Серые Люди. Дело о берсерке

— Ладно, — выдохнула Света, выпрямляясь. — Допустим, я в деле. Рассказывай дальше. Что мне нужно делать?

Умник кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Начнём с простого, — сказал он. — С твоего первого задания.

Глава 4

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

8.30. Москва. Небольшой московский дворик

Тихий московский дворик будто застыл в утренней полудреме. Лишь три бабульки на лавочке у подъезда дома номер 7 нарушали эту тишину — оживлённо что‑то обсуждали, размахивая руками. Но стоило во двор бесшумно въехать микроавтобусу, как все трое разом замолчали и уставились на машину, будто на явление из другого мира.

Из микроавтобуса вышла брюнетка — походка уверенная, взгляд спокойный, будто она каждый день появлялась в таких дворах, чтобы менять чужие судьбы. Прошла мимо бабулек, те проводили её взглядами и, едва она скрылась в подъезде, так же синхронно, будто по невидимой команде, возобновили свой разговор.

На третьем этаже дверь квартиры оказалась не заперта. Светлана — теперь уже Крестная — прислушалась: из кухни доносился громкий, раскатистый храп. Она медленно двинулась на звук.

Светлана, которую теперь звали Крестной, замерла на пороге кухни, будто примеряясь к этой странной, застывшей в запустении квартире. Воздух здесь был тяжёлый, пропитанный запахом несвежей еды, пыли и чего-то ещё — горького, безнадёжного. А над всем этим витал громкий, раскатистый храп.

Мужик, уткнувшийся лицом в стол, казался частью этого беспорядка — словно ещё один предмет обстановки, который давно пора вынести на помойку. На его голове, слегка накренившись, покоилась опрокинутая чашка с недоеденной капустой. Рядом стояла бутылка с прозрачной жидкостью. Светлана подошла ближе, взяла бутылку за горлышко, поднесла к носу, чуть принюхалась. Водка. Она поставила бутылку на место, будто даже это прикосновение могло её замарать.

Когда Крестная, листала страницы досье в офисе, и перед глазами складывался не сухой перечень фактов, а живая, горькая история. Хозяин квартиры — бывший капитан ГРУ, человек, который прошёл через столько, что хватило бы на десяток жизней. Неоднократный участник боевых действий, он знал цену каждому приказу, каждой секунде на грани. Но последнее задание стало для него переломным: из-за халатности руководства он потерял большую часть своей группы. Тех, с кем делил риск и хлеб, кто прикрывал спину.

Эта потеря сломала в нём что-то важное. Гнев, копившийся месяцами, прорвался наружу — и его руководство оказалось в больнице. Формально это было рукоприкладство, нарушение устава, но для него — единственный способ сказать: «Вы не имеете права так распоряжаться чужими жизнями». Военная комиссия поставила диагноз — посттравматическое стрессовое расстройство — и комиссовала капитана. Но диагноз не стал лекарством: боль не ушла, а только затаилась, дожидаясь своего часа.

Справиться с ней он пытался по-своему — через алкоголь. Сначала это была попытка заглушить ночные кошмары, потом — привычка, которая постепенно взяла верх. А следом рухнуло и то, что ещё держало его на плаву: жена, не выдержав напряжения и постоянных ссор, ушла, забрав с собой дочь-подростка.

Квартира была трёхкомнатной, и каждая комната рассказывала свою историю. В хозяйской спальне стояла большая двуспальная кровать и массивный платяной шкаф. Светлана открыла дверцы — внутри было пусто. Ни платья, ни блузки, ни даже забытого шарфа. Только запах старого дерева и тишины.

Следующая комната сразу выдавала себя: детская. Стены пестрели наклейками — аниме-персонажи, цветочки, в углу притулились мультяшные единороги. У стены стояла односпальная кровать, рядом — письменный стол и небольшой шкафчик. Светлана подошла к шкафчику, распахнула дверцы. Пусто. Как и в спальне.

Она медленно огляделась. Бардак здесь был не свежим, а давним — такой, что уже успел стать частью интерьера. Пыль лежала ровным слоем, на полу валялись скомканные бумажки, старые игрушки, обрывки чего-то ненужного. Но при этом квартира не выглядела одинокой. Казалось, ещё совсем недавно здесь звучал женский голос, раздавались детские крики, кто-то торопливо вытирал стол, поправлял шторы, клеил на стену новые наклейки. А теперь — ни одной фотографии. Только светлые прямоугольники на обоях там, где раньше висели снимки. Следы людей, которые когда-то жили здесь и вдруг исчезли.

