Всадник без головы

Как и предсказал незнакомец, солнце скрылось раньше, чем показался кипарис.

Но это не должно было бы вызвать беспокойства: след лассо был по-прежнему хорошо виден, и ориентироваться по солнцу не было необходимости. Однако тучи, затянувшие небо, угнетающе подействовали на путников.

– Можно подумать, что уже наступили вечерние сумерки, – сказал плантатор, вынимая свои золотые часы, – а между тем всего лишь три часа. Наше счастье, что этот молодой человек помог нам. Если бы не он, мы до заката проплутали бы по этой выжженной прерии. Пожалуй, пришлось бы заночевать прямо на пепле…

– Ну и чёрная была бы постель! – шутливо отозвался Генри, чтобы придать разговору более весёлый характер. – Ух и страшные бы я видел сны, если бы пришлось так спать!

– И я тоже, – добавила сестра, выглядывая из-за занавесок и всматриваясь в даль. – Я уверена, что мне приснились бы Плутон[9] и Прозерпина[10] в аду.

– Хи-хи-хи! – осклабился чёрный кучер, числившийся в книгах плантации как Плутон Пойндекстер. – Мисса Луи увидит меня во сне на этой чёрной прерии! Вот чудно́ так чудно́! Хи-хи-хи!

– Слишком рано вы начали смеяться, – раздался мрачный голос капитана, подъехавшего во время этого разговора. – Смотрите, как бы вам и в самом деле не пришлось ночевать в этой чёрной прерии! Хорошо, если не случится ещё чего-нибудь похуже.

– Что ты хочешь этим сказать, Каш? – спросил плантатор.

– Я хочу сказать, дядя, что этот молодчик обманул нас. Я не могу ещё этого утверждать, но похоже, что дело скверно. Мы проехали уже больше пяти миль… около шести, должно быть, а где же кипарис, о котором он говорил? Кажется, у меня зрение не хуже, чем у других, но, как я ни всматривался в даль, я не обнаружил никакого дерева.

– Но зачем же ему обманывать нас?

– Ах, «зачем»! В том-то и дело, что у него может быть для этого немало причин.

– Назови нам хотя бы одну из них, – раздался серебристый голос из кареты, – мы с интересом послушаем.

– Ещё бы: ты будешь слушать с особым интересом всё, что касается этого субъекта, – иронически ответил Колхаун, – а если я выскажу свои соображения, ты со свойственной тебе снисходительностью назовёшь это ложной тревогой!

– Это будет зависеть от того, что ты скажешь, мастер Кассий. Мне кажется, что тебе следует испытать нас. Не можем же мы думать, что ты, военный и такой опытный путешественник, поддался ложной тревоге!

Колхаун понял злую насмешку и, вероятно, воздержался бы от дальнейших объяснений, если бы на этом не настоял Пойндекстер.

– Послушай, Кассий, объясни же, в чём дело? – серьёзно спросил плантатор. – То, что ты нам сказал, вызывает больше чем простое любопытство. Какую цель мог преследовать этот молодой человек, давая нам ложные указания?

– Ну что же, дядя, – сказал Колхаун не столь заносчиво, как раньше, – я ведь не утверждаю этого, я только высказываю своё предположение.

– Какое же?

– Ну мало ли что может случиться! В этих прериях нередко нападают на караваны – и не только на такие, как наш, но и на караваны посильнее нашего, – грабят и убивают.

– Упаси боже! – с притворным испугом воскликнула Луиза.

– Индейцы? – сказал Пойндекстер.

– Иногда бывает, что и индейцы, но часто за индейцев выдают себя белые, и не только мексиканцы. Для этого нужно лишь немного коричневой краски, парик из лошадиного хвоста, несколько перьев для головного убора и побольше наглости. Если нас ограбит банда «белых индейцев» – а это не раз случалось, – то винить нам будет некого, кроме самих себя: мы будем лишь наказаны за наивную доверчивость к первому встречному.

– Боже мой, Кассий! Ведь это серьёзное обвинение. Неужели ты хочешь сказать, что этот курьер – если он действительно курьер – заманивает нас в западню?

– Нет, дядя, я этого не говорю. Я только говорю, что такие вещи бывали; возможно, он нас и заманивает…

– Возможно, но маловероятно, – раздался из кареты голос, полный язвительной насмешки.

