ВАЛЕРИЯ -КОРОЛЕВА ФИНИША

-Прыгай сейчас, чтобы спасти жизнь.

Лера посмотрела на Бритву, упрямо стиснула зубы и встала в полный рост.

— И оставить Бритву его наемникам? Нет, Чабан. Я своих не бросаю, — твердо ответила она.

Тутариш растворился в темноте ночи .

Поезд дал глухой гудок и снова набрал ход.

5. Спасти ценой себя

Поезд стоял на старом мосту. Под ним — чёрная пропасть каньона, а впереди, в темноте леса, мелькали огни. Кто-то шёл по насыпи. Много людей.

«Засада», — поняла она.

Лера бросилась к двери, пытаясь задвинуть засов, но было поздно. Снаружи раздались тяжёлые шаги, грубый голос выругался, и дверь с грохотом распахнулась.

В проёме стояли двое. Тот, что в серой кепке, и тот, в длинном плаще. Те же, что преследовали её в городе.

— Ахмед хотел забрать тебя тихо, — сказал Серый Кепка, усмехаясь. — Но ты слишком шустрая, Догадина. Придётся по-другому.

Он шагнул в вагон, но в этот момент лошади сорвались с места. Паника. Топот. Бешеное ржание. Бритва, испуганная резким движением, бросилась в сторону, и её круп снёс Серого Кепку с подножки. Он с криком полетел вниз, в темноту моста.

Второй, в плаще, рванулся к Лере, вытаскивая нож. Лера отскочила, схватив обломок деревянного бруса, и ударила его в плечо. Он пошатнулся, но не упал.

— Ты сдохнешь здесь, — прорычал он, замахиваясь.

Но Бритва, пятясь, сбила и его. Человек в плаще потерял равновесие и полетел следом за своим напарником.

Поезд резко дернулся, трогаясь с места. Лера выдохнула, но облегчение было недолгим. Бритва, испуганная движением, поскользнулась на влажном полу и с ужасным скрежетом соскользнула к открытой двери. Её задние ноги повисли в пустоте. Она заржала истошно, цепляясь копытами за край вагона.

— Нет! — закричала Лера, бросаясь к ней.

Она перехватила поводья, но полутонное животное тащило её вниз, в чёрную пропасть. Пальцы скользили по мокрой коже. Лера видела, как Бритва, обезумев от ужаса, скребёт копытами по воздуху, пытаясь найти опору.

.

И вдруг её взгляд упал на железный лом, торчащий из деревянной стойки. Такой же, которым Ахмед пытался её убить на складе. Он был вогнан в доски намертво, под углом.

Лера, не раздумывая, резким движением обмотала поводья вокруг лома. Кожаный ремень натянулся, скрипнул, но удержал. Лера навалилась на лом всем телом, уперевшись сапогами в стык пола, и начала выжимать его на себя, создавая рычаг.

— Давай! — хрипела она, чувствуя, как каждая мышца в её теле кричит от боли. — Бритва! Девочка, давай!

Конструкция трещала, лом гнулся, а перчатки Леры начали дымиться от дикого трения. Навалившись всем весом на согнутый металл, как на рычаг, она уперлась сапогами в стык пола и начала сантиметр за сантиметром выжимать лом на себя. Вены на ее шее вздулись.

Лошадь, почувствовав опору, сделала последний отчаянный толчок. Лера резко дернула лом вверх. С глухим ударом полутонное животное ввалилось обратно в вагон. Бритва тяжело дышала, её бока ходили ходуном.

Лера рухнула на колени, обнимая её за шею. Слёзы смешались с потом и кровью.

— Жива… Ты жива, девочка…

Но радость была преждевременной. Поезд резко тряхнуло, съезжая с моста на насыпь. Перетянутые поводья, не выдержав перегрузки, с хлестким звуком лопнули, как струны. Лера, державшаяся за них, по инерции вылетела вперёд — прямо в открытый проём двери.

6. Падение

Она не успела закричать. Только мгновение чистого, белого ужаса, когда воздух схватил её и понёс вниз. Руки вцепились в пустоту, пальцы судорожно сжимались, пытаясь нащупать опору. Но вокруг был только воздух, холодный и пустой.

Она ударилась о каменистый откос насыпи. Тело перевернулось несколько раз, ломая сухие кусты бурьяна. Камни рвали одежду, кожу, оставляя кровавые царапины. Она катилась вниз, теряя ориентацию в пространстве, чувствуя только боль — глухую, всепоглощающую.

Финальной точкой стало дно дренажной канавы. Лера влетела в неё спиной вперёд. Из лёгких с хрипом вырвался воздух, и в ту же секунду затылок с сокрушительной силой врезался в острый угол бетонного столба километрового знака.

Раздался жуткий хруст ломающейся кости. Боль вспыхнула и погасла, утонув в черноте.

Последнее, что она почувствовала, — как что-то тёплое и липкое разливается по лицу, заливая глаза. И запах — горький, металлический запах крови.