Светлана вернулась на кухню. Мужик всё так же храпел, уткнувшись в стол, будто мир за пределами этой комнаты его больше не касался. Она присмотрелась к нему: заношенные армейские штаны, тяжёлые ботинки, тельняшка, из-под которой выглядывал шрам — след пулевого ранения. На плечах темнели старые татуировки — знаки спецназа, память о другой жизни. Теперь от того бойца осталась только тень: расплывшееся тело, заросшее лицо, глаза, в которых давно погас огонь.

— Мужик, — громко произнесла Светлана. — Слышишь меня?

В ответ раздался ещё более мощный всхрап.

— Мужчина, вставайте, приехали, конечная! — она нарочно заговорила голосом кондуктора, резко и властно.

— Щас, щас, — пробормотал мужик и снова засопел.

Светлана едва заметно улыбнулась. Хоть какой-то прогресс.

— Мужчина? Братан? — она повысила голос.

— А чё? — наконец поднял голову бородач. Его лицо было лицом человека, который слишком долго жил на дне: широкий лоб, густая купеческая борода, в которой застряли крошки капусты, хлебные крошки, пятна масла — видимо, от рыбных консервов. Глаза смотрели мутно, будто сквозь густую пелену.

— Ты кто? — прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд на гостье.

— Друг. Твой друг, — спокойно ответила Светлана.

— Ты хозяин квартиры? — добавила она чуть позже.

— Я, — буркнул он, всё ещё не понимая, что происходит.

— Тебя Николаем зовут? — спросила она, будто проверяя, что тот кто перед ней, является тем, кого она ищет.

— Что надо? — рявкнул он, теряя терпение.

Светлана не спешила. Она смотрела на него, оценивая, прикидывая, есть ли в этом человеке хоть искра того, кем он когда-то был.

— Значит, Николай. Думать можешь? В порядок себя привести можешь?

— Зачем? — нахмурился он.

Она не собиралась обещать ему избавление от всех бед и не пыталась сотворить чудо — лишь протягивала тонкую ниточку, за которую, быть может, стоило ухватиться. Крохотный, едва уловимый шанс, хрупкий, как стекло, но всё‑таки шанс.

— У меня есть для тебя предложение, — проговорила она ровно, без лишней суеты, будто взвешивала каждое слово на невидимых весах.

Николай оторвался от стола, выпрямился, оглядел гостью с ног до головы и ухмыльнулся, качая головой:

— Какое у тебя может быть ко мне предложение? Оглянись, девочка. У меня ничего нет!

Светлана выдержала его взгляд.

— Я дам тебе пять тысяч, — сказала она чётко. — При условии, что ты сейчас приведёшь себя в адекватное состояние, чтобы меня выслушать. Согласен?

— Пять тысяч? Чтобы просто послушать? — в его голосе проскользнуло недоверие, смешанное с жадностью.

Он протянул руку — грязную, в масляных пятнах, будто только что копался в моторе.

— По рукам!

Светлана хотела было пожать её, но, увидев грязь и подозрительные жирные разводы, резко одёрнула свою руку.

— Сначала умойся!

Николай хмыкнул, обтёр ладони о штаны.

— Ну хорошо. Сейчас. Пять минут.

Он поднялся во весь рост — и этот простой жест вдруг стёр с него часть той тяжести, что давила все последнее время. Под слоем запущенности, под рыхлой полнотой, которую время и обстоятельства будто нарочно на него наложили, всё ещё прятался тот самый боец — не позабывший, не сломленный до конца.

Коренастый, крепко сбитый, с плечами, будто созданными для того, чтобы держать на себе груз — не только физический, но и моральный. В нём чувствовалась порода человека, привыкшего стоять твёрдо, даже когда земля уходит из‑под ног. Короткая стрижка, когда‑то, наверное, по уставу аккуратная, теперь выглядела чуть небрежно, но не теряла формы: дисциплина не исчезла, просто стала тише, ушла вглубь. А на висках уже серебрилась седина — не признак старости, а скорее карта прожитых лет, каждая прядь — отметка о пройденном испытании.