– Нет, – воскликнул Генри, хотя он и ехал немного впереди, но слышал весь разговор, – твои подозрения несправедливы, Кассий! Это клевета. И я могу это тебе доказать. Посмотри-ка сюда.

Юноша сдержал лошадь, указывая на предмет у края тропы, который он перед этим внимательно рассматривал. Это был колоннообразный кактус; его зелёный, сочный ствол уцелел от огня.

Но Генри Пойндекстер обращал внимание своих спутников на небольшую белую карточку, наколотую на один из его шипов. Тот, кто знаком с обычаями цивилизованного общества, сразу узнал бы, что это визитная карточка.

– Посмотрим, что там написано, – сказал юноша, подъезжая ближе; он прочитал вслух: – «Кипарис виден».

– Где? – спросил Пойндекстер.

– Здесь нарисована рука, – ответил Генри. – Нет сомнения, что палец указывает на кипарис.

Все стали смотреть в направлении, обозначенном на карточке.

Если бы светило солнце, кипарис можно было бы увидеть с первого же взгляда. Но, ещё недавно синее, небо теперь стало свинцово-серым, и, сколько путешественники ни напрягали зрение, на горизонте нельзя было разглядеть ничего, напоминающего верхушку дерева.

– Ничего там нет, – уверенным тоном заявил Колхаун. – Я убеждён, что это лишь новая хитрость этого бродяги.

– Ты ошибаешься, – ответил голос, который так часто противоречил Кассию. – Посмотри в бинокль. Если тебе не изменило твоё превосходное зрение, ты увидишь на горизонте что-то очень похожее на дерево, на высокое дерево – наверно, это кипарис. Ведь я никогда не видела кипариса на болотах Луизианы.

Колхаун не захотел взять бинокль из рук кузины – он знал, что Луиза говорит правду, и ему не надо было лишних доказательств.

Тогда Пойндекстер взял бинокль, наладил его по своим близоруким глазам и отчётливо увидел кипарис, возвышавшийся над прерией.

– Правильно, – сказал он, – кипарис виден. Незнакомец оказался честным человеком. Ты был к нему несправедлив, Каш. Мне не верилось, чтобы он мог сыграть над нами такую злую шутку… Слушайте, мистер Сансом! Отдайте распоряжение возницам – надо двигаться дальше.

Колхаун злобно пришпорил лошадь и поскакал по прерии; ему больше не хотелось ни разговаривать, ни оставаться в обществе своих спутников.

– Дай мне посмотреть на эту карточку, Генри, – тихо сказала Луиза. – Мне хочется увидеть стрелку, которая так помогла нам. Сними её оттуда – незачем оставлять её на кактусе, раз мы увидели дерево.

Генри исполнил просьбу сестры, ни на минуту не задумавшись над её тайным смыслом.

Он снял карточку с кактуса и бросил её на колени Луизе.

– Морис Джеральд! – прошептала креолка, увидя на обратной стороне имя. – Морис Джеральд! – повторила она взволнованно, пряча карточку на груди. – Кто бы ты ни был, откуда бы ты ни пришёл, куда бы ни лежал твой путь и кем бы ты ни стал, с этих пор у нас одна судьба! Я чувствую это – я знаю это так же ясно, как вижу небо над собой! О, какое грозное небо! Не будет ли такой же моя неизвестная судьба?

Глава 4

Чёрный норд

Словно зачарованная сидела Луиза во власти своих грёз. Она сжимала виски тонкими пальцами, и, казалось, все силы её души были устремлены на то, чтобы понять прошлое и проникнуть в будущее.

Однако её мечты скоро были прерваны. Она услыхала возгласы, в которых слышалась тревога.

Луиза узнала обеспокоенный голос брата:

– Посмотри, отец! Разве ты их не видишь?

– Где, Генри, где?

– Там, позади фургонов… Теперь ты видишь?

– Да, я что-то вижу, но я не могу понять, что это такое. Они выглядят, как… – Пойндекстер на минуту остановился озадаченный. – Я, право, не понимаю, что это такое…

– Водяные смерчи? – подсказал Колхаун, который, увидев странное явление, снизошёл до того, чтобы присоединиться к компании, собравшейся около кареты. – Но этого не может быть – мы слишком далеко от моря. Я никогда не слыхал, чтобы они появлялись в прерии.

– Что бы это ни было, но они движутся, – сказал Генри. – Смотрите! Они приближаются друг к другу и снова расходятся. Если бы не это, можно было бы принять их за огромные обелиски из чёрного мрамора.

