Радоница души. Возвращение к истокам

В одно мгновение её зрение сфокусировалось на силуэте между деревьями. Сердце пропустило удар. Буквально в двух метрах от окна стоял высокий и худой мужчина. Его фигура казалась вырезанной из самой ночи — настолько она сливалась с темнотой, выделяясь лишь бледным, мертвенным контуром.

Рада невольно вздрогнула и ахнула, инстинктивно отпрянув от стекла. Но что‑то заставило её снова прильнуть к окну, будто невидимая сила приковала взгляд к этому существу.

Он был невероятно высок — настолько, что макушка почти касалась нижних ветвей старой яблони. Тело худое, словно вырезанное из ветви дерева, с непропорционально длинными конечностями, которые тянулись к соседним деревьям, будто пытались вцепиться в кору. Пальцы, длинные и искривлённые, напоминали сучья.

Взгляд существа — пронзительный и холодный — был устремлён прямо на Раду. В его глазах не было зрачков: только тусклое серебристое свечение, напоминающее отблеск луны на поверхности стоячего болота. Кожа казалась бледной, почти прозрачной, сквозь неё проступали тёмные линии вен, похожие на трещины на высохшей земле.

Существо медленно повернуло голову. Раздался сухой треск, будто сломалась ветка, — но это был звук его шеи, поворачивающейся под неестественным углом. Оно сделало шаг вперёд, и земля под его ногами не шелохнулась: ни хрустнула ветка, ни шелохнулся сухой лист.

Рада почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб. Дыхание участилось, в висках застучала кровь. Она попыталась отвести взгляд, но не могла — глаза существа будто пригвоздили её к месту. В груди нарастала паника, а в горле пересохло так, что она не смогла бы закричать, даже если бы захотела.

Внезапно он поднял руку. Длинные пальцы коснулись стекла с тихим, царапающим звуком. Этот звук пронзил тишину, как остриё ножа. В тот же миг в доме что‑то изменилось: воздух стал тяжелее, запах дровяного дыма из печи смешался с терпким ароматом болотной тины и прелой листвы. Из углов комнаты поползла тёмная влага, оставляя на стенах липкие следы, похожие на слизь и плесень.

За окном существо слегка наклонило голову, и Рада уловила слабый шёпот — не слова, а скорее эхо чьих‑то давних криков, стонов, шорох листьев под ногами заблудившихся путников. Казалось, этот шёпот исходит не от него, а от самой ночи, от деревьев, от земли под ногами. В шёпоте начали проступать обрывки фраз: «Открой… впусти… я пришел к тебе…».

Оно снова коснулось стекла, на этот раз сильнее. На поверхности остались едва заметные следы, похожие на морозные узоры, но они не замерзали — они ползли, медленно расползаясь по стеклу, словно живые. Узоры начали складываться в странные символы, от одного взгляда на которые у Рады заныли зубы, а в затылке появилась пульсирующая боль.

Стекло запотело в тех местах, где касались пальцы существа, но вместо конденсата проступила тёмная, вязкая жидкость, стекающая вниз тонкими струйками. Она пахла гнилью, сероводородом и чем‑то ещё — древним, потусторонним, от чего желудок Рады скрутило спазмом.

Рада, наконец, смогла разорвать этот жуткую связь. Она отпрянула от окна, зажав рот рукой, чтобы не закричать. Дрожащими пальцами она схватила занавеску и резко задёрнула её, отгородившись от ночного гостя.

Прижавшись спиной к стене, она закрыла глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Где‑то глубоко внутри она знала: это не случайный прохожий.

За занавеской, за стеклом, всё ещё чувствовалось его присутствие — тяжёлое, давящее, древнее. И Рада поняла: он видел её. И, возможно, теперь не уйдёт просто так.

Из‑за занавески донёсся новый звук — противный медленный скрежет, будто кто‑то царапал стекло чем-то шершавым, пробуя его на прочность. Затем раздался тихий, хриплый смех — не человеческий, а словно эхо из прогнившего колодца.

Рада застыла, не в силах пошевелиться. Она вдруг отчётливо осознала: существо знает, что она здесь. Оно чувствует её страх — и питается им. И чем сильнее она боится, тем ближе оно подбирается.

В печи, где ещё недавно трещали дрова, внезапно наступила мёртвая тишина. Пламя погасло, оставив после себя лишь холодный пепел. Дом, который всегда был убежищем для неё и тёти, теперь казался ловушкой — запертой клеткой, из которой нет выхода.