Даже сейчас, посреди этого хаоса, в нём угадывалась сила — не бьющая в глаза, не кричащая, а затаённая, собранная. Она не рвалась наружу, не искала повода проявиться, но была, как туго сжатая пружина: её слишком долго давили, гнули, испытывали на прочность, но она всё ещё хранила в себе энергию, готовую в любой момент распрямиться. Достаточно было лишь искры, верного слова, правильного вызова — и эта скрытая мощь могла вспыхнуть с прежней силой.

Глаза смотрели мутно, будто сквозь густую пелену — то ли от усталости, то ли от чего‑то более глубокого, что разъедало изнутри. В этом взгляде не было ни злобы, ни отчаяния, ни даже особой боли — скорее, тяжёлое, вязкое равнодушие, выработанное временем, когда слишком многое теряешь и перестаёшь цепляться за остатки. И всё же, если постараться, за этой пеленой можно было разглядеть отблеск прежнего огня — того самого, что когда‑то заставлял его идти вперёд, несмотря ни на что.

В его осанке, пусть и чуть ссутуленной от усталости, всё ещё читалась привычка держать спину прямо, не опускать головы перед трудностями. Он не пытался казаться тем, кем не был, не рисовался, не тянулся вверх, чтобы казаться внушительнее, — ему не нужно было ничего доказывать. Он просто был. И в этом спокойном, тяжёлом присутствии чувствовалось: жизнь его потрепала, но не победила. Где‑то внутри, под всеми слоями усталости, запущенности и равнодушия, всё ещё жил боец — готовый, если понадобится, снова выйти на ринг.

— Борец, наверное, — тихо пробормотала Светлана, скорее себе, чем ему. — Или рукопашник.

Через пятнадцать минут Николай вышел из ванной. Лицо было умыто, борода причёсана, одежда чуть приглажена. Запах алкоголя никуда не делся, но выглядел он уже как приличный человек.

Он остановился в дверях, посмотрел на Светлану — уже не мутным, а чуть более ясным взглядом.

— Я готов, — сказал он коротко.

Светлана сделала паузу, будто взвешивала каждое слово, прежде чем продолжить. В воздухе повисла неловкая тишина — та самая, когда один человек готов открыть карты, а другой ещё не решил, хочет ли он их видеть.

— Я пришла к тебе, чтобы озвучить предложение, — произнесла она медленно, с расстановкой, глядя прямо в глаза Николаю.

Но не успела она договорить фразу до конца, как бородач резко вскинул руку, будто отмахиваясь от её слов.

— Стоп! — рявкнул он, и голос его прозвучал неожиданно твёрдо, без прежней хмельной вялости. — Сначала пять тысяч, — процедил он, снова поднимая глаза на девушку.

Светлана не стала спорить, не стала читать мораль. Она просто достала из кармана купюру и протянула её Николаю — спокойно, без пафоса, будто это была не взятка и не подачка, а просто часть сделки.

— На.

Николай взял банкноту, на мгновение задержал взгляд на цифрах, словно проверяя, не мираж ли это. Потом резко свернул её и сунул в карман штанов — так, будто боялся, что, если промедлит, деньги исчезнут. Звук шуршащей бумаги прозвучал в тишине кухни почти оглушительно.

Он выпрямился, расправил плечи, и на миг в нём снова проглянул тот самый бывший боец — человек, привыкший держать удар и не отступать.

— Слушаю, мадам, — изобразил он лёгкий полупоклон, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Сегодня ты точно бухать не будешь, — твёрдо сказала она.

— Без бухла мне ещё хуже, — процедил он, глядя на неё с ненавистью и одновременно с какой‑то отчаянной надеждой.

Он хотел схватить бутылку, но Крестная оказалась быстрее — схватила её первой.

— Но мне это необходимо! — почти выкрикнул Николай, и в его голосе прозвучала не просто настойчивость, а отчаянная, почти болезненная потребность быть услышанным.

Каждую ночь сон настигал Николая не как отдых, а как неотвратимое возвращение в прошлое — в тот самый день, который он изо всех сил пытался оставить позади. Ему снились его погибшие сослуживцы, и среди них особенно отчётливо, с пугающей, почти осязаемой ясностью, возникал образ молодого солдатика — совсем мальчишки, которому в день гибели исполнилось девятнадцать лет.