Она лежала неподвижно в канаве. Половина лица была скрыта в грязи. Из кармана разорванной куртки выпали три стеклянные ампулы. Две разбились вдребезги, и прозрачная маслянистая жидкость медленно вытекла на камни, смешиваясь с алой кровью. Но третья, лежавшая во внутреннем кармане, чудом уцелела. На стекле появилась лишь крошечная трещина.

Лера лежала неподвижно. Но её правая рука рефлекторно сжалась вокруг уцелевшей ампулы. Даже в бессознательном состоянии она знала: это её единственный шанс.

На стекле тускло читалась надпись: «Alkylphosphate — концентрат. Образец № 7».

7. На краю

Тяжёлый товарный состав унёсся в ночь, оставив после себя лишь облако пыли и звенящую, мёртвую тишину. Ветер шевелил сухие листья. Где-то вдалеке ухал филин.

Николай Назаров стоял на насыпи, глядя вниз. Его лицо было белым как мел. Он видел, как Лера упала, видел, как она ударилась о столб. Он слышал хруст кости.

— Скорая! — заорал он, хотя знал, что никто не услышит. — Вертолёт! Кто-нибудь!

Он побежал по склону, спотыкаясь о камни, и упал на колени рядом с ней. Её лицо было разбито, залито кровью, но она дышала — тихо, прерывисто.

— Лера… Лерочка, Любимая — прошептал он, осторожно касаясь её щеки. — Держись. Пожалуйста. Я не хотел… Я не знал, что они…

Он поднял голову. В темноте, у моста, стоял силуэт человека в длинном плаще. Тот, кто только что пытался убить её. Он смотрел на Николая, и в его взгляде не было сожаления.

— Ты… ты сделал это? — прохрипел Николай.

— Нет, — ответил плащ. — Но ты дал нам приказ перехватить эшелон. Ты не уточнял, как.

Плащ исчез в темноте. Николай остался один на коленях перед Лерой. Он держал её за руку, чувствуя, как слабеет её пульс. Он не знал, жива ли она. Но он знал одно: он разрушил всё, что было между ними. И теперь, возможно, уже никогда не сможет это исправить.

Где-то вдалеке завыла сирена. Скорая помощь. Но до неё было ещё далеко.

Тьма.

СЕРИЯ 2.

«РАЗГРУЗОЧНЫЙ ШОК»

1.

Палата интенсивной терапии утопала в полумраке. Единственный источник света — зелёное свечение мониторов, которые отбивали ровный, заунывный ритм: бип… бип… бип… Этот звук въедался в память, становился фоном, на котором разворачивалась чужая, хрупкая жизнь.

Воздух в палате был тяжёлым, спёртым — смесь антисептика, озона от работающего увлажнителя и того особого запаха, который бывает только в реанимации: запах надежды, смешанной с отчаянием. На тумбочке стоял наполовину опустевший стакан с водой, на котором осела тонкая плёнка пыли. Рядом — блокнот для записей медсестры, где корявым почерком было выведено: «Догадина В.С. — состояние тяжёлое, стабильное. 06:00 — смена капельницы».

Лера лежала на спине, и её лицо в зелёном свете приборов казалось восковым, почти прозрачным. Голова была плотно забинтована — белые марлевые слои закрывали затылок и левую височную область, оставляя открытыми только глаза, нос и рот. Шею фиксировал жёсткий пластиковый воротник, который натирал кожу при малейшем движении. Под одеялом, на котором виднелись следы чьих-то грязных рук, её тело казалось маленьким и беспомощным, словно оно принадлежало не взрослой женщине, а испуганному ребёнку.

Она открыла глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным — как у человека, который долго блуждал под водой и наконец вынырнул, не понимая, где он и что с ним. Сначала она увидела потолок — белый, с трещиной, которая напоминала карту реки. Потом — капельницу, которая висела на металлической стойке, и прозрачная жидкость медленно падала, капля за каплей, в пластиковую трубку, уходящую под кожу её левой руки. Трубка была зафиксирована пластырем, под которым виднелась синеватая вена.

— Фокусируйте взгляд, — раздался голос.

Голос был низким, ровным, без тени эмоций. Лера попыталась повернуть голову, но воротник не дал. Она увидела только фигуру — высокий силуэт в белом халате, который склонился над ней. Узкий луч фонарика ударил в глаза, и она зажмурилась.

— Смотрите на свет, — приказал голос. — Зрачки реагируют.

Лера почувствовала сухость во рту. Язык прилипал к нёбу, губы были потрескавшимися, словно она не пила несколько дней.

— Сожмите мои пальцы, — сказал голос, и кто-то вложил в её ладонь тёплые, шершавые пальцы.

Она сжала. Слабо, но сжала. Пальцы ответили коротким, одобрительным пожатием.

— Хорошо. Теперь пошевелите пальцами правой ноги.

Лера зажмурилась, напрягая все мышцы, до хруста в челюсти. Она пыталась вспомнить, как это делается — как она вчера, или позавчера, или когда это было, натягивала сапог на правую ногу, чувствуя упругую кожу и запах дорогого жира. Ничего. Она пыталась снова — сильнее, отчаяннее, до боли в животе. Ноги лежали неподвижно, как чужие, как мраморные изваяния, которые не имели к ней никакого отношения.