Шёпот за окном стал громче, обрёл ритм, похожий на биение сердца. Он проникал в сознание, нашептывал: «Ты не спрячешься… ты уже моя…»

Рада сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль помогла ей очнуться. Она заставила себя сделать шаг — другой — к двери, ведущей в комнату тёти.

— …Рада! Чего молчишь‑то?! — тётка вышла из своей комнаты, держа в руках старый фотоальбом, в котором ещё хранились настоящие напечатанные фотографии. Её голос, тёплый и чуть хрипловатый, разорвал тягостное молчание, вернув Раду из мрачных мыслей в реальность.

— Тётя… — голос Рады дрожал, как осенний лист на ветру, — там в саду кто-то есть.

— О чем ты, детка? — тётка мигом подошла к окну и раздвинула занавески.

— Не смотри! — Рада попыталась оттянуть тётю, но та стояла словно вкопанная.

— Рада, дорогая, во дворе ничего такого нет. Тебе видимо померещилось.

— Нет. Я его видела. Слышала скрежет по окну.

— Кого ты видела?

— Он стоял между деревьями, был худым и высоким, а вместо рук — сухие ветви деревьев. Он царапал окно…

— Рада, милая, — тётка явно занервничала, — ты уверена, что тебе не приснилось?

— Уверена. Я провела взглядом Дениса, потом посмотрела на сад и увидела его лицо…

— Ну, по твоим описаниям это был Жердяй.

— Кто? — Рада уставилась на тётку с легкой ноткой недоверия.

— Жердяй — одинокое, неприкаянное существо, снедаемое тоской по теплому человеческому существованию и домашнему очагу. — пояснила Маруся. — Милая, может тебе там в городе одиноко и тоскливо? Раз он к тебе здесь пришел? Если ты чувствуешь себя одиноко и несчастно — возвращайся ко мне. Будем жить с тобой мирно и ладно!

— Тётя… ну у меня же там работа. — Рада постаралась не обидеть тётку.

— Рада, запомни — в этом доме тебе бояться нечего! Как бабушка завещала — я дом и род наш охраняю! Вот тут на подоконнике есть Четверговая соль — еще с прошлой Страстной неделе осталась.

Тётя протянула Раде горшочек с солью. И продолжила пояснять:

— Четверговая соль защищает дом от нечисти. Я наполню ею ладанку для тебя — носи на груди под рубашкой. И тебе спокойней будем, и мне.

Рада взяла в руки горшочек и понюхала соль ради интереса. Раньше она не сильно верила во все эти обереги и защиты, но она с детства помнила, что и бабушка, и тётка свято чтили все обряды, придания и верования.

— Смотри-ка что я нашла! — тётя Маруся протянула Раде несколько старых фото. — Вы с Денисом раньше на всех станичных гуляньях вместе бегали! Вот, смотри — это вы около чучела на Масленицу. Погоди‑ка… Какой же это год был? Дай‑ка вспомнить… Тебе тут лет восемь, не больше. Видишь, ты в той самой вязаной шали, что бабушка тебе связала? А Денис — вон, в кепке, которую вечно набекрень носил!

Тётка тихонько рассмеялась, и в этом смехе прозвучали ностальгия и тепло давних воспоминаний. Она ткнула пальцем в снимок:

— Ишь, какие счастливые! Вы тогда чуть ли не каждый день вместе по дворам носились. Эх, времена были…

Рада взяла фотографию дрожащими пальцами, невольно улыбнулась, разглядывая детские, беззаботные лица — своё и Дениса. На мгновение тревога отступила, вытесненная волной воспоминаний о тех простых, солнечных днях, когда мир казался добрым и понятным. В груди разливалась тихая радость, а страх, ещё недавно сковывавший тело, начал отступать, словно отпрянул от тепла этих воспоминаний.

— Ты чего бледная-то такая? — тётя Маруся встревоженно уставилась на Раду, склонив голову набок. — Будто привидение увидела.

Рада вздрогнула, пальцы невольно сжались вокруг фотографии. Она бросила быстрый взгляд в сторону окна — там больше не было слышно шёпота, не чувствовалось давящего присутствия. Только ветер шелестел сухими листьями за стеной.

— Устала с непривычки, — тихо ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пойду умоюсь и лягу спать. Спасибо за ужин.

Тётя нахмурилась, внимательно вглядываясь в лицо племянницы. Несколько долгих секунд она молчала, будто решала, стоит ли давить с расспросами. Затем вздохнула и мягко положила руку на плечо Рады:

— Ну иди, милая. А утром расскажешь, что тебя тревожит. Я же вижу — что‑то случилось.