Этот парень всегда держался чуть в стороне, не лез вперёд, но и не прятался за спинами других. В нём была какая‑то тихая, упрямая твёрдость — будто он понимал, что оказался там, где должен быть, и собирался пройти этот путь до конца, не жалуясь. Николай помнил, как тот в редкие минуты затишья доставал из нагрудного кармана потёртое письмо, бережно разворачивал его и перечитывал, будто черпая в этих строчках силы. В письме была простая, до боли знакомая история: дома у него осталась единственная старенькая мама. Она писала о будничных вещах — о том, как тяжело стало управляться с хозяйством, как скрипят половицы в старом доме, как крыша понемногу сдаёт позиции под напором дождей, и уже не держит воду, как раньше. В этих строках не было жалоб — только тихая констатация фактов, от которых у парня сжималось сердце.

И вот теперь, во снах, этот солдатик смотрел на Николая так, будто ждал от него чего‑то — не оправданий, не слов утешения, а какого‑то действия, какого‑то знака, что его жизнь, его короткая, оборвавшаяся на взлёте судьба, не была напрасной. «Ты нам должен», — повторяли все они, его сослуживцы, хором и по отдельности, и эти слова звучали не как упрёк, а как напоминание о чём‑то важном, что осталось незавершённым.

Сны были до жути реалистичными: Николай чувствовал запах сырой земли, слышал отдалённый гул, видел лица товарищей такими, какими они были в тот день — усталыми, сосредоточенными, живыми. И каждый раз, когда он просыпался, липкий холод пробегал по спине, а в груди оставалось тяжёлое, давящее чувство вины — будто он выжил случайно, по ошибке, и теперь должен сделать что‑то, чтобы оправдать это случайное спасение.

— Завтра к девяти будь по этому адресу, — она попыталась вложить в его ладонь небольшую карточку, будто передавала не кусок картона, а ключ к чему‑то важному.

— К тебе есть интерес, — добавила Крестная спокойно, без нажима, но так, что фраза прозвучала весомо. — Не просто любопытство, а реальный интерес со стороны нужных людей.

Николай хмыкнул, взгляд остался тяжёлым, будто каждое слово приходилось выдёргивать из вязкой тишины.

— Больше не воюю, — проговорил он глухо, словно отрезал. — Хватит с меня. Да и охотники за кадрами давно перестали соваться — после того случая, когда я одного с лестницы спустил, как‑то резко все энтузиазм потеряли.

Крестная не отступила, не стала спорить или уговаривать. Просто чуть наклонила голову, удерживая его взгляд, и снова протянула карточку — теперь уже не как приказ, а как приглашение, от которого можно отказаться, но лучше бы не надо.

— Эти люди — другие, — сказала она ровно. — Тут тебе не придётся ни за кого умирать. Скорее наоборот — ты сам будешь заинтересован в жизни. Поверь.

— В чудеса не верю, — отрезал он.

— И я не верю, — кивнула она. — Но верю в то, что ты ещё можешь всё вернуть. Семью. Себя.

Он взял карточку, повертел в руках, будто не понимая, что с ней делать.

— Чтобы ты сегодня выспался, посмотри мне в глаза, — тихо, но властно произнесла Крестная.

Их взгляды встретились.

— Спать, — жёстко сказала она.

И Николай рухнул на пол — не от удара, не от слабости, а потому что приказ прозвучал не снаружи, а внутри, пробившись сквозь толщу его боли и отчаяния. Тело обмякло, дыхание стало ровным.

Крестная постояла над ним минуту, потом наклонилась, поправила край тельняшки, будто укладывала спать ребёнка.

— Молодец, хоть поспишь немного, — прошептала она и вышла из квартиры.

Спустилась по лестнице, прошла мимо бабулек — те снова что‑то оживлённо обсуждали, не замечая ничего вокруг. А может, делали вид, что не замечают. Светлана скользнула в тёмный проём двери микроавтобуса, и машина бесшумно тронулась с места.

В квартире на третьем этаже Николай спал — впервые за долгие месяцы без кошмаров.

Глава 5

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

8.58. Москва, офис компании «КОНСАЛТИНГ ЭЙЧАР ЭНД ИНЖИНИРИНГ»

Сонный утренний дворик, ещё не успевший проснуться от городской суеты, вдруг взорвался рёвом мотоцикла. Звук прокатился между домами, спугнул голубей с карнизов и заставил дворника у соседнего подъезда недовольно покоситься в сторону шума.