Она опустила глаза под одеяло. Увидела ровный холмик, под которым угадывались неподвижные колени. Они не двигались. Они были мёртвыми.

— Я… я не чувствую их, — прошептала она, и голос её сорвался, превращаясь в детский, испуганный шёпот. — Почему я не чувствую своих ног?!

Арсений стоял над ней, и его лицо было бесстрастным, как у скульптора, смотрящего на незаконченную статую. Он знал этот вопрос. Он слышал его от сотен пациентов, и каждый раз он резал по живому. Но врать он не умел.

— Отёк мозга после операции сдавливает моторные центры. Это временный частичный паралич. При правильной терапии чувствительность может восстановиться, — сказал он, и голос его был ровным, как шум вентиляции.

— Может?! — Лера попыталась приподняться, но ослепительная боль в черепе, словно раскалённый гвоздь, вонзилась в затылок и прибила её обратно к подушке. Подушка пахла хлоркой и чужим потом. Датчики на мониторе заверещали, пульс взлетел до полутора сотен, и экран замигал красным. — Когда?! У меня сезон! Мне на ипподром! Где моя лошадь?! Где Бритва?!

— Вы в реанимации после краниотомии. Любое резкое движение может вас убить, — сказал Арсений, но в голосе его не было угрозы. Только факт, который нужно было принять.

— Успокоиться?! — Она почти кричала, но крик её был полон слёз, которые текли по щекам, размазывая больничную грязь. — Я жокей! Если я не могу скакать, зачем ты меня вытащил?! Зачем я вообще жива?!

Она билась головой о подушку, царапала простыни, пытаясь хоть за что-то уцепиться. Её пальцы, которые ещё помнили поводья, хватали воздух. Арсений перехватил её запястья — они были тонкими и горячими, как у птицы, попавшей в силки. Он прижал их к кровати, навис сверху, и его голос стал ледяным:

— Заткнись. Хочешь встать — делай, что я говорю. Будешь истерить — останешься бревном до конца дней. Выбирай прямо сейчас: ты борешься или ты труп?

Лера замерла. Она смотрела на него, и в глазах её, мокрых от слёз, паника медленно угасала, уступая место другому чувству. Оно было холодным, колючим, опасным. Она ненавидела этого человека. Ненавидела за его спокойствие, за его силу, за то, что он не дал ей умереть.

— Как тебя зовут? — выдавила она сквозь зубы, и голос её дрожал, но в нём уже звенел металл.

— Арсений. Арсений Базанов.

Он отпустил её руки, выпрямился и отошёл к мониторам, поправляя какую-то настройку. Его пальцы, длинные и хирургически точные, мелькнули над клавишами.

— Запомни это имя, — сказал он, не оборачиваясь. — Оно будет у тебя на устах ещё долго.

Он вышел из палаты, и дверь за ним закрылась с тихим, шипящим звуком. Лера осталась одна. Она смотрела в потолок и считала трещины.

Их было семь.

Семь трещин, как семь лошадей на финише.

«Я выживу, — подумала она. — Я выживу и сломаю ему нос».

2.

В приёмном покое было шумно и людно, как всегда в субботу вечером. В углу сидел пьяный мужчина с разбитой головой и тихо пел про «белые розы». На стойке регистратуры остывал нетронутый стакан чая, в котором плавал одинокий пакетик. Дежурная медсестра, пожилая женщина с усталыми глазами, заполняла журнал, когда двери приёмного покоя с грохотом распахнулись.

Гул сирен ворвался внутрь вместе с ветром и запахом дождя. Двое фельдшеров, мокрых с головы до ног, на бегу вкатывали каталку. На ней лежала девчонка — на вид лет семнадцать, не больше. Её лицо было белым как мел, губы посинели, а волосы, выбившиеся из растрёпанного хвоста, прилипли к вискам. Левая нога ниже колена была превращена в жуткое месиво: рваные мышцы, осколки костей, запёкшаяся кровь. Временная шина, наложенная впопыхах, едва держалась, и каждый толчок кареты отдавался глухим, влажным хрустом.

— Девушка, семнадцать лет! Спортивная гимнастика! — орал фельдшер на ходу, тяжело дыша. — Провинциальный стадион — рухнула металлическая трибуна! Конечность зажата под многотонной балкой больше четырёх часов!

Из смотрового бокса выбежал Арсений. Он только что закончил осмотр пациента с аппендицитом и даже не успел снять перчатки. Увидев каталку, он мгновенно переключился — сбросил грязные перчатки в утилизатор, перехватил край кареты и, не сбавляя шага, понёсся к противошоковой палате.

— Показатели? — спросил он, и голос его был ровным, как у диспетчера.

— Давление семьдесят на сорок, падает! — крикнул фельдшер. — Пульс сто тридцать, нитевидный! Мочи нет! Моча коричневая — миоглобин!

— В противошоковую! Кислород на максимум! Инфузию соды и физраствора! Гемодиализ! — Арсений уже вбежал в палату, где его ждала подготовленная операционная бригада.