Рада кивнула, сглотнув комок в горле. Она ещё раз посмотрела на фотографию, спрятала её в карман кофты и направилась к двери. Шаг за шагом страх отступал, а на его место приходило ощущение защищённости — рядом была тётя, дом снова становился домом, а не ловушкой.

Уже в коридоре она обернулась и тихо добавила:

— Спокойной ночи, тётя Маруся.

— И тебе, родная, — донеслось в ответ. — Всё наладится. У нас всегда всё налаживается.

Войдя в свою комнату, Рада закрыла белую деревянную дверь, прислонилась к ней спиной и глубоко вздохнула. За окном по-прежнему царила тишина, а печка мирно потрескивала дровами, разливая по всему дому тепло и уют. Дом снова дышал покоем, и сейчас она позволила себе поверить, что опасность миновала.

Глава 3. Тайны трёх миров

Рада стояла по колено в болоте. Её бежевая сорочка промокла насквозь, облепила тело, словно липкая паутина, и теперь казалась второй кожей — холодной, скользкой, чужой. Босыми ногами она ощущала вязкое дно: оно пульсировало под ступнями, будто дышало, а слизь, обволакивающая икры и голени, шевелилась — не просто скользила, а пробиралась под ткань, поднимаясь всё выше.

Она огляделась по сторонам — болото простиралось во все стороны, насколько хватало взгляда: бурое, вспученное, будто дышащее подземными силами. Кочки, покрытые чёрно‑зелёным мхом, торчали из воды, как спины спящих чудовищ. Между ними змеились узкие протоки с маслянистой, тягучей жижей — в ней не отражалось небо, лишь плавали клочья ряски и гниющие листья.

Вдоль берега тянулись ивы — не стройные и плакучие, а скрюченные, с узловатыми ветвями, похожими на скрюченные пальцы. Воздух вокруг был густ и ядовит. Он давил на грудь, проникал в лёгкие, наполняя их смрадом разложения: тиной, сырой землёй и протухшими куриными яйцами.

С каждой секундой её ноги всё сильнее проваливались в слизь, затягивались в глубину. Рада попыталась сделать шаг — но вместо опоры почувствовала, как что‑то схватило её за лодыжки. Не корни, не тина — нечто живое, упругое. Оно тянуло вниз, мягко, но неумолимо, будто уговаривая: «Останься. Здесь твоё место».

Рада слышала, как вдоль берега трещат ветви сухих деревьев — но звук был неправильным. Слишком ритмичным. Будто кто‑то специально ломал их, отсчитывая шаги. Она обернулась, и в тот же миг серые тучи закрыли луну, лишая её единственного источника света. Тьма упала мгновенно, как крышка гроба.

В кромешной темноте она почувствовала, что не одна. Что‑то стояло под ивами в самом начале болота — голый обрюзглый старик с большой окладистой бородой и зелёными усами. Он не двигался, но Рада знала: он смотрит. И это не был взгляд хищника, охотящегося за добычей. Это был взгляд хозяина, узнающего свою собственность.

Мрак проникал в неё сквозь кожу — с каждым глотком отравленного воздуха из неё уходило последнее желание вернуться на берег. Вместо него нарастало другое чувство: странное, пугающе правильное ощущение, что болото — это не ловушка, а возвращение. Что она всегда принадлежала этому месту, просто забыла об этом.

Из болотной глубины доносилось бульканье и хлюпанье, которые постепенно сменялись хриплым шепотом. Сотни голосов, шепчущих в унисон на языке, которого она не знала, но понимала без слов:

«Ты пришла. Мы ждали. Ты — наша. Ты — часть ила, часть тины, часть того, что спит живет под водой».

Пальцы на ногах онемели. Вязкая субстанция уже добралась до бёдер, обволакивая их, как заботливая мать. Рада подняла руку, чтобы оттолкнуться, но вместо этого погладила поверхность воды. В голове зазвучала мелодия — старая, забытая, из детства. Та самая, что пела бабушка перед сном. Только теперь слова изменились:

«Спи, дитя, в глубине,

Где не светит луна во мгле.

Болото примет, болото спасёт,

От мира лживого тебя уведёт…»

Она сделала глубокий вдох, готовясь погрузиться с головой, и в этот миг где-то далеко, за пределами болота, раздался крик — человеческий, живой, знакомый. Он разорвал гипнотическую пелену, заставил сердце сжаться от боли и тоски.