– Великаны или черти! – смеясь, заметил Колхаун. – Сказочные чудовища, которым вздумалось прогуляться по этой жуткой прерии.

Капитан в отставке с трудом заставлял себя шутить. Как и всех остальных, его угнетало тяжёлое предчувствие.

И неудивительно.

С северной стороны над прерией внезапно появилось несколько совершенно чёрных колонн. Они не имели определённой формы и беспрестанно изменялись в величине и очертаниях; то они стояли неподвижно, то скользили по обугленной земле, как великаны на коньках, изгибаясь и наклоняясь друг к другу, словно в фантастических фигурах какого-то странного танца. Представьте себе легендарных титанов, которые ожили на прерии Техаса и плясали в неистовой вакханалии.

Со стороны чёрных башен доносился какой-то гул, похожий на шум водопада, по временам прерывающийся треском как бы ружейного выстрела или раскатом отдалённого грома. Шум нарастал, становился более отчётливым. Неведомая опасность приближалась.

Путешественники остолбенели от ужаса, и Колхаун не составил исключения – он уже больше не пытался шутить. Все взоры обратились на свинцовые тучи, заволакивающие небо, и на чёрные громады, которые приближались, казалось, для того, чтобы раздавить путников.

В эту гнетущую минуту вдруг раздался крик с противоположной стороны, и, хотя в нём слышалась тревога, он всё же нёс успокоение.

Обернувшись, путники увидели всадника, мчащегося к ним во весь опор. Лошадь была чёрная, как сажа, такого же цвета был и всадник, не исключая лица. Но, несмотря на это, его узнали: это был тот самый незнакомец, по следу которого они ехали.

Девушка в карете первая узнала его.

– Вперёд! – воскликнул незнакомец, приблизившись к каравану. – Вперёд, вперёд! Как можно скорее…

– Что это такое? – растерянно спросил плантатор, охваченный страхом. – Нам грозит опасность?

– Да. Я не ждал этого, когда оставил вас. Только достигнув реки, я увидел грозные признаки.

– Чего, сэр?

– Норда.

– Вы так называете бурю?

– Да.

– Я никогда не слыхал, что норд может быть опасен – разве только кораблям на море, – вмешался Колхаун. – Я, конечно, знаю, что он несёт с собою пронизывающий холод, но…

– Не только холод, сэр. Он принесёт кое-что похуже, если вы не поспешите укрыться от него… Мистер Пойндекстер, – обратился всадник к плантатору нетерпеливо и настойчиво, – вы и все ваши люди в опасности. Норд не всегда бывает страшен, но этот… Взгляните! Вы видите эти чёрные смерчи?

– Мы смотрим на них и не можем понять, что это такое…

– Это вестники бури, и сами по себе они не опасны. Но посмотрите вон туда… Видите ли вы эту чёрную тучу, заволакивающую небо?.. Вот чего вам надо бояться! Я не хочу пугать вас, но должен сказать, что она несёт с собой смерть. Она движется сюда. Спасение только в быстроте. Поторопитесь, а то будет поздно. Через десять минут она будет здесь – и тогда… Скорее, сэр, умоляю вас! Прикажите вашим возницам погонять изо всех сил. Само небо велит вам!

Подчиняясь этим настойчивым требованиям, плантатор отдал распоряжение двигаться и гнать обоз с предельной скоростью.

Карета и всадники по-прежнему ехали впереди. Незнакомец держался позади, как бы охраняя караван.

Время от времени он натягивал поводья, оглядывался и каждый раз проявлял всё большую тревогу.

Заметив это, плантатор подъехал к нему и спросил:

– Опасность ещё не миновала?

– К сожалению, не могу вам сказать ничего утешительного. Я рассчитывал, что ветер переменит направление.

– Ветер? Я не замечаю никакого ветра.

– Не здесь. Вон там страшный ураган, и он несётся прямо к нам… Боже мой, он приближается с невероятной быстротой! Вряд ли мы успеем пересечь выжженную прерию…

– Что же делать? – воскликнул плантатор в ужасе.

– Нельзя ли заставить ваших мулов бежать ещё быстрее?

– Нет, они и так уже выбиваются из сил.

– В таком случае, я боюсь, что ураган настигнет нас…

Высказав это мрачное предположение, всадник обернулся ещё раз и посмотрел на чёрные смерчи, как бы определяя скорость их движения.