Возле небольшого старенького здания мотоцикл резко остановился. Мотоциклист заглушил мотор, слез на землю, снял шлем, аккуратно повесил его на рукоять руля. И только потом направился к входу.

Казалось бы, это совсем неприметное здание — скромное, чуть обветшалое, с фасадом, хранящим отпечатки времени: местами облупившаяся краска, едва заметные трещины, будто шрамы от долгих лет службы. Оно словно старалось не привлекать к себе лишнего внимания, прячась в тени более высоких и броских соседей, и прохожий мог бы скользнуть по нему равнодушным взглядом, решив, что внутри — обычный, ничем не примечательный офис.

Но стоило лишь переступить порог, как реальность будто переворачивалась с ног на голову. За старой дверью открывалось неожиданно просторное пространство холла, наполненное светом до самых дальних уголков. Свет лился отовсюду: из высоких окон, сквозь которые пробивались солнечные лучи, из изящных встроенных светильников, мягко очерчивающих контуры помещения, из сияющих глянцевых поверхностей, умножающих каждый отблеск. Он не просто освещал холл — он словно наполнял его жизнью, делал воздух прозрачным и лёгким.

На стенах, словно огромные окна в мир, висели большие экраны телевизоров. Они показывали разные новостные каналы со всего света — кадры сменяли друг друга, создавая бесконечный калейдоскоп событий: репортажи с площадей далёких городов, прямые включения с мест происшествий, спокойные студийные эфиры. Это было похоже на пульсирующее сердце планеты, биение которого ощущалось прямо здесь, в этом холле. Экраны будто напоминали каждому входящему: здесь следят за всем, что происходит в мире, здесь понимают цену информации, здесь знают, что время не стоит на месте.

Стены холла были украшены дорогими современными панелями — строгими, лаконичными, но в то же время изысканными. Их поверхность переливалась едва уловимыми оттенками, играя со светом, то становясь почти зеркальной, то приглушая блеск до мягкого сияния. Всё вокруг блестело и сияло: полированный камень пола отражал свет, металлические детали фурнитуры ловили солнечные зайчики, стеклянные перегородки искрились, словно покрытые утренней росой.

И в этом сиянии, в этом безупречном порядке и продуманной роскоши чувствовалась не показная пышность, а уверенность, сила, статус. Это действительно была серьёзная, богатая контора — место, где принимают важные решения, где каждая деталь говорит о внимании к делу и уважении к тем, кто сюда приходит. Контраст между скромным, почти застенчивым фасадом и роскошным, наполненным светом интерьером создавал особое впечатление: будто за неприметной оболочкой скрывалась настоящая ценность, которую открывают только тем, кто готов заглянуть глубже.

В стороне от входа, словно на своём стратегическом посту, располагался внушительный офисный стол, а за ним сидела молодая девушка — миловидная, собранная, излучающая спокойную уверенность. Её волосы были уложены с особой тщательностью: каждая прядь лежала на своём месте, но при этом в причёске угадывалась лёгкая, едва уловимая небрежность — будто она сознательно оставила этот маленький штрих, чтобы показать: да, здесь ценят порядок и безупречность, но не собираются тратить драгоценные минуты на погоню за совершенством в мелочах.

Девушке на вид было лет двадцать — двадцать пять. В её облике сочетались юность и собранность, лёгкая непринуждённость и деловая хватка. Стройная, подтянутая фигура выдавала любовь к спорту: в каждом движении чувствовалась энергия, но без суеты — будто она привыкла держать себя в тонусе не ради чужого взгляда, а ради собственной эффективности.

На ней была белая блузка — простая на первый взгляд, но безупречно сидящая. Она мягко облегала фигуру, подчёркивая естественные линии, а чуть расстёгнутые верхние пуговицы добавляли образу непринуждённости: не вызывающей, а скорее расслабленной, будто девушка сознательно выбрала баланс между строгостью дресс‑кода и личным комфортом. Декольте не кричало о себе, но ненавязчиво притягивало взгляд, становясь частью её уверенного, спокойного обаяния.

Тонкая шея казалась особенно изящной из‑за лаконичной золотой цепочки с небольшой подвеской — скромное, но выразительное украшение, которое не спорило с образом, а лишь деликатно его дополняло.