Рада дёрнулась, пытаясь вырваться из хватки болота. Но глубинные корни лишь сильнее обвило её, нашептывая: «Не уходи. Зачем тебе они? Здесь — покой. Здесь — дом».

Она закрыла глаза, сжала кулаки и закричала — не от страха, а от ярости. От ярости, которая оказалась сильнее древнего зова.

Крик Рады отозвался воем на весь дом тёти Маруси — протяжным, звериным, будто вырвавшимся не из человеческого горла, а из глубин древнего леса. Тётя Маруся, разбуженная этим звуком, подскочила с постели и в несколько шагов оказалась рядом — босиком, в длинной ночной рубашке, с растрёпанными пепельными волосами, падающими на лицо.

— Рада! Рада! Очнись! Девочка моя! — тётя трясла девушку за плечи, её голос дрожал от страха. — Проснись, милая, это всего лишь сон!

Рада подорвалась с подушки, судорожно глотая воздух, словно чистую воду после длительного изнеможения. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, а по спине струился холодный пот. Она хватала ртом воздух, будто только что вынырнула из глубины болота, в котором только что тонула.

— Что случилось?! — тётя Маруся встревоженно смотрела на племянницу, убирая со лба намокшие рыжие пряди. Её пальцы слегка дрожали. — Ты кричала так, будто сама смерть за тобой пришла…

Рада сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони — боль помогала вернуться в реальность. Перед глазами ещё стояли образы: вязкая слизь, затягивающая ноги, шёпот из воды, ощущение, что болото зовет её обратно. Она проморгалась, сглотнула и, помолчав несколько секунд, собралась духом:

— Кошмар приснился, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто кошмар…

Тётя Маруся нахмурилась, не сводя с неё внимательного взгляда. Она знала свою племянницу — Рада не из тех, кто кричит во сне без причины.

— Расскажи, — мягко, но настойчиво попросила она, садясь рядом и беря Раду за руку. — Что ты видела?

Рада заколебалась. Слова застряли в горле: как объяснить, что болото не просто снилось, а звало её? Что шёпот, который она слышала, до сих пор эхом отдаётся в голове?

— Я… стояла в болоте, — наконец прошептала она, глядя в сторону, будто боясь, что, произнеся это вслух, снова окажется там. — Оно затягивало меня. И кто‑то… или что‑то… шептало, что там моё место. Еще эта песенка… А сзади пузатый старик, отекший и морщинистый с длинными зелеными усами…

Тётя Маруся на мгновение замерла, а затем крепко обняла девушку, прижав к себе. Она знала водяной заманивал людей в болото, чтобы утопить. «Но почему на Раду обрушилось столько духов? — размышляла тётя Маруся, — Они никогда не нападали на обычного человека все сразу…».

— Всё позади, — тихо сказала она. — Ты здесь, со мной. В безопасности. Это просто сон.

Рада кивнула, уткнувшись лицом в плечо тёти. Постепенно дыхание выровнялось, дрожь утихла. Но где‑то глубоко внутри, под слоем успокоения, всё ещё шевелилось тревожное ощущение: оно знает, где меня найти.

Успокоив племянницу, тётя Маруся снова легла спать. А вот Рада осталась наедине со своими мыслями.

До рассвета было ещё несколько часов, но спать желания у неё не было. Она всё ещё дрожала — не от утренней прохлады, а от липкого ужаса, оставшегося после кошмара. Вот уже вторую ночь она не могла выспаться из‑за этих снов, и каждый раз они становились всё реальнее.

В памяти до сих пор стояло то ощущение: как вязкая тина обволакивает ноги, как что‑то схватило её под водой за лодыжки и тянет вниз, в глубину, откуда доносится шёпот — не слова, а будто сама трясина дышит ей в затылок: «Останься… ты наша…»

Рада тряхнула головой, пытаясь отогнать видение. Но стоило закрыть глаза, как она снова увидела тёмные пузыри, поднимающиеся со дна, и черные маслянистые потоки на поверхности воды.

Она решила принять душ и освежиться. К тому же уличный душ у тётки действительно помогал прийти в себя — по крайней мере, раньше.

Рада вышла из дома и вдохнула утреннюю прохладу полной грудью. Двор был тих и неподвижен в предрассветных сумерках. Она огляделась по сторонам: ничего необычного, всё, как всегда.