– Да, уже поздно! – воскликнул он, вдруг прервав свои наблюдения. – Они движутся быстрее нас, гораздо быстрее… Нет надежды уйти от них!

– Боже мой, сэр! Разве опасность так велика? Неужели мы не можем ничего сделать, чтобы избежать её? – спросил плантатор.

Незнакомец ответил не сразу. Несколько мгновений он молчал, как будто о чём-то напряжённо думая, – он уже больше не смотрел на небо, взгляд его блуждал по фургонам.

– Неужели же нет никакой надежды? – повторил плантатор.

– Нет, есть! – радостно ответил всадник; казалось, какая-то счастливая мысль озарила его. – Надежда есть. Я не подумал об этом раньше. Нам не удастся уйти от бури, но избежать опасности мы можем. Быстрее, мистер Пойндекстер! Отдайте распоряжение вашим людям окутать головы лошадей и мулов, иначе животные будут ослеплены и взбесятся. Одеяла, платки – всё годится. Когда это будет сделано, пусть все забираются в фургоны. Нужно только, чтобы навесы были плотно закрыты со всех сторон. О карете я позабочусь сам.

Сделав эти указания, всадник поскакал вперёд, в то время как Пойндекстер с надсмотрщиком отдавали необходимые распоряжения возницам.

– Сударыня, – подъезжая к карете, сказал всадник со всей любезностью, какую позволяли обстоятельства, – вы должны задёрнуть все занавески. Ваш кучер пусть войдёт в карету… И вы также, господа, – сказал он, обращаясь к Генри, Колхауну и только что подъехавшему Пойндекстеру. – Места всем хватит. Только скорее, умоляю вас! Не теряйте времени. Через несколько минут буря разразится над нами.

– А вы, сэр? – с искренней озабоченностью спросил плантатор человека, который столько сделал, чтобы избавить их от грозящей беды. – Как же вы?

– Обо мне не беспокойтесь: я знаю, что надвигается. Не впервые я встречаюсь с этим… Прячьтесь, прячьтесь, умоляю вас! Нельзя терять ни секунды. Вы слышите завывание? Скорее, пока на нас не налетела пылевая туча!

Плантатор и Генри быстро соскочили с лошадей и вошли в карету. Колхаун упрямо продолжал сидеть в седле. Почему он должен бояться какой-то воображаемой опасности, от которой не прячется этот человек в мексиканском костюме?

Незнакомец велел надсмотрщику залезть в ближайший фургон, чему тот беспрекословно повиновался. Теперь можно было подумать и о себе.

Молодой человек быстро развернул своё серапе – оно было прикреплено к седлу, – набросил его на голову лошади, обмотал концы вокруг её шеи и завязал узлом. С не меньшей ловкостью он развязал свой шарф из китайского шёлка и обтянул его вокруг шляпы, заткнув один конец за ленту, а другой спустив вниз, – таким образом, получилось нечто вроде шёлкового забрала.

Прежде чем совсем закрыть лицо, он ещё раз обернулся к карете и, к своему удивлению, увидел, что Колхаун всё ещё сидит верхом на лошади. Поборов в себе невольную антипатию к этому человеку, незнакомец настойчиво сказал:

– Спрячьтесь же, сэр, умоляю вас! Иначе через десять минут вас не будет в живых.

Колхаун повиновался: признаки надвигающейся бури были слишком очевидны; с показной медлительностью он слез с седла и забрался в карету, под защиту плотно задёрнутых занавесок.

То, что произошло дальше, с трудом поддается описанию. Никто не видел зрелища разыгравшейся стихии, так как никто не смел взглянуть на него.

Но если бы кто-нибудь и осмелился, он всё равно ничего не увидел бы. Через пять минут после того, как были обвязаны головы мулов, караван окутала кромешная тьма.

Путешественники видели лишь самое начало урагана. Один из надвигавшихся смерчей, натолкнувшись на фургон, рассыпался густой чёрной пылью – казалось, что с неба пошёл пороховой дождь. Но это было лишь начало.

Ненадолго показался просвет, и путников обдало горячим воздухом, словно из жерла домны. Затем со свистом и воем подул порывистый ветер, неся леденящий холод; завывания его были так оглушительны, что казалось, все трубы Эола[11] возвещают о появлении Короля Бурь.

Через мгновение норд настиг караван, и путешественники, остановившиеся на субтропической равнине, попали в мороз, подобный тому, который сковывает ледяные горы на Ледовитом океане.

