите скорую!"

Из-за угла дома, со стороны парковки, быстрыми шагами шёл Олег - мужчина лет сорока, сосед Анны по этажу.

В два счета он оказался у забора, одним движением нажал на карабин, освобождая Жужу. Собака тут же смолкла, забилась под скамейку и задрожала всем телом. Олег перешагнул через обмякшую Анну, опустился перед бьющейся в истерике Таней и крепко, но бережно прижал девочку к себе, закрывая ей обзор.

- Тихо, Танечка, тихо, маленькая. Всё, щелчка нет. Машина открыта. Всё хорошо, - шептал он, раскачиваясь вместе с ней. Ребёнок, почувствовав сильные руки, начал затихать, переходя на судорожные всхлипы.

Олег повернулся к ошарашенному Петру. Глаза Олега были холодными и злыми.

- Помоги поднять Анну, - коротко бросил он. - И не забудь её сумку. Быстро.

Пётр, подчиняясь этому тону, подхватил вещи. Вместе они довели ещё полубесчувственную Анну и притихшую Таню до лифта. Олег забрал у Петра ключи, открыл дверь пугающе идеальной квартиры, где всё блестело чистотой, и зашёл внутрь, оставив Петра на пороге.

Вечером Пётр не выдержал. Он не мог ни спать, ни есть. Он спустился на этаж Олега и нажал на звонок. Олег открыл дверь не сразу. На нём были домашние брюки и простая футболка. Увидев Петра, Олег не удивился. Он просто шире распахнул дверь и кивнул в сторону глубины прихожей.

- Заходи.

Они сели на кухне. Пётр чувствовал себя очень виноватым, но совершенно не мог понять в чем именно

- Олег, я... я же не знал, - выдавил Пётр, глядя в чашку с водой, которую хозяин дома молча поставил перед ним. - Ну сумасшедшая баба, думал. Собака эта вечно без поводка, на замечания ноль эмоций, сидит в своей скорлупе. Дочка странная... Я просто хотел, чтобы всё по правилам было. Что с ней случилось? Почему она в обморок упала? От простого щелчка?

Олег опёрся поясницей о кухонный гарнитур, скрестил руки на груди и посмотрел на Петра долгим, тяжелым взглядом.

- Четыре года назад, Петь, - тихо сказал Олег. - Трасса М-4. Они ехали из отпуска. В них на полной скорости влетел внедорожник. Водитель шёл по встречке. Машину Анны разорвало пополам. Переднюю часть смяло и подожгло сразу. Там были её муж и двенадцатилетний сын.