Напротив крыльца раскинулся яблоневый сад с пчелиными ульями. Деревья стояли неподвижно, а их нижние ветви утопали в молочном тумане. Справа, чуть поодаль от тропинки, примостилась дровяная баня — крепкая, основательная, с покатой крышей, поросшей мхом. Дверной косяк потемнел от времени, но пахло от бани хорошо: сухим деревом, берёзовыми вениками, дымом. Рядом высились аккуратно сложенные поленницы — берёза и сосна, дрова уже подсохшие, готовые к топке.

Рада ступала в глубь двора — тропинка сужалась, уходя в самый дальний угол, где всё выглядело иначе — запущеннее, забытее. Земля здесь была мягче, местами заболочена: после дождей тут долго стояли лужи. По краям росли высокие репейники и чертополох, а между ними пробивались пучки осоки — острой, шуршащей на ветру.

Именно здесь, на краю двора, словно забытый всеми призрак, стояло старое сооружение — кабинка с уличным душем. Деревянные ступени к нему, когда‑то ровные и крепкие, теперь прогнили в нескольких местах — сквозь дыры виднелась земля, поросшая мхом и плесенью. Хлипкая дверь едва держалась на ржавых петлях. Она закрывалась на старый крючок — такой ржавый, что казалось, вот‑вот рассыплется в прах от одного прикосновения.

Рада невольно замялась перед входом. Воздух здесь был гуще, чем в остальной части двора — влажный, насыщенный запахами прели, мха и травяного компоста. Ей показалось, что сама земля под ногами чуть пульсирует, словно дышит.

Она сделала шаг внутрь, и доски заскрипели, будто предупреждали: «Осторожно, я вот-вот рухну». «Это просто душ, — твёрдо сказала она себе. — Просто вода. Ничего больше». Девушка вошла внутрь и закрыла дверь. Крючок щёлкнул — звук получился слишком громким в утренней тишине.

Она подняла голову к крану и немного приоткрыла его. Когда первая капля упала ей на плечо, Рада поневоле вздрогнула — холодная, слишком холодная для весенней воды. Ещё одна — на шею, будто чьё‑то прикосновение. И ещё — на руку, оставляя на коже след, похожий на ледяной ожог.

Рада резко повернула вентиль на полную. Вода хлынула потоком — мутная, с лёгким болотным запахом. В ней плавали тонкие нити, напоминающие водоросли. На мгновение ей показалось, что из бочки донёсся тихий, булькающий смех. Она отпрянула, едва не поскользнувшись на мокрых досках. Сердце колотилось где-то в горле. «Это не просто сон. Оно идёт за мной» — пронеслось у нее в голове.

За спиной скрипнула дверь — сама собой, хотя крючок оставался на месте. Девушке ничего не оставалось, как броситься в наружу. Утренний воздух показался ей таким же тяжёлым и душным, как в том болоте. И где‑то глубоко внутри, под слоем страха, всё ещё звучал шёпот: «Ты не спрячешься…».

Рада успокоилась лишь после второй кружки кофе. Тёплый, чуть горьковатый напиток обжигал горло и постепенно возвращал ощущение реальности — будто натянул тонкую нить между ней и миром, который ещё вчера казался таким привычным.

Тишина дома теперь не давила, как ночью, но и не приносила покоя. Где-то за стеной мерно тикали старинные часы — их ритм напоминал биение сердца, но слишком ровное, слишком механическое.

Она выглянула в окно — весь двор залился мерным молочно-розовым туманом, что было вовсе не характерно для центра станицы. Сколько себя помнила Рада, туманы покрывали лишь степные окраины станицы, но никогда не опускались на жилые кварталы.

«Странно как…» — пронеслось в голове девушки. В этот момент её взгляд остановился на двух царапинах на стекле… именно там, где вчерашним вечером ей примерещился Жердяй.

Царапины выглядели зловеще — глубокие, неровные, будто оставленные чем‑то острым и нечеловеческим. Они шли параллельно друг другу, изгибаясь в странной, почти осмысленной линии. И самое пугающее — на стекле вокруг них проступил тонкий слой инея, хотя на улице было совсем не холодно.

Она тут же отставила кофе и выскочила на улицу и подбежала к окну — ничего. Ни царапин, ни инея. Гладкое, чистое стекло отражало её перепуганное лицо и клубящийся позади туман. Рада помотала головой, стараясь выбить эти видения из памяти, и медленно вернулась в дом.