Всё окутал мрак, ничего не было слышно, кроме свиста ветра и его глухого рёва, когда он налетал на навесы фургонов.

Мулы, инстинктивно повернувшись к нему задом, стояли притихшие. Голоса людей, взволнованно разговаривавших в карете и фургонах, заглушались воем урагана.

Все щели были закрыты, потому что стоило только высунуться из-за полотняного навеса, как можно было задохнуться. Воздух был весь насыщен пеплом, поднятым бушующим ветром с выжженной прерии и превращённым в мельчайшую смертоносную пыль.

Больше часа носились в воздухе чёрные облака пепла; всё это время путешественники просидели, не смея выглянуть наружу.

Наконец около самых занавесок кареты раздался голос незнакомца.

– Теперь можно выйти, – сказал он, отбрасывая шёлковый шарф со своего лица. – Буря не прекратилась, она будет длиться до конца вашего путешествия и ещё дня три. Но бояться больше нечего. Пепел весь сметён. Он пронёсся вперёд, и вряд ли вы настигнете его по эту сторону Рио-Гранде.

– Сэр, – сказал плантатор, поспешно спускаясь по ступенькам кареты, – мы вам обязаны…

– …жизнью! – воскликнул Генри, найдя нужное слово. – Я надеюсь, сэр, что вы окажете нам честь назвать своё имя.

– Морис Джеральд, – ответил незнакомец. – Хотя в форте меня обычно называют Морисом-мустангером[12].

– Мустангер! – презрительно пробормотал Колхаун, но настолько тихо, что услышать его могла только Луиза.

«Всего лишь мустангер», – разочарованно подумал про себя аристократ Пойндекстер.

– Теперь я вам больше не нужен. Дорогу вы найдёте без меня и моего лассо, – сказал охотник за дикими лошадьми. – Кипарис виден, держите прямо на него. Перейдя реку, вы увидите флаг, развевающийся над фортом. Вы успеете закончить путешествие до наступления темноты. Я же спешу и должен распрощаться с вами.

Если мы вообразим себе сатану верхом на адском коне, то довольно точно представим себе Мориса-мустангера, когда он во второй раз покидал плантатора и его спутников.

Однако ни запачканное пеплом лицо, ни скромная профессия не могли уронить мустангера в глазах Луизы Пойндекстер – он уже завоевал её сердце.

Когда Луиза услышала его имя, она прижала карточку к груди и в задумчивости прошептала так тихо, что никто, кроме неё самой, не мог услышать:

– Морис-мустангер, ты покорил сердце креолки!

Глава 5

Жилище охотника за мустангами

На берегу Аламо, кристально чистого притока Рио-де-Нуэсес, стояло скромное, но живописное жилище, одно из тех, каких много в Техасе.

Это была хижина, построенная из расщеплённых пополам стволов древовидной юкки, вбитых стоймя в землю, с крышей из штыковидных листьев этой же гигантской лилии.

Щели между жердями, вопреки обычаям западного Техаса, были не замазаны глиной, а завешаны с внутренней стороны хижины лошадиными шкурами, которые были прибиты не железными гвоздями, а шипами мексиканского столетника.

Хижина стояла в тени, спрятанная среди деревьев. Казалось, это укромное место было выбрано не случайно. Её можно было видеть только со стороны реки, и то лишь в том случае, если встать прямо против неё. Примитивная простота постройки и поблёкшие краски делали её ещё более незаметной.

Домик был величиной с большую палатку. Кроме двери, в нём не было других отверстий, если не считать трубы небольшого очага, сложенного у одной из стен. Деревянная рама двери была обтянута лошадиной шкурой и навешена при помощи петель, сделанных из такой же шкуры.

Позади хижины находился навес, подпёртый шестью столбами и покрытый листьями юкки; он был обнесён небольшой изгородью из поперечных жердей, привязанных к стволам соседних деревьев.

Такой же изгородью был обнесён участок леса около акра величиной, расположенный между хижиной и отвесным берегом реки. Земля там была изрыта и испещрена множеством отпечатков копыт и местами совершенно утоптана; нетрудно было догадаться, что это кораль – загон для диких лошадей – мустангов.

Действительно, внутри этого загона находилось около десятка лошадей. Их дикие, испуганные глаза и порывистые движения не оставляли сомнения в том, что они только недавно пойманы и что им нелегко переносить неволю.