За столом, где плоский экран монитора был чуть отодвинут в сторону — чтобы не загораживать обзор и не мешать видеть входящих, — девушка быстро и уверенно набирала текст. Её тонкие пальцы порхали над клавиатурой, а длинные белые ногти, аккуратные и ухоженные, лишь подчёркивали эту лёгкость движений. В них не было нарочитой броскости — скорее, это была часть её стиля: следить за деталями, но не позволять им становиться центром внимания.

Лёгкая улыбка едва трогала её губы — будто она вела переписку с кем‑то приятным или только что прочла что‑то, вызвавшее у неё внутренний отклик. Эта улыбка не была дежурной: в ней чувствовалась искренность, теплота, но без излишней открытости — словно девушка умела оставаться дружелюбной, не теряя профессиональной дистанции.

В ней ощущался особый тип уверенности — не напористой, а спокойной, выстроенной на понимании своих задач и умении с ними справляться. Она выглядела как человек, который знает, что делает, и делает это с удовольствием, не превращая работу в тяжёлую повинность и не теряя при этом ни капли собранности.

— Доброе утро, — спокойно произнёс Николай, стараясь стряхнуть с себя остатки уличного ветра и грохота мотора.

— Доброе утро! Проходите в четвёртый кабинет, вас ждут, — улыбнулась девушка, будто каждый день тут появлялись такие вот суровые типы на мотоциклах.

Николай прошёл по длинному, ярко освещённому коридору. В воздухе витал запах новизны — так пах недавно открытый офис и свежий сваренный кофе. Дверь с табличкой «4» он нашёл без труда. Толкнул, вошёл.

Внутри кипела жизнь.

Юноша в очках что-то горячо доказывал брюнетке, размахивая руками так, будто от этого зависела судьба мира.

В кресле сидел мужчина средних лет, лениво листая газету из разряда жёлтой прессы.

У кофемашины хлопотал седой мужчина лет пятидесяти — будто не просто готовил напиток, а проводил какой‑то тонкий, едва уловимый ритуал. Его волосы были взъерошены, словно он то и дело запускал в них пальцы, размышляя над очередной головоломкой, а слегка помятый пиджак и накинутый поверх него старый лабораторный халат создавали образ человека, для которого удобство и работа важнее внешнего лоска. Халат, потрёпанный и выцветший, хранил на себе следы долгих лет службы: тут и там виднелись едва заметные пятна, будто от пролитых реактивов или чернил, — словно летопись бессонных ночей и напряжённых поисков.

Приготовив себе чашечку кофе, мужчина на пару секунд замер, будто прислушиваясь к себе и к миру вокруг. Его лицо на мгновение застыло в особой сосредоточенности: он вздул щёки, слегка выпучил глаза — словно вёл напряжённый внутренний диалог, спорил сам с собой, взвешивая аргументы и отыскивая единственно верное решение. В этот момент он напоминал учёного, который балансирует на грани озарения: ещё чуть‑чуть — и пазл сложится, и всё встанет на свои места.

Одной рукой он крепко держал чашку, будто она была не просто сосудом с горячим напитком, а своего рода якорем, помогающим удержаться в бурном потоке мыслей. Другой рукой он то и дело делал короткие, порывистые жесты — будто расставлял невидимые фигуры на шахматной доске или очерчивал контуры ещё не сформулированной идеи. Эти движения были не хаотичными, а подчинёнными внутренней логике, словно он визуализировал свои рассуждения прямо в воздухе.

Выглядел он так, будто не спал уже не одну ночь: в чертах лица читалась усталость, в глазах — лёгкая краснота, а в осанке — напряжение долгих часов напряжённой работы. Но в этом образе не было ни отчаяния, ни изнеможения. Напротив, в нём чувствовалась упрямая решимость: он не собирался сдаваться, не собирался опускать руки, даже если усталость тянула вниз. В нём жила та самая внутренняя искра, которая заставляет идти вперёд вопреки всему, — искра человека, одержимого своим делом и верящего, что следующая чашка кофе, следующий жест, следующая мысль могут стать ключом к разгадке.

— Добрый день! — громко, чтобы перекрыть общий гул, произнёс Николай.

— Ну, все в сборе, — мужчина в кресле отложил газету, поднялся и подошёл к столу. — Предлагаю, коллеги, начать.

— Мне кто-нибудь расскажет, что я здесь делаю? — Николай данную фразу произнес так громко, что в комнате повисла тишина. Все разом обернулись на него, будто только сейчас заметили, что он вообще здесь.