Хоть она и обещала себе двухнедельный детокс от бесконечного потока новостей и информации, сейчас она отчаянно нуждалась в общении с подругами. Ей хотелось услышать их голоса — живые, бодрые, наполненные обычными заботами: планами на выходные, обсуждениями сериалов, смешными историями с работы. Просто знать, что где‑то есть мир, в котором нет болот, шёпотов и глаз, следящих из‑под тины.

Рада достала телефон, разблокировала экран — и замерла. Сеть показывала «нет сигнала», хотя вчера вечером всё работало идеально. Рада проверила настройки, перезагрузила устройство — безрезультатно.

«Глупости, — мысленно одёрнула она себя. — Просто сбой. В такой глуши и не такое бывает».

Но тревога снова зашевелилась внутри, как что‑то живое. Она подошла к окну. За стеклом простирался двор — знакомый до последней травинки: старая яблоня с искривлённым стволом, поленница, аккуратно сложенная тётей Марусей, тропинка к уличному душу, которую она так и не решилась снова пройти.

Рада набрала номер Лены — гудки не пошли. Марина — то же самое. Оля — автоответчик сообщил: «Абонент недоступен».

Она отошла от окна и невольно бросила взгляд на стену напротив. Там, над печкой, среди букетов с сушёными травами — полынью, зверобоем и тысячелистником, — висел знакомый с детства оберег.

Восьмилучевая звезда с лучами, загнутыми под прямым углом. Направление лучей — по ходу Солнца, посолонь, словно вечно вращающееся колесо небесного огня. Оберег был выполнен из сандала, поэтому даже спустя несколько десятилетий на нём были отчётливо видны линии текстуры древесины, небольшие неровности и следы резца — будто мастер специально оставил их, чтобы подчеркнуть рукотворность, связь с человеческой рукой и древней традицией.

Рада подошла ближе, почти коснувшись оберега кончиками пальцев. Бабушка говорила, что этот символ — Громовик, дар Перуна, — защищает от злых духов, порчи и проклятий. Он отпугивает Навий, не даёт тёмным силам проникнуть в дом, хранит сон младенцев и разум стариков.

«Он всегда тут висел, — подумала Рада. — Сколько себя помню, он был здесь. Но почему я заметила его только сейчас?»

Она провела пальцем по тёплому дереву, ощущая каждый изгиб символа. В памяти всплыли бабушкины слова, сказанные шёпотом у печи зимними вечерами: «Этот знак — как молния, дитя. Он не просто отгоняет зло — он его поражает. Если почувствуешь, что за тобой следят, или услышишь шёпот в темноте, найди Громовик и коснись его. Он вернёт тебя в Явь, к свету, к дому».

Удивительно, что именно в этот визит к тётке Рада увидела и вспомнила о нём. Будто сам оберег решил напомнить о себе — именно тогда, когда ночные кошмары стали слишком реальными, когда шёпот из сна начал просачиваться в явь.

Рада невольно оглянулась на дверь, ведущую к уличному душу. В голове снова всплыли образы болота: тина, затягивающая ноги, пузыри на поверхности воды, зелёные отблески, похожие на чьи‑то глаза…

Она снова посмотрела на Громовик. Лучи символа, казалось, чуть заметно мерцали в полутьме комнаты — или это игра теней от колышущихся пучков трав? Рада протянула руку к оберегу и провела по нему пальцами. В этот миг ничего не произошло, хотя Рада, по большому счёту, и ничего не ждала. Глупо было ожидать чего‑то сверхъестественного.

Дерево под пальцами было тёплым — неестественно тёплым, будто его только что держали у огня. Она замерла, прислушиваясь к ощущениям. Не к температуре, а к чему‑то ещё: едва уловимому покалыванию, пробежавшему от кончиков пальцев вверх по руке. Словно оберег откликнулся на прикосновение — коротко, почти незаметно, но достаточно, чтобы сердце пропустило удар.

Рада отдёрнула руку, нахмурилась. «Просто нервы, — подумала она. — Слишком много кошмаров, слишком много тревог».

Она отошла на шаг и снова вгляделась в символ. Вокруг Громовика в воздухе дрожало едва заметное сияние — словно тончайшая дымка, переливающаяся голубоватым светом. Оно не освещало комнату, но создавало странное ощущение границы: будто оберег очертил вокруг себя невидимый щит.

В этот момент телефон Рады издал знакомый звук уведомления, резко вырвав её из тревожных мыслей. На экране высветилось сообщение от Лены:

«Рада! Куда пропала? Не могу тебе дозвониться. Как доехала? Как тётя Маруся? Перезвони как сможешь!»