Убранство хижины не лишено было некоторого уюта и комфорта. Стены украшал сплошной ковёр из мягких блестящих шкур мустангов. Шкуры – чёрные, гнедые, пегие и белоснежные – радовали глаз: видно было, что их подобрал человек со вкусом.

Мебель была чрезвычайно проста: кровать – козлы, обтянутые лошадиной шкурой, два самодельных табурета – уменьшенная разновидность того же образца и простой стол, сколоченный из горбылей юкки, – вот и вся обстановка. В углу виднелось что-то вроде второй постели – она была сооружена из тех же неизбежных лошадиных шкур.

Совершенно неожиданными в этой скромной хижине были полка с книгами, перо, чернила, почтовая бумага и газеты на столе.

Здесь были ещё другие вещи, не только напоминавшие о цивилизации, но говорившие даже об утончённом вкусе: прекрасный кожаный сундучок, двуствольное ружьё, серебряный кубок чеканной работы, охотничий рог и серебряный свисток.

На полу стояло несколько предметов кухонной утвари, преимущественно жестяных; в углу – большая бутыль в ивовой плетёнке, содержащая, по-видимому, напиток более крепкий, чем вода из Аламо.

Остальные вещи здесь более уместны: мексиканское, с высокой лукой, седло, уздечка с оголовьем из плетёного конского волоса, такие же поводья, два или три серапе, несколько мотков сыромятного ремня.

Таково было жилище мустангера, такова была его обстановка.

На одном из табуретов посреди комнаты сидел человек, который никак не мог быть самим мустангером. Он совсем не был похож на хозяина. Наоборот, по всей его внешности – по выражению привычной покорности – можно было безошибочно сказать, что это слуга.

Однако он вовсе не был плохо одет и не производил впечатления человека голодного или вообще обездоленного. Это был толстяк с копной рыжих волос и с красным лицом; на нём был костюм из грубой ткани – наполовину плисовый, наполовину вельветовый. Из плиса были сшиты его штаны и гетры; а из вельвета, когда-то бутылочно-зелёного цвета, но уже давно выцветшего и теперь почти коричневого, – охотничья куртка с большими карманами на груди. Фетровая шляпа с широкими опущенными полями довершала костюм этого человека, если не упомянуть о грубой коленкоровой рубашке с небрежно завязанным вокруг шеи красным платком и об ирландских башмаках.

Не только ирландские башмаки и плисовые штаны выдавали его национальность. Его губы, нос, глаза, вся его внешность и манеры говорили о том, что он ирландец.

Если бы у кого-нибудь и возникло сомнение, то оно сразу рассеялось бы, стоило толстяку открыть рот, чтобы начать говорить – что он и делал время от времени, – с таким произношением говорят только в графстве Голуэй. Можно было подумать, что ирландец разговаривает сам с собой, так как в хижине, кроме него, как будто никого не было. Однако это было не так. На подстилке из лошадиной шкуры перед тлеющим очагом, уткнувшись носом в золу, лежала большая собака. Казалось, она понимала язык своего собеседника. Во всяком случае, человек обращался к ней, как будто ждал, что она поймёт каждое слово.

– Что, Тара, сокровище моё, – воскликнул человек в плисовых штанах, – хочешь назад в Баллибаллах? Небось рада бы побегать во дворе замка по чистым плитам! И подкормили бы тебя там как полагается, а то, глянь-ка, кожа да кости – все рёбра пересчитаешь. Дружочек ты мой, мне и самому туда хочется! Но кто знает, когда молодой хозяин решит вернуться в родные места! Ну ничего, Тара! Он скоро поедет в посёлок, старый ты мой пёс, обещал и нас захватить – и то ладно. Чёрт побери! Вот уже три месяца, как я не был в форте. Может, там я и встречу какого-нибудь дружка среди ирландских солдат, которых сюда на днях прислали. Ну уж и выпьем тогда! Верно, Тара?

Услышав своё имя, собака подняла голову и фыркнула в ответ.

– Да и теперь бы неплохо промочить горло, – продолжал ирландец, бросая жадный взгляд в сторону бутыли. – Только бутыль-то ведь уже почти пустая, и молодой хозяин может хватиться. Да и нечестно пить не спросясь. Правда, Тара?

Собака опять подняла морду над золой и опять фыркнула.

– Ведь ты в прошлый раз сказала «да»? И теперь говоришь то же самое? А, Тара?